Яд и Жасмин.

Вечер опустился на город тяжёлым, влажным покрывалом. В номере отеля, ставшем местом их тайных встреч, царил полумрак, разбавленный лишь светом уличных фонарей, сочившимся сквозь незадёрнутые шторы. Эмма стояла у окна, спиной к Робину, и её силуэт в тонком шёлковом халате казался почти призрачным. - Я больше так не могу, Робин. Он сидел на краю постели, всё ещё полураздетый, с расстёгнутой рубашкой и спутанными волосами. При её словах он поднял голову, и в его глазах мелькнула тревога, та самая, знакомая, предсказуемая. - О чём ты? Эмма медленно обернулась. Её лицо было спокойным, почти печальным, но в зелёных глазах горел холодный, расчётливый огонь, которого он никогда не замечал. - Я устала быть твоей любовницей. Устала прятаться. Устала делить тебя с ней. - Она подошла ближе, и её босые ступни бесшумно ступали по ковру. - Ты говоришь, что любишь меня. Что она тебе чужая. Что твой брак фикция. Но на деле ты каждую ночь возвращаешься к ней. В вашу общую постель. В ваш общий дом. А я остаюсь здесь. Одна. Ждать. - Эмма... - Нет. - Она остановила его жестом, и её голос прозвучал твёрже. - Я не прошу тебя уйти от неё немедленно. Я просто ставлю точку. Либо ты подаёшь на развод, либо между нами всё кончено. Выбирай. Сейчас. Тишина, повисшая в номере, была почти осязаемой. Робин смотрел на неё, и его лицо такое знакомое, такое предсказуемое, отражало всю ту бурю, что творилась внутри. Страх. Неуверенность. И где-то глубоко та самая слабость, которую Эмма разглядела в нём с первого взгляда. - Ты не понимаешь, - прошептал он наконец. - Развод... это не просто документы. Это репутация. Карьера. Совет директоров. Её компания... - Её компания, - повторила Эмма, и в её голосе прозвучала горечь. - Вот о чём ты думаешь. Не обо мне. Не о нас. О ней. Всегда о ней. - Она отвернулась, и её плечи дрогнули, идеально рассчитанный жест. - Уходи, Робин. И не возвращайся, пока не примешь решение. Я не буду ждать вечно. Она не спала в ту ночь. Сидела у окна, пила вино, смотрела на огни города и ждала. Телефон молчал. Но она знала: он сломается. Они всегда ломаются. Неделя, что последовала за этим разговором, стала для Робина адом. Эмма видела его иногда рядом с офисом, когда он приезжал за Реджиной. Осунувшееся лицо. Тёмные круги под глазами. Рассеянный взгляд, который он прятал от жены, но не мог спрятать от неё. Он страдал. Метался. И Эмма наблюдала за этим с холодным, почти научным интересом. Каждое сообщение от него, а он писал их десятками, она оставляла непрочитанным. Каждый звонок без ответа. Тишина делает боль невыносимее. Тишина заставляет принимать решения. Реджина за эту неделю стала резче, чем обычно. Она срывалась на подчинённых, отменяла встречи, и Эмма несколько раз ловила её взгляд затравленный, непонимающий. Она ещё не знала, что её брак доживает последние дни. Но чувствовала. Чувствовала, как земля уходит из-под ног. А потом, спустя неделю, телефон Эммы зазвонил поздно вечером. Она ответила не сразу, выдержала три гудка. - Я подал документы. - Голос Робина прозвучал глухо, надтреснуто, как у человека, который только что пережил ампутацию. - Сегодня. Она ещё не знает. Но завтра бумаги будут у неё на столе. Эмма закрыла глаза. Внутри неё разлилось что-то тёплое, сладкое, почти наркотическое. Не любовь. Не жалость. Торжество. - Ты принял правильное решение, - произнесла она мягко, и её голос был бархатным, обволакивающим. - Я горжусь тобой. Завтра мы увидимся. Она положила трубку и подошла к окну. Ночной город мерцал внизу, как россыпь драгоценных камней. Где-то там, в своём пустом особняке, сидела Реджина Миллс, ещё не зная, что завтра её мир рухнет. Где-то там Зелина, влюблённая и слепая, пересматривала их совместные фото. А где-то Робин, только что подписавший приговор своей семье, наливал себе виски дрожащей рукой. Эмма улыбнулась и коснулась пальцами холодного стекла. Засосы спали до конца, наконец-то. Кожа на ключицах снова стала чистой, гладкой, безупречной, и Эмма позволила себе сегодня то, чего была лишена всё это время. Она надела элегантное шёлковое платье броское, глубокого изумрудного цвета, которое струилось по её телу, как жидкий драгоценный камень. Разрез на бедре был высоким, достаточно, чтобы оставлять простор воображению, но не переходить грань откровенной вульгарности. Платье, которое можно было снять одним движением. Платье триумфа. Платье горечи. Платье отчаяния. В этом платье она будет успокаивать сломленную Реджину Миллс. Она стояла на высоких шпильках в приёмной, держа в руках стакан с кофе, двойной эспрессо, без сахара, обжигающий. Ровно такой, какой нужно. На столе Реджины уже лежали документы, которые утром принесла Катарина с поста охраны. Плотный конверт из адвокатской конторы. Документы на развод. Эмма бросила на них короткий взгляд и усмехнулась. Трус. Робин оказался даже большим трусом, чем она предполагала. Он не смог поговорить с женой накануне вечером, не смог посмотреть ей в глаза, просто прислал бумаги, как присылают счета за коммунальные услуги. Сделал это втихую, за её спиной, трусливо и мелко. В коридоре послышался знакомый цокот каблуков. Эмма повернулась и встретила Реджину, идущую к ней навстречу. Та выглядела немного уставшей, лёгкие тени под глазами, чуть более резкая линия губ, но всё такой же властной, всё такой же обаятельной. Королевская осанка, безупречный серый костюм, волосы убраны в строгий пучок. Она подошла и, даже не удостоив Эмму взглядом, выхватила стакан с кофе из её рук. - Доброе утро, миссис Миллс, - произнесла Эмма, но Реджина уже прошла в кабинет. Эмма последовала за ней. Бесшумно. Как тень. Она вошла в кабинет и остановилась у двери, наблюдая. Реджина поставила кофе на стол и только тогда заметила конверт. Её пальцы замерли на полпути к клавиатуре. Взгляд скользнул по логотипу адвокатской конторы и застыл. - Что-то ещё, мисс Свон? Голос прозвучал ровно, но Эмма уловила в нём ту самую ноту натянутую, как струна перед разрывом. - Нет, - ответила она тихо. - Просто хотела убедиться, что у вас всё в порядке. Реджина наконец подняла на неё глаза. В них плескалось что-то тёмное предчувствие, подозрение, та самая женская интуиция, которая кричит громче любых слов. - В порядке? - переспросила она. - А почему что-то должно быть не в порядке? - Не знаю. - Эмма чуть пожала плечами, и её шёлковое платье скользнуло по бёдрам. - Просто сегодня... странное утро. Вы выглядите уставшей. И этот конверт... Реджина перевела взгляд на конверт. Медленно, словно преодолевая сопротивление воды, она взяла его в руки. Разорвала плотную бумагу. Достала документы. Эмма стояла и смотрела. Она видела, как Реджина читает. Как её глаза скользят по строчкам, сначала быстро, потом медленнее, потом замирают на одной точке. Как её пальцы, держащие бумагу, начинают дрожать. Как кровь отливает от её лица, оставляя бледность, которую не скроет никакой тональный крем. Как её губы приоткрываются, но не издают ни звука. Это было прекрасно. Болезненно прекрасно. Смотреть, как самая сильная женщина, которую она когда-либо знала, разбивается вдребезги молча, не проронив ни слезинки. - Вам плохо? - спросила Эмма и сделала шаг вперёд. - Миссис Миллс? Реджина? Она впервые назвала её по имени. Просто. Без титулов. Без субординации. И это прозвучало интимнее любого прикосновения. Реджина медленно, словно в тумане, опустилась в кресло. Её движения были чужими, механическими, так двигаются люди, у которых земля только что ушла из-под ног. Эмма закрыла за собой дверь. Она прошла к шкафу у стены туда, где за стеклянной дверцей стояла уже открытая бутылка красного вина. Реджина попивала вечерами, пытаясь успокоиться, пытаясь забыться, Эмма знала это, потому что замечала, как уровень жидкости в бутылке понижался день ото дня. Она плеснула вино в чистый бокал и вернулась к столу. Протянула бокал Реджине. Та взяла его дрожащей рукой. Пальцы, обычно такие уверенные, сейчас подрагивали, и рубиновая жидкость колебалась в такт её дыханию. - Что случилось? Эмма присела на корточки перед ней одним плавным, кошачьим движением, и шёлковое платье скользнуло вверх, открывая бедро. Она не поправила его. Пусть видит. - Мой муж... он... - Погиб? - спросила Эмма, глядя прямо в пронзительные, полные слёз глаза. - Нет. Боже, нет. - Тогда не о чем беспокоиться. Эмма похлопала её по коленке легонько, почти по-сестрински, и от этого прикосновения по телу Реджины пробежал электрический разряд. Затем она поднялась, обошла кресло сзади и положила руки на плечи начальницы. Ладони скользнули под пиджак, нащупывая тонкий шёлк блузы, и начали массировать нежно и грубо одновременно, успокаивающе и разрушительно. Реджина прикрыла глаза. Её плечи дрогнули, и из-под опущенных ресниц хлынули горькие, жгучие слёзы, те самые, которые она сдерживала всё утро, весь вчерашний вечер, всю свою жизнь. Сейчас, в этом кабинете, перед этой женщиной, она снимала с себя абсолютно все маски. Эмма видела это. Видела и усмехалась беззвучно, торжествующе. Её пальцы сильнее сжали плечи Реджины. - Тише, - наклонилась она к самому уху, и её губы почти касались нежной кожи. Горячее дыхание обожгло мочку. - Расслабься. Всё будет хорошо. Она шептала это уже в шею, обдавая теплом чувствительную кожу, и по всему телу Реджины пошли мурашки острые, неконтролируемые, предательские. Эмма чувствовала их под своими пальцами, видела, как дрогнули плечи, как запрокинулась голова. И вдруг Реджина резко повернула голову. Распахнула глаза. Эмма замерла. В этих чёрных, бездонных глазах она увидела столько всего, что на мгновение, лишь на долю секунды, сама чуть не отшатнулась. Боль. Отчаяние. Ярость. И голод тот самый, глубинный, животный голод, который нельзя спутать ни с чем. Голод, который Реджина Миллс подавляла в себе так долго, что он прорвался наружу с разрушительной силой. Реджина смотрела ей в глаза. Вечность. Бесконечность. Затем её взгляд упал на губы Эммы припухшие, с алой помадой, той самой, которую она столько раз приказывала снять. И в чистом, абсолютном безумии она их поцеловала. Жадно. Грубо. Смакуя каждый момент, будто это был последний глоток воздуха перед тем, как уйти под воду. Она встала, не разрывая поцелуя, и притянула блондинку ближе, одну ладонь положив на талию, другую запутав в платиновых волосах. Эмма ответила на поцелуй не сразу, но когда ответила это было подобно взрыву. Их губы двигались в унисон, зубы сталкивались, дыхание смешивалось. Вкус красного вина на языке Реджины смешивался с алой помадой на губах Эммы. Это было не просто физическое столкновение, это была дуэль. Каждая пыталась взять верх. Каждая пыталась подчинить. И обе проигрывали. Но Эмма отпрянула. Резко. Как от ожога. Её ладони упёрлись в плечи Реджины и оттолкнули, не грубо, но достаточно, чтобы между ними возникло расстояние. Дыхание сбилось, грудь вздымалась, и в зелёных глазах на мгновение мелькнуло то, чего она никогда не позволяла себе показывать, растерянность. В её холодный, издевательский план не входило это. Не входило целовать своего врага. Женщину, которую она должна была ненавидеть больше всего на свете. Дочь женщины, упекшей её за решётку. Наследницу проклятой фамилии. Она не хотела её целовать. Не должна была. Но эти руки, только что сжимавшие её талию, отчаянные. Эти глаза беззащитные, полные боли и голода. Эта боль, которую Реджина так долго прятала и которая вдруг выплеснулась наружу, всё это притягивало Эмму с той неумолимой, тёмной силой, перед которой она не могла устоять. И она поддалась. Она, Эмма Свон, которая три года не чувствовала ничего, кроме ненависти, сейчас чувствовала. И это чувство ей не принадлежало. Оно было чужим, опасным, разрушительным. И оно грозило разрушить всё. Реджина одёрнула руки, будто сама тональность реальности только начала возвращаться к ним обеим. Она отступила на шаг, потом на другой. Её пальцы, ещё секунду назад запутанные в платиновых волосах, теперь прижались к собственным губам, тем самым, которые только что целовали. Эмма отошла к окну. Её каблуки отстучали по паркету дробь, которая прозвучала как ритм сбившегося сердца. Она остановилась, глядя на городской пейзаж, но не видела ничего, ни машин, ни неба, ни солнца. Только отражение в стекле: две женщины в дорогом кабинете, разделённые несколькими метрами и целой пропастью. Помада была размазана по её губам алая полоса, которая тянулась к уголку рта, как шрам. Такая же помада на губах Реджины. Улика, которую невозможно было спрятать. Реджина оттирала губы. Медленно, методично, почти яростно, тыльной стороной ладони, затем салфеткой, которую схватила со стола. Она пыталась стереть этот поцелуй. Пыталась забыть минутную слабость. Но алый след всё ещё оставался, въевшийся, как клеймо. - Мисс Свон. - Голос её прозвучал глухо, надтреснуто, но в нём уже звенел металл. Тот самый, которым она отдавала приказы и подписывала приговоры. - Убирайтесь из моего кабинета. Эмма не обернулась сразу. Она всё ещё смотрела в окно, и её спина была прямой, напряжённой. - Реджина... - Миссис Миллс. - Реджина почти выплюнула это слово. - Для вас я миссис Миллс. И я не повторяю дважды. Эмма медленно повернулась. Её лицо снова было маской, спокойной, почти невозмутимой, но помада, размазанная по губам, кричала громче любых слов. - Как скажете, - произнесла она ровно и направилась к двери. - И приведите себя в порядок, - бросила Реджина ей в спину. - Вы выглядите непристойно. Эмма остановилась у двери. Её пальцы легли на ручку, но она не повернула её сразу. Обернулась через плечо. - Вы тоже, миссис Миллс. - Её взгляд скользнул по алым разводам на губах начальницы. - Особенно вот здесь. Она вышла, прикрыв за собой дверь с тихим, почти издевательским щелчком. В коридоре Эмма прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Дыхание всё ещё было сбитым. Сердце колотилось где-то в горле. Она коснулась своих губ кончиками пальцев, они горели. Вкус красного вина и Реджины Миллс всё ещё чувствовался на языке. Она не хотела этого. Не планировала. Но теперь, когда это случилось, она знала: назад дороги нет. Что-то сдвинулось. Что-то изменилось. И она ещё не понимала, что именно, но это понимание пугало её больше, чем три года тюрьмы. Она пришла сломать Реджину Миллс. Но кто-то сломался сам. А за дверью Реджина стояла, облокотившись о стол, и смотрела на свои дрожащие пальцы. На губах всё ещё горел чужой поцелуй. И она ненавидела Эмму Свон ещё сильнее, чем прежде. За то, что та увидела её слабость. За то, что та ответила на поцелуй. За то, что ей понравилось. И за то, что она уже хотела продолжения.