Яд и Жасмин.

Утро следующего дня началось так же, как и все предыдущие. Эмма стояла, облокотившись на стену, в неизменно шикарном платье, сегодня глубокого винного цвета, которое облегало бёдра и струилось до середины икры, и держала в руках стаканчик с кофе. Двойной эспрессо, без сахара, обжигающий. Ровно такой, как любила Реджина. Она знала её привычки досконально. Знала, в котором часу она приходит. Знала, какой кофе она пьёт. Знала, как она выглядит, когда только просыпается, и как она выглядит, когда кончает. Она знала о Реджине Миллс больше, чем кто-либо другой. И это знание теперь жгло её изнутри. Сегодня был день. День, когда она планировала снять маску. Когда хотела пригласить их всех, Реджину, Зелину, Робина и выложить на стол все карты. Доказательства его хищений. Скриншоты переписок. Признания, записанные на диктофон. Она хотела видеть, как рухнет их мир. Как Зелина узнает, что её возлюбленная спала с её зятем. Как Реджина узнает, что женщина, которой она доверила своё тело и свои тайны, была врагом с самого начала. Это должно было стать триумфом. Сладчайшей точкой в трёхлетней войне. Но что-то изменилось. Реджина появилась в коридоре ровно в девять, но сегодня её шаги были другими быстрыми, рваными, почти агрессивными. Она не выхватила стакан из рук Эммы, как обычно. Она остановилась в шаге от неё и впервые за долгое время посмотрела прямо в глаза. Без маски. Без притворства. В её чёрных глазах плескалась буря страх, подозрение, отчаяние. - Что ты задумала? Голос прозвучал резко, требовательно. Не вопрос, допрос. - Доброе утро, миссис Миллс, - спокойно ответила Эмма, протягивая ей кофе. - Я не совсем понимаю, о чём вы. Реджина не взяла стакан. Она схватила Эмму за запястье сильно, до побелевших костяшек, и оттащила её в кабинет, подальше от посторонних глаз. - Не играй со мной, Свон. Я чувствую. Я чувствую, что ты что-то задумала. Что-то... страшное. Я не спала всю ночь. Я не могла есть. Я не могу работать. Я смотрю на тебя и вижу, что ты что-то скрываешь. Её голос дрогнул на последнем слове. Она отпустила запястье Эммы, но не отступила. Они стояли близко. Очень близко. Так близко, что Эмма чувствовала запах её духов жасмин и сандал, и от этого запаха у неё, как всегда, перехватывало дыхание. - Я не знаю, кто ты такая, - продолжила Реджина, и её голос стал тише, но от этого только опаснее. - Я не знаю, откуда ты взялась и зачем ты здесь. Но я знаю, что ты не та, за кого себя выдаёшь. Слишком много совпадений. Слишком много странностей. Сначала ты появляешься в моей жизни. Потом мой муж подаёт на развод. Потом ты втираешься в доверие к моей сестре. Ко мне. Ты везде. Ты повсюду. Ты как... Она запнулась, подбирая слово. - Как проклятие, - закончила за неё Эмма. Её голос прозвучал ровно, но где-то в глубине зрачков промелькнуло что-то, чего Реджина не заметила. Боль. Настоящая, живая, пульсирующая боль. - Ты это хотела сказать? - Я хотела сказать хватит. - Реджина шагнула ещё ближе, и теперь их разделяли лишь сантиметры. - Что бы ты ни задумала прекрати. Я не знаю, что ты планируешь, но прекрати это. Пока не поздно. Пока... пока никто не пострадал. Эмма смотрела на неё. На эту женщину, которая стояла перед ней, сильная, властная, но в то же время до дрожи уязвимая. Которая чувствовала угрозу, но не знала, откуда она исходит. Которая пыталась защитить свою семью, даже не подозревая, что враг уже внутри. И что-то в груди Эммы сжалось. Сильно. До боли. До подступивших к горлу слёз. - Я не собираюсь никому причинять вред, - произнесла она, и это была ложь. И правда. И то, и другое одновременно. - По крайней мере, не так, как ты думаешь. - Тогда что ты собираешься делать? - Реджина не отступала. - Что за «прощальный вечер»? Почему ты сказала, что уедешь? Куда? Зачем? Кто ты такая, чёрт возьми?! Эмма молчала. Она смотрела в эти чёрные глаза и видела в них отражение собственной души, такой же тёмной, такой же израненной, такой же одинокой. Реджина Миллс не была похожа на свою мать. Она была другой. Она была женщиной, которая много страдала и продолжала страдать. Которая потеряла мужа, но не сломалась. Которая боялась, но не показывала этого. Которая стояла сейчас перед Эммой и требовала ответа, хотя сама была на грани срыва. И Эмма вдруг поняла: она не может. Не может сегодня. Не может довести свой план до конца. Не может смотреть, как эта женщина, которая доверила ей своё тело и свои стоны, своё «я твоя», узнает, что всё это было ложью. По крайней мере, не сейчас. Не так. - Сегодня ничего не будет, - произнесла она тихо, и её голос дрогнул. - Я отменяю вечер. Мне нужно уехать. Всего на несколько дней. В другой город. Мне нужно... подумать. Реджина замерла. Что-то в лице Эммы какая-то тень, какая-то трещина в броне заставило её отступить. - Ты плачешь, - сказала она, и в её голосе не было ни насмешки, ни торжества. Только удивление. - Ты правда плачешь. Эмма коснулась своей щеки. Пальцы стали влажными. Она даже не заметила, когда начала плакать. Смахнула слёзы резким, почти грубым движением, но они текли снова. - Я приду на совещание позже, - солгала она. - Если смогу. И ушла. Быстро, почти бегом, оставляя Реджину стоять в кабинете с нетронутым стаканом кофе в руке и с выражением полного, абсолютного непонимания на лице. В своём кабинете Эмма закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Дыхание сбилось. Сердце колотилось где-то в горле. Она достала телефон и набрала номер Робина. - Эмма? - его голос прозвучал удивлённо и радостно одновременно. - Ты звонишь! Я пытался дозвониться до тебя всё время... - Послушай, - перебила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Я уезжаю. Сегодня. В другой город. Я вернусь, когда буду готова. - Что? Почему? Что случилось? Эмма... - Ничего не случилось. Просто... так надо. Ты будешь ждать меня? - Конечно! - он почти выкрикнул это. - Я буду ждать. Я всегда буду ждать. Ты же знаешь. - Хорошо. - Она закрыла глаза. - Я позвоню, когда вернусь. И отключилась. Затем открыла чат с Зелиной и набрала короткое сообщение: «Ужин отменяется. Не приезжайте. Я уехала на несколько дней. Позвоню, когда вернусь. Прости». Отправила. Выключила телефон. А потом встала, взяла сумочку и вышла из офиса. По дороге домой она заехала в магазин. Купила бутылку красного вина, терпкого, горьковатого, поднялась в свою квартиру и плотно закрыла за собой дверь. Шторы задёрнуты. Телефон выключен и брошен на диван. Весь мир остался где-то там, за стенами этой комнаты. Она налила первый бокал. Выпила залпом, не чувствуя вкуса. Второй. Третий. Вино согревало горло, но холод внутри не становился меньше. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в одну точку. Перед глазами стояло лицо Реджины заплаканное, голодное, преданное. «Я твоя». Как она могла? Как она могла так поступить? Она, которая поклялась уничтожить эту семью, теперь сидела здесь и пила вино, потому что не могла заставить себя сделать последний шаг. Где-то в другой части города Реджина мерила шагами кабинет. Она не могла работать. Не могла сосредоточиться. Перед глазами стояло лицо Эммы, заплаканное, бледное, с этой странной, почти испуганной улыбкой. «Сегодня ничего не будет». Что это значило? Что она задумала? И почему она плакала? Реджина снова и снова набирала номер, но телефон Эммы был выключен. Она оставила три сообщения. Пять. Десять. Зелина звонила каждые пятнадцать минут. Её голосовые сообщения становились всё более тревожными: «Эмма, пожалуйста, ответь. Я не понимаю, что случилось. Ты сказала, что мы сегодня увидимся. Ты сказала, что расскажешь что-то важное. Почему ты уехала? Я волнуюсь. Пожалуйста, просто дай знать, что ты в порядке». К вечеру она уже не звонила, она приехала к офису и сидела в машине, глядя на тёмные окна четвёртого этажа, и её рыжие волосы в свете уличных фонарей казались потухшим костром. А Эмма сидела в темноте и пила. Вино закончилось, когда за окном уже стемнело. Она поставила пустую бутылку на пол и откинулась на спинку дивана. Алкоголь не помог. Он никогда не помогал. Но хотя бы притупил эту острую, пульсирующую боль где-то в груди. Она не пошла на совещание. Не ответила ни на один звонок. Не открыла ни одно сообщение. Она просто исчезла. Потому что не могла. Не могла смотреть им в глаза. Не могла довести свой план до конца, но и не могла отменить его навсегда. Не могла простить, но и ненавидеть больше не могла. Она застряла где-то посередине между местью и любовью, между правдой и ложью, между прошлым и будущим. А телефон на диване всё мигал и мигал уведомлениями. Реджина: «Где ты?» Зелина: «Пожалуйста, ответь». Робин: «Я волнуюсь». Они все волновались. Они все искали её. Но ни один из них не знал, кто она на самом деле. И она сама, кажется, тоже перестала это понимать. Квартира тонула в темноте, лишь уличные фонари за окном бросали на пол длинные, бледные полосы света. Эмма сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку. Бутылка вина давно опустела. Вторая, начатая час назад, стояла на журнальном столике, и рубиновая жидкость в бокале почти не убывала, она просто держала его в руке, забывая пить. Слёзы текли по щекам сами, беззвучно, оставляя мокрые дорожки на коже и высыхая, чтобы тут же смениться новыми. Она не вытирала их. Она даже не замечала. В дверь постучали. Эмма вздрогнула. Сначала не поверила. Потом стук повторился, настойчивый, быстрый, полный тревоги. Она медленно, как во сне, поднялась с дивана и подошла к двери. Глянула в глазок. За дверью стояли они. Зелина заплаканная, с размазанной тушью, в помятом пальто, явно накинутом второпях. И Реджина прямая, напряжённая, с побелевшими от холода губами и таким выражением лица, будто она готова была убить любого, кто посмеет тронуть её семью. Или Эмму. Она и сама, кажется, не знала. Эмма открыла дверь. - Боже мой, Эмма! - Зелина бросилась к ней, обхватила руками, прижала к себе. - Ты жива! Ты цела! Мы не могли дозвониться, ты выключила телефон, мы думали... я думала... Она всхлипнула, уткнувшись лицом в плечо Эммы. Та стояла, не двигаясь, чувствуя, как чужие руки сжимают её слишком сильно, слишком отчаянно. Запах ванили окутал её, и на мгновение она прикрыла глаза. За спиной Зелины стояла Реджина. Она не бросилась обниматься. Она просто смотрела. На заплаканное лицо Эммы, на пустую бутылку вина, видневшуюся в глубине квартиры, на то, как дрожат её руки. И в её чёрных глазах боролись ярость и что-то ещё то, что она сама отказывалась признавать. - Ты нас напугала, - произнесла она наконец, и её голос прозвучал глухо. - Ты исчезла. Не пришла на совещание. Не отвечала на звонки. Зелина чуть с ума не сошла. - Простите, - прошептала Эмма. Голос её был сиплым, надтреснутым. - Простите. Я просто... я не могла. Зелина отстранилась, заглянула ей в лицо и решительно покачала головой. - Мы тебя не оставим. Я тебя не оставлю. Ты слышишь? - Она повернулась к Реджине. - Редж, скажи ей. Мы останемся здесь. Сегодня. На ночь. Пока ей не станет лучше. Реджина на мгновение замерла. Эмма видела, как её пальцы сжались на ремешке сумочки. Как она перевела взгляд с сестры на Эмму и обратно. Как что-то в ней боролось ревность, подозрение, нежелание оставаться в одной квартире с женщиной, которую она пыталась ненавидеть и не могла. - Хорошо, - произнесла она наконец. - Мы останемся. Зелина тут же принялась за дело. Она усадила Эмму обратно на диван, сбегала на кухню, нашла чай, поставила чайник. Реджина тем временем стояла у окна, скрестив руки на груди, и молча наблюдала. Она не знала, куда девать себя в этой маленькой гостиной, и её присутствие ощущалось почти физически тяжёлое, напряжённое, полное невысказанных слов. Зелина вернулась с тремя чашками чая и принесла из кухни ещё одну бутылку вина ту, что нашла в шкафу. Она села рядом с Эммой, обняла её за плечи и заговорила легко, щебечуще, пытаясь заполнить тишину. - Помнишь, как мы познакомились? В том ресторане? Ты была такая загадочная, я даже испугалась. И первое сообщение, которое ты мне написала... Я до сих пор его помню. Эмма слабо улыбнулась. Она помнила. Она помнила каждое слово той переписки, каждую секунду их первой встречи, каждый поцелуй. И помнила, зачем всё это делала. Реджина, сидевшая в кресле напротив, смотрела на них. На то, как Зелина гладит Эмму по плечу, как поправляет ей волосы, как целует в висок. И её пальцы сжимали чашку всё крепче. Она не говорила ни слова, но Эмма чувствовала этот взгляд кожей. Жгучий. Ревнивый. Голодный. - Ты бы видела её на работе, - вдруг произнесла Реджина, и её голос прозвучал слишком ровно, слишком контролируемо. - Она всегда такая... собранная. Никогда не показывает слабости. А тут смотри, на что похожа. Зелина рассмеялась. - Она человек, Редж. Ей тоже бывает больно. И я рада, что мы здесь. Эмма подняла глаза на Реджину. Их взгляды встретились. И в этом безмолвном обмене было больше слов, чем во всех разговорах этого вечера. «Я знаю, кто ты», - говорили чёрные глаза. «Я тоже знаю, кто ты», - отвечали зелёные. И ни одна из них не знала, что с этим делать. Время шло. Чай сменился вином. Зелина, утомлённая переживаниями и алкоголем, начала клевать носом. Реджина молчала, но продолжала смотреть. Когда часы пробили полночь, Зелина решительно поднялась. - Мы остаёмся. Я уже сказала. Ты не одна, Эмма. Слышишь? - Она обернулась к сестре. - Редж, ты ляжешь на диване. Мы с Эммой в спальне. Ты же не против? Реджина даже не вздрогнула. Только уголок её губ дрогнул, едва заметно, почти неуловимо. - Нет, - ответила она. - Конечно. Я не против. Эмма принесла из спальни подушку и плед мягкий, пушистый, тот самый, который она купила когда-то для Зелины. Она расстелила его на диване, поправила подушку и на мгновение замерла. Реджина стояла рядом, глядя на неё сверху вниз. - Спасибо, - произнесла Реджина тихо. - За то, что... что пустила нас. Эмма кивнула. Она не могла говорить. Слова застряли где-то в горле, и она просто ушла в спальню, чувствуя спиной прожигающий взгляд. В спальне было темно. Зелина уже лежала под одеялом и протянула к ней руки тёплые, мягкие, ищущие. - Иди ко мне, - прошептала она. - Я так волновалась. Так скучала. Ты даже не представляешь. Эмма легла рядом, и Зелина тут же прижалась к ней всем телом. Её пальцы скользнули по плечу Эммы, по шее, по щеке нежно, ласково, требовательно. - Я хочу тебя, - прошептала она, и её губы коснулись мочки уха Эммы. - Прямо сейчас. Я так испугалась, что потеряла тебя. Эмма лежала, как каменная. Каждое прикосновение Зелины, раньше такое привычное и даже приятное, теперь отдавалось внутри глухой, ноющей болью. Она знала, что Реджина там, за стеной. Что она слышит или догадывается. И эта мысль разрывала её на части. - Я устала, - прошептала она. - Прости. Я очень устала. Зелина вздохнула, но не обиделась. Она поцеловала Эмму в плечо, прижалась крепче и вскоре задышала ровно, глубоко, проваливаясь в сон. А Реджина не спала. Она лежала на диване в гостиной, уставившись в потолок, и слушала тишину. Она слышала, как за стеной затихли голоса. Как скрипнула кровать. Как Зелина что-то прошептала, а Эмма что-то ответила слишком тихо, чтобы разобрать слова, но достаточно, чтобы воображение нарисовало картину. Она сжала край пледа до боли в костяшках. Ревность душила её, поднималась откуда-то из живота горячей, удушающей волной. Её сестра была там, с Эммой. С её Эммой. С женщиной, которую она ненавидела и хотела одновременно. С женщиной, которая несколько дней назад шептала ей на ухо: «Ты моя». И вот теперь эта женщина лежала в постели с Зелиной. Ненависть. Желание. Ревность. Они сплелись в тугой узел, который невозможно было распутать. Реджина закрыла глаза и попыталась дышать. Не помогало.