Яд и Жасмин.

Эмма дождалась, когда дыхание Зелины станет ровным и глубоким. Осторожно, стараясь не разбудить, она высвободилась из её объятий и босиком, на цыпочках, прошла через гостиную к балконной двери. Реджина лежала на диване, отвернувшись к спинке, и не шевелилась. Эмма не знала, спит ли она или притворяется. Но сейчас ей было всё равно. Ночь опустилась на город, укутав его в тёмный бархат. С балкона квартиры Эммы открывался вид на спящие улицы, на цепочки фонарей, убегающих вдаль, на редкие окна, ещё горевшие жёлтым светом. Эмма стояла босиком на холодном бетоне, облокотившись на перила, и курила. Дым поднимался в тёмное небо тонкой, дрожащей струйкой, растворяясь в сыром ноябрьском воздухе. Она смотрела вниз, на пустой двор, на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражались звёзды, но ничего не видела. Перед глазами стояло лицо Реджины, требовательное, испуганное, полное той боли, которую она сама же ей и причинила. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их. Позволяла им капать на перила, на собственные пальцы, на тлеющий кончик сигареты. В груди что-то разрывалось, то ли сердце, то ли та самая пустота, которую она три года взращивала вместо него. Она, Эмма Свон, которая прошла тюрьму, голод, унижения, которая поклялась уничтожить семью Миллс и не чувствовать ничего, она стояла и плакала, как ребёнок. Потому что не могла. Потому что что-то сломалось. Потому что эта проклятая женщина с чёрными глазами и голосом, от которого у неё до сих пор подкашивались колени, пробралась под кожу, как яд, и теперь она не знала, как его вытравить. Она услышала тихий звук шагов за спиной. Мягкий, осторожный, почти извиняющийся. Эмма не обернулась, она знала, кто это. Знала по запаху: жасмин и что-то ещё, что-то, от чего её сердце всегда начинало биться чаще. - Я думала, ты уйдешь, - произнесла она хрипло, не оборачиваясь. - Я не могла уйти, - голос Реджины прозвучал тихо, надтреснуто. Она остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. - Ты плакала. Ты стоишь здесь одна, на холоде, и куришь. Я не могла просто... оставить тебя. Эмма горько усмехнулась. - С каких пор тебя это волнует? Реджина не ответила. Она сделала ещё один шаг, потом ещё. Подошла так близко, что Эмма почувствовала тепло её тела сквозь тонкую ткань халата. И в этом тепле было что-то, от чего защипало в глазах. Реджина не касалась её, просто стояла рядом, у перил, глядя на тот же ночной город. - Дай мне сигарету, - произнесла она вдруг. Эмма повернула голову и посмотрела на неё. В чёрных глазах не было ни гнева, ни презрения. Только усталость. Только странная, почти пугающая беззащитность. - Ты не куришь, - сказала Эмма. - Ты никогда не курила. - Сегодня я хочу. Дай мне. Пожалуйста. Эмма молча достала из пачки новую сигарету и протянула Реджине. Их пальцы соприкоснулись, холодные с горячими, и от этого прикосновения по телу Эммы пробежала дрожь. Реджина взяла сигарету, но не прикурила. Она просто держала её в пальцах, глядя на тлеющий кончик сигареты Эммы. - Я не знаю, что ты задумала, - произнесла она наконец, и голос её был тихим, почти смиренным. - Я не знаю, что ты должна была сделать сегодня. Почему ты плакала утром. Почему ты плачешь сейчас. Но я вижу, что тебе больно. Я вижу, что ты страдаешь. Эмма затянулась, выпустила дым и покачала головой. - Не надо, Реджина. Не надо строить из себя спасительницу. Ты не знаешь, кто я. Ты не знаешь, что я сделала. Что я собираюсь сделать. Когда ты узнаешь, ты сама меня возненавидишь. - Тогда расскажи мне сейчас. - Реджина повернулась к ней, и в её глазах блеснуло что-то отчаянное. - Что бы ты ни сделала, что бы ты ни задумала, просто расскажи. Я пойму. Я... - она запнулась, и слова, которые она так долго прятала, сорвались с губ почти против воли: - Я не знаю, что со мной происходит. Ты появилась в моей жизни и перевернула всё. Ты злишь меня, ты выводишь меня из себя, ты заставляешь меня чувствовать то, что я никогда не чувствовала. И когда я вижу тебя такую сломленную, плачущую, я не могу просто пройти мимо. Эмма замерла. Сигарета дрогнула в её пальцах. Она смотрела на Реджину, на эту невозможную, невыносимую женщину, которая стояла перед ней с незажжённой сигаретой и обнажённым сердцем, и чувствовала, как внутри рушится последняя стена. Та самая, которую она возводила годами. - Ты не знаешь, о чём говоришь, - прошептала она. - Тогда объясни. - Реджина шагнула ближе, и теперь они стояли совсем рядом. - Объясни мне. Потому что я устала бояться. Я устала притворяться. Я устала ненавидеть тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать. Эмма закрыла глаза. Ветер трепал её волосы, доносил запах жасмина, смешанный с сигаретным дымом. Она чувствовала, как слёзы снова подступают к глазам, не от боли, а от этой проклятой, невозможной близости. От того, что Реджина стояла рядом и говорила слова, которые Эмма не заслужила. - Ты пожалеешь, - прошептала она. - Когда узнаешь правду, ты пожалеешь, что вообще меня встретила. Эмма открыла глаза. Взглянула на Реджину, долгим, мучительным взглядом. А потом медленно, словно преодолевая сопротивление, протянула руку и коснулась её щеки. Реджина не отстранилась. Она чуть повернула голову, прижимаясь к этой ладони, и прикрыла глаза. Они стояли так несколько долгих мгновений на балконе, над ночным городом, между прошлым, которое не отпускало, и будущим, которое пугало. Ветер стих. Где-то вдалеке просигналила машина. А потом Реджина открыла глаза и, посмотрев на Эмму, произнесла: - Что бы ты ни сделала, что бы ты ни собиралась сделать... Я хочу, чтобы ты знала: сегодня, здесь, сейчас я не жалею. Ни о чём. Эмма всхлипнула тихо, почти беззвучно, и прижалась лбом к плечу Реджины. Та обняла её, неловко, неуверенно, словно не зная, имеет ли на это право. Но Эмма не отстранилась. Она просто стояла, вжимаясь в неё, и дышала жасмином, и позволяла себе в последний раз перед завтрашней катастрофой, чувствовать себя не монстром, не мстительницей, а просто женщиной. Женщиной, которая любит. И которую, возможно, тоже любят. Внутри Реджины что-то оборвалось. Или, наоборот, связалось в тугой узел, который невозможно было распустить. Она знала только одно: скоро случится нечто, что изменит всё. И она не была уверена, что готова это узнать. Утро наступило серое, тяжёлое, как похмелье после долгой болезни. Свет едва пробивался сквозь задёрнутые шторы, рисовал на полу бледные, дрожащие полосы, и в квартире пахло остывшим чаем, красным вином и тревогой, той самой, липкой, предрассветной, которая забирается под кожу и не отпускает до самого конца. Эмма проснулась первой. Она лежала на краю кровати, чувствуя рядом тепло спящей Зелины, рыжие волосы разметались по подушке, дыхание было ровным и безмятежным, и смотрела в потолок. Решение было принято. Не сегодня, не вчера, оно зрело в ней все эти дни, с того самого момента, когда она впервые поймала себя на том, что не может смотреть Реджине в глаза без боли. Она встала бесшумно, накинула шёлковый халат, взяла телефон и вышла на кухню. Там, прикрыв дверь, она набрала номер и негромко, почти буднично продиктовала адрес, по которому следовало забрать Робина Миллса. Все доказательства уже были отправлены: счета, подписи, скриншоты, распечатки, аудиозаписи, на которых его голос признавался ей в любви и в махинациях одновременно. Оставалось только нажать на курок. И она нажала. Через полчаса в дверь позвонили. Эмма открыла. На пороге стоял Робин, взъерошенный, счастливый, ничего не понимающий. Его волосы были влажными после утреннего душа, от него пахло тем самым одеколоном, который она когда-то вдыхала в его машине, изображая потерянную девочку. Он сиял, как человек, который не знает, что уже мёртв. - Ты вернулась! - Он шагнул вперёд, раскрывая объятия, и его лицо осветилось той самой мальчишеской радостью, от которой у Эммы когда-то не дрогнул ни один мускул, а теперь почему-то скрутило желудок. - Ты не представляешь, как я волновался! Ты исчезла, я думал... я думал, что потерял тебя! Он говорил и говорил, но Эмма не слушала. Она видела, как из кухни выходят они, Зелина, заспанная, в мятой футболке, с чашкой кофе в руке, и Реджина, напряжённая, с предчувствием беды в чёрных глазах. И когда Робин попытался обнять её, прижать к себе, она выставила руку и упёрлась ладонью в его грудь. Холодно. Твёрдо. Так, что он пошатнулся. - Не трогай меня. - Голос Эммы разрезал духоту прихожей, как лезвие. Не громко, но так, что услышали все. Робин замер с протянутыми руками, и его улыбка, ещё секунду назад уверенная, сползла, обнажив растерянность. Он переводил взгляд с Эммы на две фигуры, выступившие из полумрака кухни, и не узнавал собственный голос. - Что... что происходит? Реджина? Зелина? Что вы здесь делаете? Эмма, какого чёрта... - Да, Эмма, - Реджина стояла, опершись плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди. В её позе не было и тени страха, только ледяное, выжженное презрение. - Объясни нам. Кто ты? Любовница моего мужа? Девушка моей сестры? Или моя собственная любовница, которую я имела глупость впустить не только в офис, но и в свою постель? Зелина, стоявшая чуть поодаль, перевела взгляд на сестру, и её лицо исказилось, не просто шок, а медленное, мучительное осознание, как нож, проворачиваемый в ране. - Что... что ты сказала? - прошептала она. - Вы с ней... вы тоже... Эмма перевела взгляд на Робина, и её губы растянулись в усмешке холодной, безжалостной. Она смотрела на него, как на раздавленное насекомое. - Ты был таким жалким, Робин. Таким предсказуемым. Одно моё слово, одна влажная ночь и ты уже ползал у моих ног. А знаешь, что самое забавное? Твоя жена даже не пыталась тебя удержать. Потому что к тому моменту она уже выгибалась подо мной на том самом столе, где вы когда-то подписывали ваши грёбаные счета. Она засмеялась. Это был не тот смех, что звучал в клубе, лёгкий, свободный. Этот смех рвался из горла хрипло, зло, с надрывом, от которого у всех троих побежали мурашки по спинам. - Господи, я не верю... - Зелина опустилась на корточки, обхватив себя руками, и её тело сотрясалось от беззвучных рыданий, чашка упала и разбилась о кафель. - Не верю... В дверях послышались тяжёлые шаги. Полицейские вошли быстро, по-деловому. Робина схватили за плечи, заломили руки. Он не сопротивлялся, только смотрел на Эмму, и в его глазах, поверх ужаса, проступало что-то похожее на мольбу. Она не отвела взгляда. - Вы имеете право хранить молчание, - голос офицера был сухим, механическим. Робина вывели. Дверь захлопнулась, отсекая его присутствие, как отсекают омертвевшую конечность. В тишине, наступившей после, Реджина опустила голову. Её плечи дрожали, но она не плакала. Когда она заговорила, голос был тихим, почти мёртвым. - Ты больная. Господи, какая же ты больная... Я знала. Я видела. Я чувствовала. И всё равно... - И всё равно трахалась со мной, - закончила Эмма ровно. - Потому что я дала тебе то, чего не давал никто. Ты почувствовала то, чего не чувствовала никогда. Реджина не ответила. Просто стояла, прижав ладонь к губам, и её глаза чёрные, бездонные, смотрели сквозь Эмму, в пустоту. Тогда Эмма повернулась к Зелине. Та всё ещё сидела на полу, обхватив колени руками, и её рыжие волосы упали на лицо, скрывая слёзы. - Зелина, - позвала Эмма, и голос её прозвучал иначе. Без насмешки. Почти мягко. Зелина подняла голову. Её глаза были красными, распухшими, но в них, поверх боли, теплился слабый огонёк, желание понять. Или, может быть, надежда, что всё сказанное окажется дурным сном. - Ты знаешь, - произнесла Эмма, глядя ей прямо в глаза, - ты ведь стала моей первой пешкой. Самой лёгкой. Самой доверчивой. Ты так хотела любви, что не заметила змею, которую пригрела на груди. Одно слово, один поцелуй и ты уже была моей. Ты отдала мне всё: свою постель, свои секреты, свою семью. Ты была идеальной. Зелина всхлипнула, зажмурилась, и по её щекам снова потекли слёзы. Но она не закричала, не ударила, не прокляла. Только прошептала едва слышно: - Я любила тебя... Эмма замерла. На мгновение, лишь на долю секунды, в её зелёных глазах мелькнуло что-то, чего она не позволяла себе чувствовать. Нечто похожее на сожаление. Но она тут же задавила его, как давила всё человеческое в себе долгие годы. - Я знаю, - ответила она, и голос её прозвучал ровно, почти безжизненно. - Именно это мне и было нужно. - Почему? Почему, Эмма? - Зелина не сдерживала слёз. Она резко встала с пола, пошатнувшись и посмотрела на Эмму заплаканными, опухшими глазами. - Я видела твою душу. Там, внутри, ты не такая! Я чувствовала это каждой чёртовой клеткой, когда ты обнимала меня по утрам, когда ты шептала мне, что я твоё спасение. Это не могло быть ложью! Не всё! Эмма смотрела на неё, и её лицо оставалось маской, холодной, неподвижной. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то, чего она не хотела чувствовать. И от этого стало только хуже. - Почему? - повторила она, и её голос вдруг зазвенел. - Ты хочешь знать почему?! Она шагнула вперёд, и Зелина инстинктивно отшатнулась, но Эмма не остановилась. Её зелёные глаза горели, не холодным торжеством, а настоящим, обжигающим пламенем. - Потому что вы наследницы той, кто отняла у меня три года жизни! - выкрикнула она, и голос её сорвался на рык. - Ваша мать, ваша грёбаная святая мать, Кора Миллс, судья, посадила меня за решётку за преступление, которого я не совершала! Она знала, что я невиновна! Знала! Но ей нужно было прикрыть своего любовника-пристава, и я стала расходным материалом! Три года, Зелина! Три года я спала на бетонном полу, просыпалась от холода и считала дни до того момента, когда выйду и уничтожу всё, что она любила! Она перевела дыхание, и её грудь вздымалась, как после долгого бега. Голос охрип, но она не останавливалась. - Ты! - она ткнула пальцем в сторону Зелины. - Ты была первой. Ты была такой лёгкой, такой доверчивой, такой голодной до любви, что мне даже не пришлось стараться. Ты сама открыла мне дверь в вашу семью, в вашу жизнь, в ваши постели! И ты, - она резко повернулась к Реджине, и её голос дрогнул, сорвался на мгновение, но тут же обрёл прежнюю ярость, - ты! Ты должна была стать финалом. Главным блюдом. Ты должна была сломаться, как ломаются все, когда теряют всё. Но ты... ты оказалась другой. Ты оказалась женщиной, которую я не смогла ненавидеть! И это бесило меня больше всего! Она замолчала, тяжело дыша. Тишина в квартире стояла звенящая, гулкая, нарушаемая только всхлипами Зелины. - Ты чувствуешь себя лучше теперь? - тихо спросила Реджина, не поднимая глаз. - Теперь, когда ты выплеснула это? Эмма посмотрела на неё. На бледное лицо, на дрожащие губы, на руки, всё ещё сжатые в кулаки. И внутри неё что-то надломилось. Ярость схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя только пустоту. Она опустила голову. - Нет, - прошептала она. - Не лучше. Она стояла посреди коридора, между двумя сёстрами, одна рыдала, другая смотрела в пустоту. А Эмма понимала, что её месть свершилась. Вот она. Абсолютная. Беспощадная. Но вместо торжества она чувствовала только холод. Тот самый, от которого не спасали ни шёлковые платья, ни чужие постели, ни двойной эспрессо. - Ты была не просто пешкой, - произнесла она вдруг, глядя на Реджину. - Ты была единственной, кто заставил меня забыть, зачем я всё это начала. Реджина подняла голову. Их глаза встретились чёрные с зелёными, и в этом взгляде не было ни прощения, ни понимания. Только боль. И где-то глубоко, та самая искра, которая не гасла даже сейчас. - Ты идиотка, Эмма. - Голос Реджины прозвучал глухо, безжизненно. Она взяла Зелину за руку. - Пойдём. Шоу окончено. - Не трогай меня! - зашипела Зелина, вырывая руку. Она накинула пальто, даже не потрудившись застегнуть его, и, бросив на Эмму последний взгляд полный слёз, гнева и отвращения, первая вылетела из квартиры. Хлопнула входная дверь, и звук этот прокатился по стенам, как выстрел. - Зелина! - Реджина дёрнулась за ней, но рука Эммы крепко, почти отчаянно схватила её за запястье. - Стой! - голос Эммы прозвучал не как приказ, как мольба. - Отпусти меня! - Реджина вырвала руку, но не ушла. Она обернулась, и их лица оказались совсем близко. Слишком близко. Она чувствовала дыхание Эммы на своих губах, видела каждую ресницу, каждую золотую искру в зелёных глазах. И от этой близости, от этой проклятой, невыносимой близости, у неё перехватило дыхание. - Кто ты, чёрт возьми? - прошептала она, и голос её дрожал, ломался, срывался. - Женщина, которая отомстила за грехи моей матери? Враг, который разрушил мою жизнь? Или женщина, в которую я... Она запнулась. Слова застряли в горле, острые, как осколки стекла. Она смотрела на Эмму долго, мучительно, боясь произнести то, что рвалось наружу. И не произнесла. Эмма разжала пальцы. Её рука безвольно упала вдоль тела. - Наверное, и то, и другое, - ответила она тихо. Реджина покачала головой медленно, словно во сне, развернулась и выбежала вслед за сестрой. Дверь захлопнулась, и на этот раз звук был окончательным. Бесповоротным. Как точка в конце приговора. Эмма осталась одна в коридоре, залитом красно-синими отблесками мигалок, кружащихся по стенам. Она опустилась на пол туда, где минуту назад рыдала Зелина, и закрыла лицо руками. Она не плакала. Она просто сидела, прислушиваясь к шуму дождя за окном и вою сирен, затихающих вдалеке. Где-то там, две сестры пытались собрать себя по кускам. Где-то там Робина везли в камеру. А здесь, в пустой квартире, среди осколков разбитого бокала и разбросанных бумаг, сидела женщина, которая победила и проиграла. Женщина, которая отомстила и потеряла всё, что не планировала обретать.