Яд и Жасмин.

Эмма пролежала в своей постели до полудня, не в силах заставить себя подняться. Месть свершилась, та самая, которую она вынашивала три года, которая снилась ей в тюремной камере, которая заменяла ей воздух и пищу, когда ни того, ни другого не было. Но теперь, когда всё было кончено, она не чувствовала ничего похожего на удовлетворение. Только глухую, ноющую боль, разливавшуюся где-то в груди. Не ту боль, что врачуют временем. Ту, что врачуют только прощением, которого у неё не было и быть не могло. Она встала, кутаясь в халат, и прошла на кухню босиком. Пол был холодным, но она не замечала этого. Осколки разбитой чашки всё ещё валялись на полу, там, где их оставила Зелина. Эмма не стала убирать. Зачем? Они были частью пейзажа, частью той разрушенной жизни, которую она сама же и создала. Её взгляд упал на другой бокал тот, из которого пила Реджина в тот вечер. Он стоял на краю стола, нетронутый, и в утреннем свете вино на донышке казалось запёкшейся кровью. Эмма взяла его в ладони, как берут драгоценность или святыню. Поднесла к лицу. Ей показалось или на стекле ещё остался едва уловимый след губной помады, смешанный с ароматом жасмина. Она закрыла глаза и вдохнула. И время пошло вспять. Она снова увидела тот вечер во всех деталях: как Реджина сидела за этим столом, прямая и напряжённая, как струна перед разрывом. Как её пальцы нервно постукивали по столешнице, выбивая дробь, полную тревоги. Как в чёрных глазах плескалось предчувствие беды, той самой, которая уже стояла на пороге. Вспомнила, как потом, когда всё рухнуло, эти глаза смотрели на неё, и в них было столько обнажённой, незащищённой боли, что Эмма даже сейчас, вспоминая, не могла вдохнуть полной грудью. Воздух застревал где-то в горле, превращаясь в ком, который не проглотить и не выплюнуть. В тех глазах был океан. Океан того, о чём сама Эмма даже не догадывалась в своей выжженной душе. Она не понимала этих чувств, она их ощущала. Физически. Кожей. Боль Реджины стала её болью. Опустошение Реджины, её опустошением. Каждая слеза, пролитая той женщиной, жгла её изнутри, как кислота. И это убивало её. Медленно, как яд, проникший в кровь и теперь неумолимо подбирающийся к сердцу. Этой ночью она не спала. Лежала, глядя в потолок, и перебирала в памяти каждое слово, каждый жест, каждое прикосновение. Вспоминала, как впервые увидела Реджину в офисе, когда та подняла глаза от монитора и посмотрела на неё с холодным, оценивающим прищуром. Вспоминала их танец в клубе, как тело Реджины прижималось к ней, подчиняясь ритму. Вспоминала её запах, её дыхание на своей шее, её голос, срывающийся на шёпот: «Я твоя». И где-то между тремя часами ночи и рассветом, в тот самый час, когда душа человеческая наиболее беззащитна, Эмма наконец призналась себе в том, от чего бежала последние месяцы. Она влюблена. Влюблена в женщину, чью семью она уничтожила. В женщину, чью мать она ненавидела. В женщину, которая теперь, вероятно, ненавидит её саму. Эта невозможная, невыносимая, прекрасная женщина пробудила в ней то, что Эмма считала давно и бесповоротно умершим. Сердце. Прошёл ещё месяц. Месяц заточения, добровольного, но оттого не менее мучительного. Месяц в четырёх стенах, где воздух был пропитан воспоминаниями, а тишина звенела громче любого крика. Телефон молчал. Ни звонков от Зелины, ни сообщений от Реджины, ни даже жалкой весточки от сломленного, раздавленного Робина. Тишина была полной, абсолютной, и в этой тишине Эмма варилась в собственном соку, как в тюремном карцере. Только теперь она сама была и узницей, и надзирателем. Сегодня должны были судить Робина. Эмма узнала об этом от Грэга , тот прислал короткое, сухое сообщение с датой и временем. Она отложила телефон и долго стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она сама едва узнавала. Под глазами залегли тени, скулы заострились, а в зелёных глазах, тех самых, что когда-то горели ледяным огнём, теперь плескалось что-то иное. Что-то, похожее на мольбу. Она достала чёрное платье строгое, с высоким воротом, очень похожее на траурное. Чёрную шляпу с широкими полями, скрывавшую лицо. Чёрные шпильки, на которых она когда-то стояла в коридорах офиса, ожидая Реджину с чашкой кофе. Сегодня она надела всё это не ради триумфа. Она надела это, потому что чувствовала: сегодня она будет присутствовать на собственных похоронах. В зал суда она вошла, когда заседание уже началось. Проскользнула вдоль заднего ряда, опустив голову, и села у прохода. Сложила руки на коленях, как примерная ученица, и только тогда позволила себе поднять глаза. И увидела их. Реджина и Зелина сидели через несколько рядов от неё, ближе к скамье подсудимых. Зелина, осунувшаяся, бледная, в строгом сером костюме, который висел на ней мешком. Её рыжие волосы, когда-то сиявшие, как осенний пожар, теперь были тусклыми, собранными в небрежный пучок. Она смотрела прямо перед собой и, казалось, не замечала никого вокруг. Она была пустой. Выжженной. И Эмма знала: это её рук дело. Реджина сидела рядом прямая, в элегантном чёрном платье. Её волосы были убраны в строгий низкий узел, на скулах ни тени румянца, а глаза, те самые чёрные глаза, которые преследовали Эмму во снах, смотрели в одну точку. Она была прекрасна. Даже сейчас. Даже в своей скорби. Эмма замерла. Она думала, что будет смаковать этот момент. Что увидит поверженных врагов и почувствует сладкий, пьянящий вкус победы. Но вместо этого почувствовала, как внутри что-то сжимается, не торжество, не злорадство, а тихая, щемящая тоска. Ей хотелось подойти. Хотелось коснуться её руки. Хотелось сказать что-то, что-то важное, что-то, что перевесило бы всё. Но она не знала слов. Она вообще не знала, умеет ли ещё говорить на языке любви, а не войны. Суд начался быстро, почти буднично, никакой театральности, никаких долгих предисловий. Судья, пожилой мужчина с уставшим лицом и безразличным голосом, зачитал суть обвинения. Прокурор что-то говорил о финансовых махинациях, о хищениях, о подделке документов. Адвокат Робина дорогой, холёный, с серебряными висками, пытался возражать, но его слова падали в пустоту, как камни в пересохший колодец. Робин сидел за решёткой, в серой тюремной робе, и его лицо, когда-то породистое, уверенное теперь напоминало восковую маску. Он смотрел в одну точку и, кажется, даже не слушал. Но Эмма не смотрела на него. Не следила за речами прокурора. Она смотрела только на неё. Эмма прожигала взглядом её затылок, изгиб шеи, линию скул, видимую в профиль. Она впитывала каждую деталь: то, как Реджина поправила прядь волос за ухо, как сжала пальцы на коленях, когда прокурор упомянул сумму хищений. Эмма не могла отвести глаз. Не хотела. Она пила этот момент, не как триумфатор, а как изголодавшийся путник, дорвавшийся до воды. И Реджина почувствовала. Шестое чувство, то самое, что не обманешь, что острее зрения и слуха, заставило её замереть. Её плечи напряглись. Она медленно, очень медленно повернула голову. Их глаза встретились. Зал суда исчез. Не стало ни прокурора, ни адвоката, ни присяжных, ни решётки, за которой сидел её бывший муж. Только они двое. Чёрные глаза и зелёные. Два бездонных колодца, в которых отражалось всё: три года ненависти, месяцы страсти, вечность боли и что-то ещё, что-то, чему ни одна из них не могла дать имени. Взгляд Реджины был тяжёлым, обжигающим, полным такого концентрированного, незамутнённого чувства, что у Эммы перехватило дыхание. Это не был взгляд жертвы. Это был взгляд женщины, которая потеряла всё, но сохранила гордость. Женщины, которая ненавидела и всё ещё любила. Женщины, которая видела Эмму насквозь, дальше, чем та сама когда-либо осмеливалась заглянуть. Эмма не отвела глаз. Она позволила своим стенам рухнуть, здесь, в зале суда, перед лицом правосудия, которое когда-то осудило её саму. Она смотрела на Реджину и знала: этот взгляд говорит больше, чем любые слова. В нём было всё. Раскаяние. Тоска. Голод. Страсть. И любовь та самая, которую она так долго отрицала, так яростно душила. - Вызывается свидетель Реджина Миллс. Голос судьи разрушил наваждение, но лишь на мгновение. Реджина поднялась. Медленно, с королевской осанкой, она прошла к свидетельской трибуне. Каждый её шаг отдавался в сердце Эммы гулким эхом. Она положила руку на Библию, произнесла клятву, голос был низким, грудным, с той самой хрипотцой, которую Эмма помнила в самые интимные моменты. И села, глядя прямо перед собой. Но Эмма знала: Реджина чувствует её взгляд. Так же, как минуту назад сама Эмма чувствовала взгляд Реджины. Прокурор начал допрос. Вопросы были стандартными, почти скучными: о финансовых операциях мужа, о его графике, о том, замечала ли она что-то подозрительное. Реджина отвечала чётко, сухо, её голос не дрожал. Но её пальцы, сжимавшие край трибуны, побелели. А взгляд, тот самый взгляд, который она старательно удерживала на прокуроре, то и дело соскальзывал в зал. Туда, где в дальнем углу, под чёрной шляпой, затаилась Эмма. Их глаза встречались снова и снова. Каждый раз, как разряд электричества. Каждый раз, как удар сердца. В переполненном зале суда, где решалась судьба человека, между этими двумя женщинами происходило нечто гораздо более важное. Они говорили без слов. О том, что не могли и не хотели забыть. О том дне, когда ненависть обернулась страстью. О том, как всё рухнуло. И о том, что, возможно, ещё можно собрать из осколков, если хватит смелости наклониться и поднять их. Реджина отвечала на очередной вопрос, но её голос дрогнул. Она на секунду прикрыла глаза, словно собираясь с силами, и когда открыла их снова, они были устремлены прямо на Эмму. И в этом взгляде не было ненависти. Только боль. Только страсть. Эмма не выдержала. Она чуть подалась вперёд, и её губы беззвучно, почти незаметно для посторонних, сложились в одно-единственное слово: «Прости». Она не знала, увидела ли Реджина. Но когда та снова заговорила, её голос звучал иначе, мягче, уязвимее, человечнее. Словно одно это слово, произнесённое через весь зал, что-то сдвинуло в ней. Сдвинуло в них обеих. Допрос закончился. Реджина сошла с трибуны и вернулась на своё место. Судья объявил перерыв. Зал загудел, зашевелился. Реджина и Зелина поднялись и направились к выходу. Эмма осталась сидеть. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Запах жасмина всё ещё витал в воздухе. Или ей это только казалось. Но даже если так, она была благодарна за это мгновение. За этот взгляд. За это беззвучное «прости», которое, быть может, эта женщина услышала. Эмма вышла из здания суда, и тяжёлая дверь с глухим стуком закрылась за её спиной, отсекая гул голосов и эхо судебных решений. Она не стала ждать окончания, ей хватило того, что она увидела. Реджина на свидетельской трибуне. Робин за решёткой. Зелина с пустым, выжженным лицом. Приговор она и так знала наперёд. Но что-то ещё она знала. Она знала, что любит. И что эта любовь единственное, что у неё осталось. Единственное, ради чего стоило жить дальше. Она обогнула здание суда, уходя всё дальше от парадного входа, от мраморных ступеней, от гулкого эха чужих приговоров. За углом, где старый раскидистый дуб бросал на асфальт кружевную тень, а полуденное солнце дробилось в листве на сотню золотых осколков, Эмма остановилась. Прислонилась спиной к прохладной бетонной стене, той самой, что ещё не прогрелась после утренней сырости, и закрыла глаза. Из сумочки она достала смятую пачку. Пальцы, обычно такие уверенные, чуть дрожали, когда она выуживала сигарету. Зажигалка щёлкнула, вспыхнул огонёк, и дым обжёг горло терпкий, горький, почти невыносимый. Она затянулась глубже, чем следовало, и прикрыла глаза, позволяя никотину сделать то, что он всегда делал: притупить, сгладить, унять. Это стало привычкой. Кажется, уже почти плохой привычкой. Но что такое ещё одна слабость, когда вся твоя жизнь одно сплошное разрушение? Она не услышала шагов. Не услышала, как хрустнул гравий под чужими каблуками. Почувствовала, кожей, той самой, что за три года в аду научилась различать опасность раньше, чем разум успевал подать сигнал. А в следующую секунду чья-то рука схватила её за плечо, рванула вперёд и с силой впечатала спиной в стену. Шляпа коснулась холодного бетона. Из лёгких выбило воздух. Сигарета выпала из пальцев и покатилась по асфальту, рассыпая искры. Эмма распахнула глаза. Перед ней в каких-то жалких сантиметрах, так близко, что она могла сосчитать каждую ресницу, каждую тень, залёгшую под нижним веком, стояла Реджина Миллс. Её лицо было искажено яростью, той самой, что копилась неделями, месяцами, быть может, годами. Чёрные глаза пылали не холодным огнём, как прежде, а настоящим, обжигающим пламенем. Крылья носа побелели, губы сжались в тонкую линию, а на скулах проступили желваки. Её локоть упёрся Эмме в горло. Не до боли, до той самой грани, за которой дыхание становится роскошью, а каждое движение риском. Достаточно, чтобы дать понять: одно неверное слово, один неверный жест и станет хуже. - Что ты здесь делаешь? - зашипела Реджина, и её голос был низким, вибрирующим, полным того самого гнева, который она так долго сдерживала. Она навалилась всем телом, вжимая Эмму в стену, и их лица оказались так близко, что Эмма чувствовала жар её дыхания на своих губах. - Что ты себе позволяешь? Явиться сюда, в этот день, после всего, что ты натворила? Ты хоть понимаешь, что Зелина может выйти в любую минуту? Что она увидит тебя и это её убьёт? Ты хочешь добить её окончательно? Эмма не испугалась. Она должна была, но не испугалась. Напротив, что-то внутри неё, в той самой выжженной пустоте, которую она три года считала безжизненной, отозвалось на эту близость тёмным, знакомым, почти болезненным теплом. Она улыбнулась той самой улыбкой, медленной, опасной, от которой у людей мороз шёл по коже, а у Реджины когда-то подкашивались колени. - Пришла увидеть момент триумфа, - ответила она, и голос её прозвучал на удивление ровно. Только в уголках губ дрогнуло что-то, выдававшее напряжение. - Смотри, я даже оделась соответственно. - Она чуть повела плечом, насколько позволяла хватка Реджины. - Чёрное платье. Траурное. Я же вдова. По собственной совести. - Уходи отсюда, - прошипела Реджина, и её локоть чуть сильнее надавил на горло Эммы. Дыхание перехватило, перед глазами поплыли тёмные круги, но Эмма не отводила взгляда. - Пока Зелина тебя не заметила. Пока она вообще что-то замечает. Ты уже достаточно разрушила. Ты разрушила всё, к чему прикоснулась. Убирайся. Эмма посмеялась. Это был тихий, гортанный смех, тот самый, который Реджина помнила слишком хорошо. Тот самый, что когда-то разбудил в ней нечто, дремавшее годами. И сейчас, услышав его вновь, она на секунду ослабила хватку. Всего на секунду. Реджина достала из кармана маленькую чёрную флешку и поднесла к лицу Эммы, так близко, что та могла разглядеть каждую царапину на пластике, каждый отпечаток пальцев, оставленный хозяйкой. - Вот здесь твоё досье, - произнесла Реджина тихо, но каждое слово звенело металлом, каждое падало, как приговор. - То, что я успела нарыть на тебя за этот месяц. А я рыла, Свон. Рыла глубоко. Преступление за сокрытие своего прошлого, это незаконно. Мошенничество с документами тоже. И за... - она сделала паузу, и её ноздри дрогнули, а голос на мгновение потерял свою сталь, став чем-то более уязвимым, - ...сексуальное домогательство. - Сексуальное домогательство, - повторила Эмма, и её губы растянулись в медленной, опасной усмешке. Её чёрная шляпа слетела с головы от резкого движения и упала на асфальт, обнажая платиновые волосы. Ветер подул, взметнул пряди, и они рассыпались по плечам серебристым водопадом. И донёс до Реджины запах горький апельсин, мускус и что-то ещё, что-то, что она помнила каждой клеткой своего тела. Запах, который преследовал её во снах. Запах, от которого у неё до сих пор перехватывало дыхание. И чёрные глаза на миг прикрылись. Всего на миг. Веки опустились, ресницы дрогнули, и Реджина вдохнула. Впустила его в себя. Против воли. Против разума. Против всего, во что она верила. - Конечно, домогательство, - продолжила Эмма, и её голос стал мягче, глубже, проникновеннее. Она чуть подалась вперёд, насколько позволял локоть Реджины, всё ещё упиравшийся в горло, и теперь их губы разделяли какие-то жалкие сантиметры. - Я думала, тебе понравилось. Ты была живой, Реджина. Не ледяной королевой, не идеальной женой, не железной бизнесвумен. Просто женщиной, которая хочет. Женщиной, которая дрожит. Женщиной, которая забывает, как дышать. И я это видела. Я была там. Реджина распахнула глаза. В них плескалась буря, ярость, смятение, боль и та самая, проклятая страсть, которую она так долго пыталась похоронить. Которую она закапывала каждую ночь, ложась в пустую постель, и которая каждое утро воскресала с первым же воспоминанием о зелёных глазах. - Так что иди, - прошептала Эмма, и её зелёные глаза сияли тем самым вызовом, который Реджина помнила с первого дня. - Сдай меня полиции. Посади меня за решётку, как твоя мать посадила. Только учти: в этом досье, - она чуть скосила взгляд на флешку, всё ещё зажатую в дрожащих пальцах Реджины, - не только мои преступления. Там есть кое-что ещё. Твоя слабость. И она пахнет горьким апельсином. Реджина замерла. Её локоть дрогнул раз, другой, и медленно опустился. Она всё ещё прижимала Эмму к стене, но теперь это было похоже не на нападение. Скорее на объятие, прерванное на полпути. На поцелуй, который не случился. Их лица были так близко, что тени ресниц падали на щёки друг друга. Ветер снова взметнул белые волосы Эммы, и они коснулись лица Реджины мягко, почти невесомо, как прикосновение призрака. - Ты невозможная женщина, - прошептала Реджина, и её голос был полон такого отчаяния, такой безысходной, всепоглощающей тоски, что у Эммы перехватило дыхание. - Я тебя ненавижу. Ненавижу каждой клеткой. За то, что я не могу перестать... Она запнулась. Слова застряли где-то в горле, те самые, которые она не могла произнести ни при каких обстоятельствах. - Знаю, - ответила Эмма, и в её голосе впервые не было ни насмешки, ни вызова. Только усталость. Только странная, почти невозможная нежность. - Но ты всё ещё здесь. И я всё ещё здесь. И твой локоть больше не давит мне на горло. А флешка всё ещё у тебя в руке. Так что решай. Реджина отступила на шаг. Её грудь вздымалась, дыхание было сбитым, как после долгого бега. Она смотрела на флешку в своей руке, потом на лицо Эммы бледное, с размазанной тушью под глазами, с припухшими от ночных слёз веками, и не знала, что чувствует. Вернее, знала. Но боялась признаться. - Уходи, - повторила она, но на этот раз голос прозвучал иначе. Не как приказ. Как мольба. Как последняя просьба приговорённого. - Уходи, пока я не сделала то, о чём пожалею. Или то, о чём не пожалею никогда. Я не знаю, что из этого страшнее. Она разжала пальцы. Флешка выпала из её руки, ударилась об асфальт и замерла у ног Эммы, маленький чёрный прямоугольник, в котором уместилась целая жизнь. Улика. Компромат. И почему-то акт капитуляции. Реджина развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом, не оборачиваясь. Её спина была пряма, но плечи дрожали. Ветер трепал чёрные волосы, и они развевались за ней, как траурный шлейф. Эмма медленно наклонилась. Подняла флешку. Сжала в кулаке крепко, до боли, чувствуя, как пластик впивается в ладонь. Она смотрела вслед удаляющейся фигуре прямой спине, развевающимся чёрным волосам, и чувствовала, как внутри неё что-то трещит по швам. Не месть. Не ненависть. Что-то гораздо более опасное. Что-то, ради чего стоило жить. И умирать. Она закурила новую сигарету. Прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Дым поднимался в небо, растворяясь в полуденном свете, а вместе с ним растворялось что-то ещё то, что она носила в себе три года. Реджина не пошла в полицию. И это единственное, что сейчас имело значение. Она разжала кулак и посмотрела на флешку. Маленькая. Чёрная. Тёплая от её ладони. Та самая, что могла уничтожить её и не уничтожила. Она сунула её в карман, туда же, где лежала смятая пачка сигарет, и улыбнулась грустно, устало, почти нежно. А потом оттолкнулась от стены и пошла прочь, в другую сторону, оставляя за спиной здание суда, дуб, тень и запах жасмина, который всё ещё витал в воздухе.