Яд и Жасмин.

Клуб встретил её знакомым, утробным гулом басов низких, вязких, отдающихся где-то под ложечкой. Неоновые всполохи резали плотный, пропитанный алкоголем и духами воздух, выхватывая из полумрака лица, движения, кожу. Эмма вошла в вип-зону, отгороженную тяжёлыми бархатными портьерами, и на мгновение замерла, впитывая атмосферу каждой клеткой. Здесь всё было по-прежнему: те же кожаные диваны, приглушённые светильники, тот же столик в углу, где они сидели втроём целую вечность назад. В другой жизни. Она оделась с той же тщательностью, с какой когда-то выбирала платье для первого рабочего дня в офисе Миллс. Тёмно-изумрудное шёлковое платье облегало фигуру, как вторая кожа, переливаясь в неоновом свете глубокими, почти чёрными волнами. Высокий разрез на бедре открывал загорелую кожу при каждом шаге. Босоножки на тонкой шпильке добавляли роста и той особой, хищной грации, которую она приобрела за три года ада. Платиновые волосы струились по обнажённым плечам расплавленным лунным светом. На губах та самая алая помада, которую когда-то велела снять Реджина. Сегодня она не сняла бы её ни за что. Она заказала виски у барной стойки чистый, без льда, и уже собиралась сесть за свой старый столик, когда увидела их. Реджина и Зелина. В том самом углу, за тем самым столиком, у тех же бархатных портьер. Зелина в простом чёрном комбинезоне, с короткими рыжими волосами, которые она машинально заправляла за ухо, что-то тихо говорила сестре, наклонившись к самому уху. Реджина слушала, потягивая коктейль сквозь трубочку, и её лицо в полумраке клуба казалось высеченным из мрамора холодное, отстранённое, прекрасное. Чёрные волосы распущены и падали на плечи мягкими волнами. Чёрное платье облегало её с той же элегантной строгостью, что и всегда. Эмма замерла с бокалом в руке. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а затем забилось где-то в горле часто, сбивчиво, неконтролируемо. Она не ожидала увидеть их здесь. Не сегодня. Или, может быть, втайне надеялась. Она отвела взгляд, спряталась в тени у барной стойки и просто смотрела. На то, как Зелина накрыла ладонь сестры своей, жест, полный той самой сестринской нежности, которую не смогла разрушить даже она. На то, как Реджина чуть улыбнулась уголками губ, устало, но искренне. На то, как они вдвоём, пережившие катастрофу, всё ещё держались друг за друга. Это было больно. И прекрасно. И Эмма ненавидела себя за то, что чувствовала, глядя на них, не торжество, а тихую, щемящую тоску. Потом Реджина поднялась. Она что-то сказала сестре коротко, едва слышно, и направилась к бару. За напитками? В туалет? Эмма не знала. Но момент был подарен самой судьбой, и она не могла его упустить. Она взяла свой бокал и на нетвёрдых ногах каблуки вдруг стали слишком высокими, пол слишком скользким, подошла к столику. - Можно? Её голос прозвучал тихо, почти робко, и она сама не узнала его. Зелина подняла глаза. Эмма ожидала чего угодно, крика, пощёчины, испуганного бегства, но Зелина смотрела на неё почти равнодушно. Как смотрят на призрака, который слишком часто является и уже не пугает. Будто Эмма Свон всегда ей мерещилась в толпе, в отражении витрин, в тенях подворотен. И теперь, когда она сидела напротив, живая и настоящая, это было почти ожидаемо. Почти привычно. - Привет, Зел, - произнесла Эмма, опускаясь на стул напротив. Её пальцы сжали бокал до побелевших костяшек. - Можно, я... я всего на минуту. Зелина молчала. Она не отодвинулась, но и не подала знака, что рада видеть. Просто смотрела уставшими, потускневшими глазами, в которых больше не было ни золотых искр, ни ненависти, ни любви. Только пустота. Та самая, которую Эмма так хорошо знала по своему собственному отражению. - Я уезжаю, Зел, - сказала Эмма, и её голос дрогнул. - Навсегда. Меняю имя, город, жизнь. Исчезаю. И прежде чем уйти, я хотела сказать тебе... - она запнулась, подбирая слова, но все они казались мелкими и ничтожными, - я хотела попросить прощения. Зелина моргнула. Её ресницы дрогнули, но лицо осталось неподвижным. - Я знаю, что «прости» это просто слово. Звук. Оно ничего не исправит. Оно не вернёт тебе доверие. Не вернёт тебе меня. Не вернёт тебе твою жизнь до всего этого. - Эмма сглотнула комок в горле. - Но я хочу, чтобы ты знала: я отпускаю свою ненависть. Я прожила с ней три года в тюрьме и ещё столько времени после. Она была моим топливом, моим воздухом, моим единственным смыслом. И она сожгла меня дотла. Я думала, что месть сделает меня свободной. А она сделала меня... пустой. Она замолчала, глядя в свой бокал. Виски дрожало в такт её дыханию. - Я больше не хочу ненавидеть. Не хочу мстить. Я устала, Зел. Устала быть монстром. Ты не заслужила того, что я сделала. Никто из вас не заслужил. Я пришла в вашу жизнь, как чума, и разрушила всё, к чему прикоснулась. И я... мне жаль. Мне правда, по-настоящему жаль. Зелина смотрела на неё долго, так долго, что Эмма уже решила: она не ответит. Но потом её губы чуть дрогнули. - Ты всегда мерещилась мне, - произнесла она тихо, почти без интонации, как говорят о чём-то, что давно приняли и перестали бояться. - В толпе. В метро. В зеркалах. Я думала, что схожу с ума. Но потом поняла: это просто ты. Ты всегда где-то рядом, даже когда тебя нет. Эмма не знала, что ответить. Она просто сидела и смотрела на Зелину, на ту, которую когда-то использовала, не задумываясь, и чувствовала, как внутри что-то разжимается. Медленно, болезненно, но разжимается. И тут вернулась Реджина. Она шла от барной стойки с двумя коктейлями в руках что-то розовое, с трубочкой. Увидела Эмму и замерла. Её лицо изменилось мгновенно, от спокойного, почти расслабленного до напряжённого, полного ярости, той самой, что когда-то заставляла её сотрудников трепетать. Брови сдвинулись к переносице, ноздри дрогнули, и в чёрных глазах вспыхнул тот самый, до боли знакомый огонь. Она поставила коктейли на стол с такой силой, что жидкость выплеснулась на скатерть, оставляя розовые разводы. - Что тебе нужно? - голос Реджины прозвучал резко, как удар хлыста, но Эмма слышала в нём не только гнев. Слышала дрожь, ту самую, которую Реджина так старательно прятала. Слышала страх. И надежду, которую та не хотела признавать. Эмма поднялась. Медленно, плавно, так, как поднималась когда-то в её кабинете, когда игра только начиналась. Она стояла напротив Реджины, и их разделяло лишь расстояние вытянутой руки. Изумрудное шёлковое платье против чёрного. Алая помада против бледных, дрожащих губ. Зелёные глаза против чёрных. - Ты, - ответила Эмма, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. - Мне нужна ты. Реджина вздрогнула, словно от пощёчины. Её пальцы сжались в кулаки, побелели костяшки, и в чёрных глазах полыхнула та самая ярость, что копилась с того самого утра, когда всё рухнуло. Она подняла руку и ударила Эмму по щеке. Хлёстко. Звонко. Так, что сидевшая за соседним столиком пара обернулась. Эмма не повернула головы, не отшатнулась, даже не поморщилась. Просто стояла как статуя, белая кожа, алая помада, зелёные глаза, устремлённые прямо в лицо той, что её ударила. Стояла как мёртвая скульптура, в которой ещё теплилась жизнь. - Как же мне надоели твои игры, Эмма Свон, - прошипела Реджина, и голос её сорвался. - Как же я тебя ненавижу. Убирайся отсюда! Из моей жизни! Из нашей жизни! И больше не появляйся. Никогда. - Справедливо. - Эмма повела плечом, легко, почти безразлично, и отошла к барной стойке. Её каблуки отстучали по полу тот самый ритм, который Реджина помнила наизусть. Она не обернулась. Не попрощалась. Просто встала у бара, облокотилась о стойку и жестом подозвала бармена. Реджина тяжело дышала, глядя ей вслед. Ладонь всё ещё горела от удара. Затем она резко повернулась к сестре и схватила её за руку. - Поехали. Я найду нам другой клуб. Здесь нам больше нечего делать. Но Зелина не сдвинулась с места. Её рука безвольно висела в хватке Реджины. Она смотрела вслед Эмме не с ненавистью, не с презрением, а с каким-то новым, странным выражением, будто она только что сложила в уме головоломку, которая мучила её годами, и наконец увидела целую картину. - Боже, - прошептала она. Реджина замерла. Опустила взгляд на сестру. - Что? Что такое? - О боже. - Зелина закрыла лицо ладонями, и её плечи задрожали. - Она любит. - Что? - голос Реджины прозвучал резче, чем она хотела. - Она любит, - повторила Зелина, отнимая руки от лица. В её глазах стояли слёзы, но это не были слёзы обиды. Скорее освобождения. - Сколько я её знаю, она никогда не была такой. А сейчас... чёрт, Реджина, ты посмотри на неё. Реджина невольно перевела взгляд туда, где у барной стойки стояла Эмма. Она уже не была статуей. Она смеялась легко, свободно, и что-то говорила молоденькой девушке, которая сидела рядом, кокетливо накручивая локон на палец. Девушка была хорошенькая, брюнетка с короткой стрижкой, в откровенном топе. Эмма наклонилась к ней ближе, сказала что-то ещё, и та рассмеялась. - Ты просто не знаешь её так, как я, - продолжала Зелина. - Она не просто использовала тебя, Редж. Она могла использовать меня. Могла использовать Робина. Но тебя... тебя она не смогла использовать до конца. Ты сломала её план. Ты сломала её саму. - Ты несёшь чушь, - отрезала Реджина, но голос её дрогнул. - Пошли. - Нет. - Зелина вдруг выпрямилась, и в её глазах мелькнула та самая упрямая искра, которую Реджина не видела с детства. - Мы останемся. Мы будем пить здесь. Будто в этом клубе нет её. Будем назло сидеть здесь, будто нас никто не обидел. Будто мы не сломлены. Реджина вздохнула, опустилась на диван напротив сестры и заказала у проходящего официанта ещё коктейлей. Но её взгляд, помимо воли, снова скользнул к барной стойке. Эмма всё ещё болтала с брюнеткой. Та уже сидела ближе, почти вплотную, и её пальцы касались запястья Эммы. А Эмма смеялась. Искренне. Легко. И от этого смеха у Реджины что-то сжималось внутри не гнев, не ненависть. Что-то иное. Она резко отвела взгляд, схватила свой коктейль и залпом осушила половину. - Хорошо, - произнесла она глухо. - Сидим здесь. Назло ей. Назло всем. Но её глаза, её проклятые чёрные глаза, снова и снова возвращались к барной стойке. Туда, где Эмма Свон, женщина, разрушившая её жизнь, улыбалась кому-то другому. И Реджина ненавидела себя за то, что ей было больно это видеть. Ненавидела себя за то, что ревновала. Ненавидела себя за то, что слова Зелины попали в цель. Коктейли кончились быстрее, чем хотелось бы. Зелина, раскрасневшаяся и чуть более пьяная, чем планировала, рассказывала что-то о новой работе, но Реджина не слышала ни слова. Её взгляд, вопреки всем приказам рассудка, то и дело возвращался к барной стойке. Туда, где Эмма Свон, в этом чёртовом изумрудном платье, с этой чёртовой алой помадой, всё ещё болтала с брюнеткой. Пальцы незнакомки касались предплечья Эммы, скользили по шёлку её платья, задерживались на запястье. И Эмма не отдёргивала руку. Она смеялась. Заправляла прядь платиновых волос за ухо. Наклонялась к уху девушки и что-то шептала, от чего та заливалась краской. - Я в уборную, - бросила она сестре и поднялась. Зелина кивнула, кажется, даже не заметив её состояния. Реджина прошла через зал, лавируя между танцующими парами, и толкнула дверь дамской комнаты. Здесь было тише, только приглушённый гул басов доносился сквозь стены. Она остановилась у раковины, оперлась ладонями о прохладный мрамор столешницы и подняла глаза к своему отражению. Раскрасневшиеся щёки. Расширенные зрачки. Дрожащие губы. Она выглядела так, будто её только что ударили. И её действительно ударили, только не по щеке, а по тому, что болело сильнее всего. Она плеснула в лицо холодной водой, промокнула салфеткой и уже собиралась возвращаться к сестре, когда услышала звук. Тихий. Влажный. Безошибочно узнаваемый. Звук поцелуя. Она замерла. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, гулко, часто, предательски. Медленно, словно во сне, она выглянула из-за угла. У дальней стены, прижавшись спиной к прохладному кафелю, стояла Эмма. Та самая брюнетка прижималась к ней всем телом, и их губы были слиты в поцелуе жадном, мокром, бесстыдном. Руки незнакомки блуждали по талии Эммы, сминая шёлк изумрудного платья, забираясь под разрез на бедре. И Эмма отвечала с той же звериной страстью, с какой когда-то целовала Реджину, в её кабинете, в этом самом клубе, в конференц-зале. Мир рухнул. Или, может быть, это рухнуло что-то внутри Реджины, то, что она так старательно оберегала, что прятала за стенами ненависти и обиды. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Чувствовала, как кровь отливает от лица, как пальцы сжимаются в кулаки, как ногти впиваются в ладони. Она хотела закричать. Хотела ударить. Хотела развернуться и убежать. Но не могла. Вдруг Эмма открыла глаза. Прямо во время поцелуя. Её зелёные глаза, блестящие в тусклом свете ламп, встретились с глазами Реджины. И в этом взгляде не было ни раскаяния, ни смущения. Только холодный, расчётливый вызов. Та самая игра. Всё та же. Эмма оторвалась от губ брюнетки, но не отпустила её. Вместо этого она чуть отстранилась и, понизив голос ровно настолько, чтобы Реджина услышала каждое слово, произнесла: - Здесь слишком шумно. Слишком людно. Пошли отсюда. Брюнетка, раскрасневшаяся, тяжело дышащая, кивнула. Эмма взяла её за руку и, не бросив больше ни взгляда в сторону Реджины, направилась к выходу из уборной. Проходя мимо Реджины, она на мгновение замедлила шаг, почти поравнявшись с ней плечом к плечу. Реджина стояла, вцепившись пальцами в край раковины, и её лицо было белым как мел. Но когда Эмма поравнялась с ней, она не выдержала и тихо, с ледяным презрением, бросила ей вслед. - Очередной клиент, мисс Свон? Ваш бизнес процветает. Эмма не обернулась. Только уголок её губ дрогнул в усмешке, едва заметной, но полной яда. Она толкнула дверь и вывела брюнетку в зал. Реджина осталась стоять, глядя в зеркало на собственное искажённое отражение. Слова, которые она только что произнесла, ещё висели в воздухе, но облегчения не принесли, только новую волну горечи. Реджина не помнила, как вылетела следом. Ноги сами несли её к выходу, а в висках стучало: «Она целовала её. Она касалась её. Она ушла с ней». Она выскочила на улицу, вдохнула холодный ночной воздух и услышала голоса. Они стояли у обочины, в нескольких шагах от входа. Брюнетка льнула к Эмме, пыталась поцеловать её снова, но та вдруг резко отдёрнулась. - Убери руки, - голос Эммы прозвучал жёстко. От прежней бархатной мягкости не осталось и следа. - Я сказала хватит. Девушка замерла, явно не ожидая такого тона. - Что?.. Но ты сама... - Что я сама? - Эмма скрестила руки на груди, и в свете уличного фонаря её лицо выглядело холодным и безжалостным. - Я сама тебя поцеловала? Да. И что? Это был просто поцелуй. Не строй иллюзий. Ты своё отработала. Свободна. Брюнетка отшатнулась, её лицо исказилось от унижения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Эмма не дала ей и шанса. - Я не хочу тебя. Я вообще никого не хочу, кроме одной женщины. И ты не она. Даже близко не она. Ты просто реквизит в моей игре. А теперь уйди с глаз моих. - Ты... ты больная! - выкрикнула девушка, и её голос дрожал от слёз. - Ты просто... чудовище! - Я знаю, - ответила Эмма с абсолютным, ледяным спокойствием. - Я тебя не задерживаю. Брюнетка, всхлипнув, развернулась и почти бегом бросилась обратно в клуб. Хлопнула дверь, и наступила тишина, только ветер шумел в кронах деревьев. Эмма осталась стоять у обочины. Она достала из сумочки сигарету, закурила и выдохнула дым в тёмное небо. Затем бросила сигарету на асфальт, затушила каблуком и подняла руку, подзывая такси. Реджина стояла в тени, прижавшись спиной к холодной стене, и не могла пошевелиться. Слова Эммы всё ещё звучали у неё в ушах: «Я вообще никого не хочу, кроме одной женщины. И ты не она. Даже близко не она». Она только что на её глазах использовала невинную девушку, растоптала её, унизила, выбросила, как мусор, и всё ради того, чтобы Реджина увидела. Услышала. Поняла. Снова та же игра. Снова та же манипуляция. Но на этот раз с признанием. Жестоким, безжалостным, но признанием. Такси подъехало к тротуару. Эмма открыла дверцу, но на мгновение замерла. Она не обернулась, не посмотрела в сторону Реджины. Просто стояла, держась за дверцу, и её плечи чуть опустились, словно она вдруг устала. Смертельно устала. А потом она села в машину и исчезла в ночи. Реджина осталась одна у стены клуба. Она прижимала ладонь к губам и чувствовала, как по щекам текут слёзы, не от боли, не от обиды, а от осознания. Эта женщина невозможная, жестокая, невыносимая, всё ещё любила её. И эта любовь была такой же разрушительной, как и ненависть. Такой же всепоглощающей. Такой же настоящей.