Яд и Жасмин.

Прошёл месяц. Целый месяц с того дня, как Эмма Свон снова вошла в этот офис, снова встала у стены с чашкой кофе, снова заняла место за столом секретаря и снова, вопреки всему, оказалась в постели Реджины Миллс. Месяц, за который их жизни сплелись так туго, что разорвать этот узел, казалось, не смог бы никто. Но то, что происходило за стенами кабинета директора, оставалось тайной. По крайней мере, Реджина отчаянно пыталась сохранить её. Каждое утро Эмма проходила через турникет, и каждый раз за её спиной начинали шелестеть голоса. Сначала тихо, почти незаметно. Потом громче. Сотрудники, ещё вчера боявшиеся поднять на неё глаза, теперь провожали её взглядами, кто с презрением, кто с брезгливым любопытством, кто с откровенной насмешкой. Сплетни росли, как снежный ком. «Смотри, опять от начальницы выходит», - шептались они, когда Эмма выскальзывала из директорского кабинета, поправляя на ходу платье. «Интересно, сколько она берёт за час?» - доносилось из-за кофемашины. «Говорят, она и до Миллс так же карьеру строила. Через постель». Однажды Эмма шла по коридору и краем уха услышала, как две бухгалтерши перешёптываются за её спиной: «Шлюха. Самая обыкновенная. Просто дорогая». Она остановилась. Резко обернулась. Женщины тут же замолчали и уткнулись в бумаги, но Эмма видела их лица, красные, довольные, полные яда. Она подошла ближе и, глядя им прямо в глаза, произнесла: «Если у вас есть вопросы о моей личной жизни, задайте их мне в лицо. Или смелости хватает только на шёпот?» Они не ответили. Только опустили глаза. Но Эмма знала: завтра они будут шептаться снова. И послезавтра. И всегда. Она пыталась отстаивать своё имя. Но каждый раз, когда она смотрела на Реджину, на её холодное, безупречное лицо, с которым та вела совещания, она понимала: публично Реджина никогда не встанет на её защиту. На публике миссис Миллс оставалась ледяной королевой, для которой Эмма Свон была всего лишь личным секретарём. Не более. И это разъедало её изнутри. Ночами всё было иначе. По крайней мере, иногда. Они не жили вместе, Реджина не предлагала, а Эмма не просила, но раз в несколько дней, обычно после особенно долгого совещания или тяжёлого разговора, Эмма оставалась в особняке Миллс. Они ужинали вдвоём, пили вино у камина, говорили о чём-то неважном, а потом Реджина брала её за руку и вела в спальню. И тогда не было ни начальницы, ни секретарши. Только две женщины, которые не могли друг без друга дышать. Но наутро Реджина снова надевала маску. И это было невыносимо. Их ссора началась в пятницу вечером. Реджина сидела за столом, подписывая документы, когда Эмма вошла без стука и закрыла за собой дверь. Она была зла, Реджина видела это по её глазам, по побелевшим костяшкам пальцев, по тому, как резко она дышала. - Ты никогда не защищаешь меня, - произнесла Эмма, и голос её звенел от напряжения. - Никогда. Ни разу. Я выхожу из твоего кабинета, а они смотрят на меня как на грязь. Называют шлюхой. А ты делаешь вид, что ничего не происходит. Реджина отложила ручку и подняла глаза. Её лицо было спокойным, но пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. - Ты знаешь, почему я не могу. Я директор. Если я начну защищать тебя публично, они всё поймут. - Они и так всё поняли! - взорвалась Эмма. - Ты думаешь, они слепые? Думаешь, они не видят, как я выхожу из твоего кабинета? Как ты краснеешь, когда я сижу напротив тебя на совещании? Они всё знают, Реджина! Но ты продолжаешь делать вид, что между нами ничего нет. И я начинаю верить тебе. Может, и правда ничего нет? Может, я для тебя просто удобный вариант. Просто тело, которое всегда рядом. - Не говори так, - голос Реджины стал тише, но жёстче. - А как мне говорить? Как?! - Эмма шагнула ближе. - Ты прячешь меня. Ты стыдишься меня. Ты позволяешь им называть меня шлюхой и даже не пытаешься их остановить. Может, ты сама так думаешь? - Я не... - Нет, ты думаешь! - перебила её Эмма, и в её глазах блеснули слёзы слабости, ярости. - Для тебя я та, кто переспала с твоим мужем. С твоей сестрой. С тобой. Та, кто получила эту должность не за профессионализм, а за то, что умеет делать в постели. Ты сама это думаешь, Реджина. Иначе ты бы давно сказала всем правду. Иначе ты бы не прятала меня. Реджина встала. Медленно, словно преодолевая сопротивление. Она обогнула стол и остановилась напротив Эммы. - Ты хочешь правды? - произнесла она, и её голос был холоден, как сталь в морозный день. - Ты сама создала эту ситуацию. Ты пришла в мою жизнь как ложь. Как манипуляция. Ты переспала со всеми, кто был мне дорог. И теперь ты ждёшь, что я выйду и объявлю всему миру: «Это моя девушка»? Ты сама сделала так, что тебя называют шлюхой. И иногда... иногда мне кажется, что они правы. Слова повисли в воздухе, как яд. Эмма замерла. Она смотрела на Реджину, и в её глазах, тех самых зелёных глазах, которые ещё минуту назад горели огнём, погасло всё. Она отступила на шаг. Потом ещё на один. - Значит, вот как, - прошептала она. - Вот кем я для тебя была всё это время. Реджина открыла рот, чтобы что-то сказать, но Эмма уже не слушала. Она развернулась, схватилась за ручку двери и рванула её на себя. - Эмма, подожди... Но дверь захлопнулась с такой силой, что задрожали стеклянные перегородки. Эмма прошла через приёмную, не глядя по сторонам, не видя лиц сотрудников, которые провожали её взглядами. Её каблуки отбивали по коридору тот самый ритм, только теперь в нём не было ни игры, ни вызова. Только боль. Реджина осталась в кабинете одна. Она стояла, глядя на закрытую дверь, и её губы беззвучно шевелились. Она хотела броситься за ней. Хотела остановить. Но ноги не слушались. Она опустилась в кресло и закрыла лицо ладонями. Запах горького апельсина всё ещё витал в воздухе. И он казался ей сейчас самым горьким, самым невыносимым запахом на свете. А Эмма шла по улице, не разбирая дороги. Она не плакала. Она не могла плакать. Но внутри неё что-то сломалось, то самое, что она так бережно, так осторожно пыталась сохранить. То, что, как ей казалось, перевешивало всё. Любовь. Или то, что она принимала за неё. Теперь она не знала. Теперь она не знала ничего. Суббота началась с тишины. Не той уютной, что окутывает дом в выходной, а глухой, звенящей, пропитанной вчерашней ссорой. Эмма не выходила из квартиры. Она даже не потрудилась переодеться, так и сидела в помятом после работы платье, забравшись с ногами на диван и уставившись в одну точку на стене. В руке бокал красного вина. Первый. Потом второй. Потом третий. Где-то к полудню она сбилась со счёта. Телефон зазвонил в начале первого. На экране высветилось имя - «Реджина». Эмма посмотрела на него долгим, пустым взглядом и не шевельнулась. Телефон звонил долго, настойчиво, пока не умолк. Через минуту снова. Она взяла его, нажала на кнопку отклонения вызова и бросила на другой конец дивана. Он пролежал там час, прежде чем зазвонил опять. Эмма не ответила и в этот раз. И в следующий. И через час. К вечеру количество пропущенных звонков перевалило за два десятка. Сообщения она не читала. Просто смахивала их с экрана, не глядя. Но одно всё же зацепилось краем глаза короткое, настойчивое: «Я не это имела в виду. Пожалуйста, дай мне объяснить». Эмма усмехнулась, горько и зло, и смахнула его, как и все предыдущие. Около семи вечера в дверь позвонили. Эмма вздрогнула, пролив вино на платье, но не встала. Тишина. Потом снова звонок длинный, требовательный. Затем стук. Сначала осторожный, костяшками пальцев. Потом громче, ладонью. - Эмма. - Голос Реджины доносился сквозь дверь приглушённо, но отчётливо. - Я знаю, что ты дома. Открой. Эмма замерла. Она даже дышать перестала. Вжалась в спинку дивана, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но она не двинулась с места. - Эмма, пожалуйста. - Голос за дверью стал тише, в нём прорезалась та самая хрипотца, которая появлялась только в моменты крайнего волнения. - Давай просто поговорим. Я не уйду. Эмма молчала. Зажмурилась. Прикусила губу так, что почувствовала вкус крови. Она слышала, как Реджина стоит за дверью не уходит, не стучит больше, просто стоит. Она почти физически ощущала её присутствие, её запах, её дыхание, её боль. Но открыть не могла. Потому что если бы она открыла, всё началось бы заново прощение, близость, а потом снова холод на людях, снова шёпот за спиной, снова это унизительное «шлюха». Она не хотела снова быть шлюхой. Даже для Реджины. Через полчаса шаги в коридоре стихли. Эмма выдохнула и залпом допила бокал. Потом налила ещё. В воскресенье утром она проснулась на диване, с головной болью и сухостью во рту. Солнце било в незадёрнутые шторы, и от этого света было тошно. Она с трудом поднялась, накинула пальто прямо поверх мятого платья и вышла на улицу. Квартира душила. Ей нужно было куда-то, куда угодно, лишь бы не оставаться в этих четырёх стенах, где всё ещё пахло Реджиной. Она забрела в маленькое кафе на углу то самое, где они когда-то сидели с Зелиной и Реджиной, где всё начиналось. Сейчас здесь было тихо и пусто. Она заказала двойной эспрессо, села за столик у окна и достала телефон. Двадцать семь пропущенных звонков. Тридцать четыре непрочитанных сообщения. Она открыла первое и замерла. Реджина: «Я не должна была этого говорить. Я была зла. Ты не заслужила этих слов». Реджина: «Эмма, ответь. Пожалуйста. Я знаю, что ты меня слышишь». Реджина: «Ты не шлюха. Ты никогда ею не была. Я просто... я не знаю, как это остановить. Как остановить их». Реджина: «Я боюсь. Боюсь, что если они узнают, я потеряю всё. Но я боюсь, что уже теряю тебя. И это страшнее». Эмма перевернула телефон экраном вниз и отпила кофе. Он обжёг горло, но она даже не поморщилась. Потом снова взяла телефон и начала листать их переписку за последний месяц. Сообщения, которые она хранила. Сообщения, которые были единственным доказательством того, что между ними было что-то настоящее. Эмма: «Ты сегодня была особенно сурова на совещании. Мне нравится». Реджина: «Свон, не начинай. Ты и так меня отвлекаешь своим видом». Эмма: «Каким видом? Скромным и деловым?» Реджина: «Твой скромный вырез на платье заставляет меня забывать о повестке. Прекрати». Эмма усмехнулась, вспоминая тот день. Реджина тогда целый час не могла смотреть ей в глаза. Реджина: «Останься сегодня». Эмма: «Прикажешь?» Реджина: «Прошу. У меня был тяжёлый день, и единственное, что может его исправить, это ты». Эмма: «Я приду. Но только ради того, чтобы ты признала: я лучший антидепрессант». Реджина: «Ты мой личный наркотик, Свон. И это пугает». Эмма: «Ты спишь?» Реджина: «Нет. Думаю о том, как ты спишь в своей квартире, отдельно от меня, когда должна быть рядом». Эмма: «Ты могла бы пригласить меня жить к тебе». Реджина: «Я знаю. Но тогда слухи станут громче. Ты же знаешь, они и так уже шушукаются». Эмма: «Плевать на слухи. Мне не плевать только на тебя». Реджина: «Я не могу. Пока не могу. Пожалуйста, пойми». Эмма помнила, как лежала одна в темноте после этого сообщения и смотрела в потолок. Она понимала. Она всё понимала. Но от этого было не легче. Реджина: «Сегодня на совещании ты так на меня смотрела, что я чуть не забыла, о чём говорила. Никогда больше так не делай». Эмма: «Как так?» Реджина: «Будто ты хочешь меня прямо там, при всех». Эмма: «Я и хочу тебя прямо там, при всех. Это проблема?» Реджина: «Это катастрофа. И мне это нравится». Реджина: «Твои духи на моей подушке. Я не могу уснуть». Эмма: «Заменить подушку?» Реджина: «Нет. Хочу, чтобы ты была здесь». Эмма: «Скажи слово, и я приеду». Реджина: «Приезжай». И она приезжала. Каждый раз, когда Реджина звала, она приезжала. Но наутро всё возвращалось на круги своя холодная начальница и секретарша, между которыми якобы ничего нет. Эмма перечитывала эти сообщения и чувствовала, как в груди разгорается тупая, ноющая боль. В этих переписках Реджина была живой, настоящей, уязвимой. Но на людях она надевала маску, и Эмма оставалась за ней невидимкой, грязным секретом, тем, о ком шепчутся за спиной. Она допила кофе, расплатилась и вышла на улицу. Телефон снова зазвонил. «Реджина». Эмма сбросила вызов, но на этот раз задержала взгляд на экране. И увидела последнее сообщение, отправленное час назад: Реджина: «Я знаю, что ты меня ненавидишь. Ты имеешь право. Но я не перестану тебя искать. Я не перестану. Потому что ты единственное, что имеет для меня значение». Эмма выключила телефон и пошла домой. Она не ответила. Но по щекам, впервые за эти выходные, потекли слёзы беззвучные, горькие, долгожданные. Она не знала, что будет дальше. Но эти слова - «единственное, что имеет для меня значение» - засели в сердце и не отпускали до самой ночи. В воскресенье вечером в дверь снова постучали. На этот раз тише, почти неуверенно. Эмма не встала. Она просто лежала и слушала, как Реджина стоит за дверью. На этот раз она ничего не говорила. Просто стояла. Эмма чувствовала её так же остро, как чувствовала всегда. И от этого было ещё больнее. Когда шаги наконец стихли, она встала, подошла к двери и прижалась лбом к холодному дереву. - Я не шлюха, - прошептала она в пустоту. - Я не шлюха. За дверью было тихо. Но она почти слышала ответ. Почти.