THE WAY TO YOU

🎧Tom Odell-Another Love ‎ Ли Хисын давно знал, что его чувства к Эвану — не просто дружба. С детства они были неразлучны, но сердце Хисына билось иначе, когда рядом был Эван. Он пытался скрывать это, прятать в глубине души, но однажды всё изменилось. ‎ ‎Хисын застал Эвана в постели с его девушкой. В этот момент что-то внутри него сломалось. Боль и ревность смешались с отчаянием. Он не мог позволить Эвану уйти, не мог отпустить. В порыве ярости и отчаяния Хисын похитил друга, решив избавиться от него и замести следы, ‎но всё пошло не так, как он планировал. Хисын сжимал руль до побелевших костяшек, глядя на бессознательное тело на заднем сиденье. Эван выглядел таким беззащитным, таким… живым. Проклятая кровь стучала в висках, когда он вспоминал тот секс. Её пальцы, скользящие по затылку Эвана. Чужая слюна на губах его мальчика, голос, что продолжал выкрикивать имя. Его. Эван принадлежал ему с двенадцати лет, когда впервые улыбнулся, глядя на Хисына. ‎По мере того, как они добираются до заброшенного склада на окраине города, напряжение между ними нарастает. Хисын знал, что его план был ошибочен, но он не мог остановиться. Все его чувства, вся ненависть и любовь переплетались в один коктейль эмоций, который он не мог контролировать. ‎ ‎Заброшенный склад встретил их запахом сырости и ржавчины. Хисын привязал запястья Эвана к трубе, затягивая узлы с пугающей нежностью. Когда веки дрогнули и карие глаза распахнулись, полные непонимания и ужаса, сердце Хисына сделало кульбит. ‎— Что… Хисын? Что происходит? ‎ ‎— Ты мне мешаешь, — голос прозвучал чужим, ледяным. — Мне нужно избавиться от тебя. Ты слишком много места занимаешь в моей жизни. ‎ ‎Эван рванулся, цепь лязгнула. Его глаза полыхнули гневом — тем самым, который Хисын обожал в школьных драках. ‎ ‎— Ты псих! Я думал, ты мой лучший друг! Мы росли вместе, придурок, я признавался тебе в любви! ‎ ‎— Друг? В любви?— Хисын рассмеялся, и смех вышел горьким, от разбитых чувств. — Ты выбрал её. Ты поцеловал её, когда знал, что я…Ты трахал ее на моей кровати, У МЕНЯ НА ГЛАЗАХ.. ‎ ‎Он оборвал себя, стиснув челюсть. Эван дёрнулся снова, плюясь проклятиями. Каждое слово хлестало сильнее кнута. "Больной ублюдок", "жалкий маньяк". И вдруг — тишина. Эван смотрел на него с такой ненавистью, что Хисын почувствовал, как трещит его самообладание. ‎Он смотрел на Эвана через решётку времени, застывшую на этом заброшенном складе. Тот — связанный, с кляпом во рту — метался, как раненый зверь, выплёскивая ярость из расширенных зрачков. Рот Хисына искривился в усмешке, но внутри всё дрожало: он слишком долго ждал этого взгляда — направленного только на него. ‎ ‎«Ты думал, я отпущу тебя? — процедил он, откидывая с лица прядь волос. — После того, как вы с ней трахались? Ты ей отдал то, что должен был дать мне». ‎ ‎Эван зарычал сквозь ткань кляпа, рванув путы так, что стул жалобно скрипнул. Хисын шагнул ближе — вдохнул запах страха, смешанного с потом и той древней сладостью, которую помнил с детства, когда они сидели на крыльце и смотрели на звёзды. ‎ ‎«Хочешь что-то сказать?» — он сорвал кляп, и тут же кулак злости ударил его в грудь — ногой, плечом, всей клеткой тела, которую даже верёвки не могли сдержать. ‎ ‎«Ты сумасшедший! ГРЕБАНЫЙ УБЛЮДОК!" — выплюнул Эван, и его голос сорвался на хрип. — Ты всегда был чокнутым, но чтобы похитить меня? Убить?» ‎ ‎Хисын пошатнулся, но не отошёл. Вместо этого опустился на корточки, взял дрожащий подбородок Эвана в ладонь — влажный, горячий. ‎ ‎«Я не говорил, что убью тебя. Я сказал, что ты мне не нужен живым. Это разные вещи, Хэви». Эван ударил его — со всей силы, головой, прямо в переносицу. Кровь хлынула — липкая, тёплая, тёмная. Хисын не отшатнулся. Он засмеялся, слизывая её с губ. ‎ ‎«Твоя злость — единственная правда, что у нас осталась». ‎ ‎«Ты меня не сломаешь, — голос Эвана дрогнул. — Я не стану твоим». ‎ ‎Хисын взял его за лицо обеими руками — ладони в крови, дыхание смешалось в пыли. ‎ ‎«Ты уже мой. Всегда был только моим. С той секунды, как я впервые увидел тебя спящим на моём плече. Ты просто не знал, куда деть эту истину». ‎ ‎Эван дернулся — и вдруг замер. Его глаза встретились с глазами Хисына — в них плескался лед, сломленный страхом, непониманием, и где-то под пеплом — что-то неизведанное. Он подался вперёд — так, что их лбы соприкоснулись. ‎ ‎«Ты вынуждаешь меня ненавидеть тебя». ‎ ‎«Ненавидь, — прошептал Хисын, и его пальцы скользнули по шее Эвана. — Пока не останется ничего, кроме ненависти». ‎ ‎Воздух стал густым, как в предсмертии. Они не целовались — но это было страшнее поцелуя двух израненных душ. Ли Хисын смотрел на спутанные темные волосы, разметавшиеся по грязному бетонному полу склада. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Тот самый Эван, чья улыбка когда-то согревала его холодные зимние вечера, теперь лежал связанный, с кляпом во рту, и смотрел на него с такой ненавистью, что Хисын чувствовал её кожей, будто кислоту. ‎ ‎— Ты думаешь, я буду тебя умолять? — прошипел Эван, когда Хисын снова сорвал кляп. Голос охрип, но ярость в нём кипела, расплескиваясь через край. — Ты просто жалкий трус, который не смог смотреть, как я трахаюсь с другой! ‎ ‎Кулак Хисына врезался в пол рядом с головой Эвана. ‎ ‎— Ты не понимаешь, — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Ты никогда не понимал меня. ‎ ‎Эван рванулся в путах, вена на шее вздулась, глаза налились кровью. ‎ ‎— Не понимаю? Я понимаю, что ты гребаный псих! Который утащил меня в этот ад, потому что твоё больное эго не вынесло правды! Она выбрала меня, Ли! Слышишь? Выбрала мой член, я удовлетворяю ее лучше тебя, всегда был лучше чем ты! ‎ ‎Каждое слово вонзалось в грудную клетку Хисына, как раскалённые иглы. Он хотел ударить Эвана. Заставить его замолчать. Стереть эту презрительную ухмылку с красивого лица. ‎ ‎Но вместо этого пальцы сами потянулись к щеке пленника — осторожно, почти невесомо. ‎ ‎— Ты мне не нужен живым, — прошептал Хисын, глядя в эти ненавидящие глаза. И сам не понял, кому пытался это доказать — Эвану или себе. — Ты всего лишь мусор. Ошибка в моей жизни, которую нужно исправить. ‎ ‎Эван вдруг засмеялся — горько, надрывно, до слёз. ‎ ‎— Тогда почему ты гладишь меня, придурок? Почему твои руки дрожат? ‎ ‎Хисын отдёрнул ладонь, будто обжёгся. В груди что-то ломалось, трещало по швам. План был прост: заманить, запереть, избавиться. Но этот ублюдок смотрел на него так, словно видел насквозь — всю эту гнилую, тоскливую любовь, что разъедала душу годами. ‎ ‎— Заткнись, — выдавил Хисын, но голос предательски дрогнул. ‎ ‎Эван дёрнулся, пытаясь встать на колени, путы впились в запястья, оставляя красные полосы. ‎ ‎— Нет, не заткнусь! Ты хотел меня убить? Так давай! — Он плюнул прямо в лицо Хисыну. — Но знай: каждую гребаную секунду, пока ты будешь меня резать, я буду думать о ней. О её губах. О её руках на моем теле. О том, как мы смеялись вместе, пока ты сидел в углу и пускал слюни, как побитая собака! ‎ ‎Кровь закипела. Хисын схватил Эвана за горло, вдавливая в бетон, и тот закашлялся, но не перестал улыбаться — безумной, торжествующей улыбкой. ‎ ‎— Ты боишься, — прохрипел Эван сквозь сжатое горло. — Боишься признаться, что я тебе нужен. Что ты влюблён в меня, как сопливый подросток. ‎ ‎Тишина повисла в подвале такая плотная, что можно было резать ножом. ‎ ‎Хисын медленно разжал пальцы. Отступил на шаг. Потом ещё на один. ‎ ‎— Нет, — сказал он тихо, почти неслышно. — Ты мне не нужен. И я докажу это. ‎ ‎Но глядя в эти глаза — насмешливые, живые, такие невозможные — он чувствовал, как мир рушится вокруг, и единственное, что остаётся реальным, — это бешеный стук сердца, который Эван, кажется, слышал без всяких слов.