THE WAY TO YOU

🎧Chris Grey-GIVE ME YOUR LOVE В заточении, вдали от мира, Хисын начал замечать, что чувства к Эвану не угасают — наоборот, они становились сильнее. Он видел, как Эван борется с собой, как в его глазах отражается непонимание и страх. Хисын пытался убедить себя, что Эван не нужен ему живым, что это единственный выход. Но каждый раз, когда Эван выплёскивал на него злость и ярость, Хисын чувствовал, как его сердце разрывается. Хисын прижимал Эвана к холодной стене подвала, и звук удара тела о бетон прозвучал как выстрел. Пыль столбом поднялась из потрескавшихся швов, оседая на их волосах, слипаясь с потом и слезами. В воздухе пахло плесенью, ржавчиной и чем-то сладковато-приторным — запахом разложения вещей, которые когда-то были живыми. ‎ ‎— Ты думаешь, я не знаю? — голос Хисына сорвался на хрип, когда он вцепился в ворот рубашки Эвана, сминая ткань в кулаках. — Думаешь, я не чувствую, как ты дрожишь каждую ночь? Как ты зовешь меня во сне, а просыпаешься с чужим именем на губах? ‎ ‎Эван дёрнулся, пытаясь высвободиться, но Хисын держал крепко — слишком крепко, словно боялся, что тот растворится в сыром воздухе, оставив его одного в этой гробнице. ‎ ‎— Отпусти, — выдохнул Эван, но в голосе не было силы — только усталость, въевшаяся в кости глубже, чем любой кокаин. — Хисын, пожалуйста… я не могу больше. ‎ ‎— Не можешь — что? Любить меня? — Хисын рассмеялся — резко, истерично, и смех разбился о стены, разлетевшись осколками стекла. — Или не можешь признать, что ты — мой? Каждым гребаным нервом, каждой клеткой своего блядского тела? ‎ ‎Он рванул рубашку Эвана. Под тканью открылась бледная грудь, и на ней — старые шрамы, зажившие, но не исчезнувшие. Хисын провёл по ним пальцами, и его дыхание перехватило. ‎ ‎— Кто сделал это с тобой? — прошептал он, и гнев в его голосе смешался с чем-то первобытным, звериным. — Скажи мне. Я убью их. Я уничтожу каждого, кто посмел прикоснуться к тебе… кроме меня. ‎ ‎Эван закрыл глаза, и слёзы покатились по его щекам — горячие, тягучие, оставляющие влажные дорожки на пыльной коже. ‎ ‎— Ты, — ответил он, и в этом слове было всё: боль, принятие, безысходность. — Ты сделал это со мной, Хисын. Каждую ночь. Каждым поцелуем с другой. Каждой ложью. ‎ ‎Хисын замер. Его руки дрожали — мелко, почти незаметно, но Эван чувствовал эту дрожь, потому что знал каждое движение тела Хисына лучше, чем своё собственное. ‎ ‎— Ложь? — переспросил Хисын, и голос его стал тихим — опасно тихим. — Я никогда не лгал тебе, Эван. Никогда. Я говорил, что сожгу этот мир дотла ради тебя. Я говорил, что убью любого, кто встанет между нами. Я говорил, что буду любить тебя до самого конца — и я любил. Люблю. И буду любить, даже когда нас обоих не станет. ‎ ‎Он наклонился ближе, касаясь губами солёной кожи щеки, слизывая слёзы, и Эван всхлипнул, прижимаясь к нему, сдаваясь окончательно. ‎ ‎— Тогда останься, — выдохнул Эван, и слова вырывались из груди вместе с дыханием, вместе с остатками сопротивления. — Не уходи. Не оставляй меня здесь одного. ‎ ‎Хисын улыбнулся — той самой улыбкой, что обещала ад и рай одновременно — и стянул с себя рубашку, бросая её на пол. В тусклом свете единственной лампочки его тело отливало бронзой, и Эван протянул руку, касаясь рёбер, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце — слишком быстро, слишком громко. ‎ ‎— Никогда, — прошептал Хисын, опускаясь на колени перед ним. — Я никогда не оставлю тебя, Эван. Ты — моя вечность. Моё проклятие. Моя единственная любовь. ‎ ‎И он потянул Эвана вниз, к себе, на холодный пол, устилая их тела рубашкой — единственным, что у них оставалось. Сверху закружилась пыль, и время остановилось, застыло между их губами, их пальцами, их заблудшими душами, которые уже никогда не спасти. В какой-то момент, когда Хисын ослабил хватку, чтобы принести воды, Эван с размаху ударил его ногой, сбивая с ног. Началась драка. Это было хаотичное, отчаянное столкновение двух тел: Хисын подавлял его массой, Эван кусался, царапался, пытаясь вырваться из ада, в который его превратил самый близкий человек. ‎ ‎Эван выбрался через час. Его одежда была порвана, на теле — следы борьбы и позора. Он бежал, не оглядываясь, по темному лесу, пока легкие не начали гореть от нехватки кислорода. Он был свободен. Он добрался до края дороги, где в свете далеких фонарей уже виднелись огни города. ‎ ‎Он остановился, тяжело опираясь на ствол дерева. Сердце колотилось в горле. Он был свободен, но внутри была пустота. Вспоминая лицо Хисына — искаженное не только злобой, но и мучительной, бесконечной тоской — Эван почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. ‎ ‎Он знал, что Хисын остался там, в своем подвале, в темноте, которую сам же и создал. Хисын был сломан, он был чудовищем, но он был его чудовищем. ‎ ‎Эван сжал кулаки. Ярость не ушла, но она смешалась с чем-то пугающе знакомым. Он сделал шаг назад, в сторону леса, в сторону темноты. ‎ ‎Он не мог оставить Хисына одного. И это осознание было страшнее любой боли. Лес встретил Эвана тишиной, такой густой и липкой, что он снова почувствовал вкус крови во рту — своей или Хисына, уже не разобрать. Каждый шаг обратно к подвалу был шагом в пропасть, но ноги несли его сами, повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, который не имел ничего общего с разумом. Ветки хрустели под подошвой, как кости, и Эван думал: «Я схожу с ума. Я возвращаюсь к своему убийце. Но он плакал, когда брал меня — его слезы жгли мою кожу сильнее, чем его руки». ‎ ‎Дверь подвала была распахнута настежь. Внутри горела тусклая лампа, бросая дрожащий круг света на бетонный пол, где ещё виднелись следы их борьбы — отпечатки ладоней, сбитая в углу пыль. Хисын сидел на том же стуле, но теперь его голова была опущена на грудь, плечи мелко вздрагивали. В руке он сжимал нож — тот самый, которым так и не решился коснуться Эвана. ‎ ‎— Ты вернулся, — голос Хисына был сухим, выжженным, как пепел. Он поднял лицо, и Эван увидел дорожки слёз, бороздящие бледную кожу. — Зачем? Я отпустил тебя. Я специально оставил дверь открытой, я… хотел, чтобы ты сбежал. Но ты пришёл. Ты пришёл ко мне, Эван. ‎ ‎Эван стоял на пороге, чувствуя, как сырой воздух подвала сжимает лёгкие. Его мышцы всё ещё ныли от схватки, на груди краснели свежие царапины. Он должен был ненавидеть. Должен был развернуться и уйти. Но в груди горело что-то другое — рваная, пульсирующая рана, которую могло зашить только присутствие этого человека. ‎ ‎— Ты привязал меня к стулу, трахнул меня, когда я кричал — а потом заплакал, — прошептал Эван, шагнув вниз по лестнице. Его голос дрожал, но не от страха. — Ты чудовище, Хисын. Ты монстр, которого надо закопать на самом дне ада. ‎ ‎— Знаю, — Хисын сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки. — Но даже ад без тебя — это просто пустота. Убей меня, или уходи. Но больше не стой здесь, не раздирай меня этим взглядом. ‎ ‎Эван замер на середине лестницы. Тело жгло странное возбуждение, смешанное с тошнотой. Он смотрел на сломанного человека перед собой — на того, кто посмел обладать им силой, но при этом дрожал от собственной жестокости. И в этом изломе Эван увидел своё отражение. ‎ ‎Медленно, стараясь не шуметь, он спустился до конца. Подошёл к Хисыну, вырвал нож из его пальцев и отбросил в сторону. Затем опустился на колени прямо перед стулом, взял лицо Хисына в ладони — те самые ладони, которые ещё несколько часов назад причиняли ему боль. ‎ ‎— Ты будешь страдать, — выдохнул Эван, касаясь губами влажных щёк Хисына. — Я сделаю так, чтобы ты страдал каждый день за то, что сделал. Я буду напоминать тебе об этом, пока ты не взмолишься о смерти. ‎ ‎— А ты? — Хисын зарылся пальцами в волосы Эвана, сжимая их почти до боли. — Ты останешься? ‎ ‎Эван не ответил. Он просто прижался лбом ко лбу Хисына, чувствуя, как переплетается их дыхание, и позволил тьме поглотить их обоих. Он не знал, что это было — прощение или новая форма плена. Но он знал, что уйти больше не сможет. Теперь они были связаны не верёвками, а рваной, незаживающей любовью, которая пахла железом и беспомощностью.