THE WAY TO YOU

🎧Camilio-I tried Воздух стал густым, как патока, когда Хисын отстранился от лица Эвана — медленно. Он смотрел в эти заплаканные глаза, и внутри что-то ломалось, трещало по швам, как старая дамба под напором внешних вод. Каждое слово Эвана било наотмашь, и Хисын чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части, желая выпрыгнуть из груди и упасть к ногам этого мужчины. ‎ ‎— Почему ты плачешь? — голос Хисына сорвался, превратившись в хриплый шёпот, пропитанный болью и невысказанной нежностью. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я просыпаюсь по утрам и не чувствую, как ты выжигаешь меня изнутри? ‎ ‎Он провёл большим пальцем по мокрой щеке Эвана, стирая солёные дорожки, и его собственная грудь вздымалась от сдерживаемых рыданий. Эван дёрнулся, пытаясь убрать лицо, но Хисын перехватил его затылок, прижимаясь лбом ко лбу — их дыхание смешалось, горячее, прерывистое, как у двух загнанных зверей. ‎ ‎— Посмотри на меня, — прошептал Хисын, и в этом шёпоте звучала мольба, разъедающая горло. — Посмотри и скажи, что не чувствуешь этого. Скажи, что между нами ничего нет — и я уйду. Навсегда. ‎ ‎Эван всхлипнул, закусывая губу до крови, и его руки, всё ещё сжимающие воротник Хисына, задрожали мелкой дрожью. В этом молчании было больше правды, чем в любых словах, и Хисын впитывал её каждой клеткой — как губка, как умирающий от жажды, наконец добравшийся до воды. ‎ ‎— Я не могу, — выдохнул Эван, и голос его разбился на тысячу осколков. — Не могу без тебя. Но и с тобой — тоже не могу. Ты убиваешь меня, Хисын. Каждый грёбаный день. ‎ ‎Хисын замер, чувствуя, как эти слова вонзаются в него ножами — острыми, раскалёнными, с зазубринами. Он медленно, почти с нежностью опустил голову на грудь Эвана, прижимаясь ухом к бьющемуся сердцу, и закрыл глаза. ‎ ‎— Тогда умрём вместе, — прошептал он, и в этом шёпоте не было сомнений. — В этой клетке, что мы построили друг для друга. Слышишь? Её стены — из наших поцелуев. И каждый раз, когда ты целуешь меня, они становятся толще, крепче, нерушимее. Мы уже не выберемся, Эван. Никогда. ‎ ‎Эван выдохнул — странный, надломленный звук, похожий на смех сквозь слёзы, — и его пальцы зарылись в волосы Хисына, сжимая пряди до боли, до отчаяния. Он притянул голову Хисына ближе, вжимаясь щекой в его макушку, и зажмурился, чувствуя, как мир рушится в этом тесном, пыльном подвале — и как из пепла рождается что-то новое, пугающее своей глубиной. ‎ ‎— Если мы умрём, — прошептал Эван, и в голосе его зазвенела сталь, — то умрём яростно. Сгорим дотла, Хисын. Чтобы даже пепла не осталось. ‎ ‎Хисын поднял голову, заглядывая в эти глаза — тёмные, бездонные, пылающие страстью и болью, каким-то безумным обещанием. И улыбнулся — криво, горько, обречённо. ‎ ‎— Договорились. ‎ ‎Он наклонился и поцеловал Эвана снова — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю свою израненную душу, все свои страхи и надежды. И когда Эван ответил — жадно, отчаянно, с привкусом крови и соли, — Хисын понял: эта клетка стала их домом. И выхода из неё нет. Эван чувствовал, как рвется что-то внутри — нить, что держала его рассудок на краю пропасти. Он опустился на колени перед сидящим Хисыном, и его ладони легли на бедра парня, сжимая их с силой, способной оставить синяки. ‎ ‎— Ты даже не представляешь, что сделал со мной, — голос Эвана дрожал от едва сдерживаемой ярости и голода. — Каждую ночь я просыпаюсь с твоим именем на губах, чувствуя запах твоей кожи, хотя тебя нет рядом. ‎ ‎Хисын закусил губу, и его руки впились в плечи Эвана, оставляя следы полумесяцы ногтей. ‎ ‎— Тогда не отпускай, — выдохнул он, подаваясь вперед, вжимаясь пахом в колено Эвана, и тот почувствовал, как напряглось тело парня под слоем одежды. — Сделай так, чтобы я забыл, что такое свобода. Запри меня в своих объятиях, в своем проклятии, в своем безумии. ‎ ‎Эван рванул ворот рубашки Хисына, обнажая ключицы, и впился губами в ямочку у основания шеи, одновременно сжимая пальцы на затылке парня, заставляя его запрокинуть голову. ‎ ‎— Я буду питаться твоей болью, — прошептал он между поцелуями-укусами, которые становились все глубже, оставляя влажные следы. — Буду брать тебя снова и снова, пока ты не взмолишься о пощаде. Но я не остановлюсь. Ты слышишь? Никогда. ‎ ‎Хисын застонал, вцепившись в волосы Эвана, и его бедра дернулись навстречу, ища контакта, трения, освобождения. ‎ ‎— Тогда возьми меня, — хрипел он, и в его голосе слышалась мольба и вызов одновременно. — Покажи мне, на что способен демон, который украл мою душу. ‎ ‎Эван рывком поднял его, разворачивая и прижимая грудью к холодной стене подвала. Он провел языком по позвонкам Хисына, чувствуя, как тот дрожит, как его дыхание сбивается, как тело выгибается навстречу неизбежному. ‎ ‎— Ты будешь кричать мое имя в агонии, — прошептал Эван, расстегивая ремень на джинсах парня, и его пальцы скользнули под резинку белья. — Ты будешь умолять меня остановиться. А потом — продолжать. ‎ ‎Хисын ударился лбом о стену, выдыхая имя Эвана, как молитву, как проклятие, как последний вздох перед падением в бездну. И когда Эван вошел в него — резко, без предупреждения, заполняя пустоту внутри — Хисын почувствовал, как мир перестал существовать. Осталось только это: тяжелое дыхание, удары тел, влажный звук поцелуев и тихие, рваные всхлипы, которые они оба отказывались называть слезами. Когда Эван, наконец, оторвался от него, оставляя пульсирующую пустоту вместо себя, Хисын почувствовал, как стекает по бедру тепло, смешанное с кровью. Он медленно повернулся, опираясь дрожащими руками на шершавую стену, и встретил взгляд Эвана — в темноте его глаза горели янтарем, зрачки были расширены настолько, что радужка казалась тонким ободком безумия. ‎ ‎— Смотри на меня, — прошептал Эван, приближаясь вплотную, и его ладонь легла на шею Хисына, не сжимая, просто ощущая биение чужого пульса. — Смотри и запоминай. ‎ ‎Хисын поднял дрожащую руку и коснулся щеки Эвана, проводя большим пальцем по скуле, чувствуя соленый вкус чужой кожи на своих губах. ‎ ‎— Я не забуду, даже если ты вырвешь мне сердце, — ответил он, и голос его звучал хрипло, надломленно, как струна, готовая лопнуть. — Ты так глубоко поселился во мне. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу только твои руки на своем теле. ‎ ‎Эван перехватил его запястье и поднес к своим губам, поцеловал внутреннюю сторону, где пульс бился неровно, бешено, как птица в клетке. ‎ ‎— Тогда почему ты все еще стоишь? — спросил Эван, и в его голосе вдруг прорезалась усталость — глубокая, древняя, как трещины в фундаменте этого мира. — Почему не падаешь? ‎ ‎Хисын улыбнулся — криво, горько, с кровью на зубах. ‎ ‎— Потому что ты держишь меня. Всегда держишь. Даже когда уходишь. Даже когда молчишь. Даже когда делаешь мне больно. ‎ ‎Он шагнул вперед, врезаясь грудью в грудь Эвана, чувствуя, как чужое сердце бьется в унисон с его собственным. ‎ ‎— Я не могу уйти от тебя, Эван, — прошептал он, касаясь лбом его лба. — Ты стал моей кожей. Моей тенью. Моим проклятием и моим благословением. И я хочу, чтобы ты знал: если ты когда-нибудь устанешь от этой игры, убей меня. Потому что жить без тебя я не смогу. Не хочу. Не буду. ‎ ‎Эван замер. Его руки, все еще сжимающие бедра Хисына, дрогнули. Он посмотрел в глаза напротив — такие темные, бездонные, полные отчаяния и преданности — и почувствовал, как что-то треснуло в груди. Не нить. Стена. ‎ ‎— Ты с ума сошел, — выдохнул Эван, но в голосе не было осуждения. Только изумление. Только страх. Только нежность, которую он так старательно прятал за жестокостью. ‎ ‎Хисын пожал плечами, и на его губах заиграла та самая улыбка — дерзкая, ломаная, делящая мир на «до» и «после». ‎ ‎— Мы оба сошли, — ответил он, и его пальцы вплелись в волосы Эвана, притягивая его ближе. — И если это ад, я хочу гореть вместе с тобой. ‎ ‎Эван закрыл глаза и позволил себе упасть в этот поцелуй — медленный, глубокий, соленый от слез, которые оба отказывались проливать. Он чувствовал, как под пальцами бьется живое тепло, как сбивается дыхание, как мир сужается до границ двух тел, сплетенных в узел, который никому не распутать. ‎ ‎— Тогда останься, — прошептал Эван в губы Хисына. — Навсегда. Или умри, пытаясь уйти. ‎ ‎Хисын рассмеялся — тихо, с хрипотцой. ‎ ‎— Договорились.