Я люблю тебя до кончиков перьев

      Я стоял перед огромным зеркалом из полированной обсидиановой плиты и отражение смотрело на меня чужими глазами. Служанки хлопотали вокруг, их пальцы порхали, как мотыльки, поправляя складки чёрно-фиолетового ханьфу, что струилось по телу тяжёлым шёлком. Ткань была расшита серебряными нитями — они складывались в узоры, напоминающие разорванные облака и каждый стежок пульсировал слабым светом, словно дышал в такт моему сердцу. — Ваше Высочество так прекрасны, — прошептала одна из демониц, поправляя рукав и её голос дрожал от благоговения. — Истинный наследник Бездны.       Другая служанка, заплетая мои волосы в полупучок, тихо вздохнула: — Глаза у Него, как звёздное фиолетовое небо. Никогда не видела такой красоты среди демонов.       Я не слушал их. Слова падали в пустоту, разбивались о барьер, что я воздвиг внутри себя. Мои пальцы сжали гуань, который я держал в руках — пасть дракона, оскаленная, вечно голодная. Золото переплеталось с нефритом, рубины в глазницах горели алым огнём и гравировка на шпильке цзань складывалась в руны, которые я не мог прочитать. Этот артефакт принадлежал отцу. Лин Цзы носил его на поле битвы, в день, когда Небеса были разрушены. Теперь, он лежал в моих ладонях, холодный, тяжёлый и я чувствовал, как от него исходит сила — древняя, тёмная, требовательная.       Третья служанка закрепила гуань в моих волосах и я ощутил, как шпилька вошла в пучок, острая, как лезвие. Дракон на гуане словно ожил — его пасть раскрылась шире, рубины вспыхнули и на мгновение мне показалось, что я слышу голос отца. Но это был лишь ветер. Или моё воображение. — Ваше Высочество готовы, — сказала старшая из служанок, отступая на шаг и складывая руки в поклоне. — Вы выглядите... как Первозданная Тьма.       Я не ответил. Я смотрел на отражение — на того, кто стоял в чёрно-фиолетовом шёлке, с драконьим гуанем в волосах, с лицом, которое люди назвали бы прекрасным. Но внутри этого тела билось сердце человека, запертого в клетке демонической плоти. И это сердце разрывалось от воспоминаний.       Воспоминания о разговоре с Вэй Цяном вспыхнули в сознании, обжигая, как калёное железо. — Если хочешь попрощаться, — сказал тогда небожитель, стоя в дверях моих покоев — белый, чистый, с руками, сложенными в рукавах. — Ши Дао покинет это место через два часа через Врата Разрывающейся Тишины. Это портал, что ведёт в Верхний Мир, к границам земель людей. Если ты поторопишься, ты можешь успеть.       Я помню, как моё сердце пропустило удар. Ши Дао. Моё сокровище. Монах с глазами, в которых плескалось солнце. Я хотел бежать, хотел лететь, хотел разорвать крыльями тьму и догнать его, умолять, целовать его пальцы, говорить, что это не я, что убийца — не я. Но Вэй Цян остановил меня — не рукой, а словом. — Я бы на твоём месте не стал ранить себя и монаха ещё больше. — Его голос был мягким, почти сочувственным, но в нём звучала сталь. — Он всё равно не простит тебя. Ши Дао уверен, что именно ты разрушил его монастырь, убил его братьев и наставника. Твои слова будут лишь пыткой для вас обоих. Зачем причинять дополнительные страдания? Вам всё равно не быть вместе.       Я стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони. Кровь закапала на пол, но я не чувствовал боли. — Ты можешь помочь мне! — выкрикнул я и в моём голосе звучало отчаяние, которое я не мог контролировать. — Объясни ему! Скажи, что это не я! Что бывший хозяин тела — убийца! Ты — Небожитель, он поверит тебе!       Вэй Цян обернулся и в его глазах мелькнула тень сожаления — или мне показалось? — Если я расскажу ему правду, кронпринц, Ши Дао сделает всё, чтобы спасти тебя. Он пойдёт против Луань. Против всей Бездны. Он умрёт. И даже если вам удастся сбежать — хотя это невозможно, — Вэй Цян сделал паузу и воздух в комнате стал тяжёлым. — Королева Луань будет в такой ярости, что её гнев не усмирит никто. Даже я. Десятки тысяч погибнут. Сотни тысяч, если не миллионы. Люди. Демоны. Дети, которые ещё не родились. Целые города исчезнут с лица земли. Скажите мне, Ваше Высочество, сможете ли ты жить и строить своё счастье на обломках чужих судеб? Сможешь ли ты смотреть в глаза Ши Дао, зная, что за вашу любовь заплатили кровью невинных?       Я хотел сказать «да». Я хотел закричать, что мне плевать. Что я запрусь с Ши Дао в самой глубокой пещере мира и буду любить его до скончания веков, плевать на всё.       Но я не смог. Потому что в глубине души — той самой, что ещё помнила человеческую жизнь — я знал правду. Не смогу. Не вынесу. Умру от чувства вины быстрее, чем от меча Луань.       Вэй Цян увидел это в моих глазах. И тогда он улыбнулся.       Это была улыбка победителя. Улыбка шахматиста, который поставил мат, и теперь наблюдает, как противник осознаёт своё поражение. Улыбка человека, который знает, что он прав — и наслаждается этим. — Не волнуйся, — сказал он мягко. Так мягко, что я захотел разорвать ему горло. — Я уже обо всём позаботился. Заклятие Связанных душ снято. А память монаху... я стёр. Всё, что было связано с тобой. Он не вспомнит твоего лица. Твоего голоса. Твоих прикосновений. Для него ты — пустое место.       Сейчас я стоял и, глядя на свое отражение в чёрном зеркале, вспоминал этот момент. Как демоническая Ци внутри меня взвыла. Буквально. Не фигурально, не метафорично — она взвыла, как раненый зверь, как тысяча душ, запертых в аду. Она рвалась наружу, разрывая меридианы, выжигая кровь.       Я упал на колени.       Вэй Цян стоял и смотрел. Его белые одежды не испачкались, когда он наклонился ко мне. Его глаза были пусты. — Ты должен был забыть его, — сказал он. — Но я не стал трогать твою память. Пусть это будет твоим наказанием. И напоминанием. Если тебе понадобится утолить плотскую жажду, — добавил Вэй Цян и его голос стал мягче, почти интимным. — Я могу найти для тебя кого угодно. Любую расу, любой пол. Даже меня, если пожелаешь. Я готов на всё ради мира и равновесия. Но любовь Ши Дао ты больше не получишь.       Чёрный базальт стен пульсирует серебряными жилами. Я поднимаю руку — пальцы в чёрных, длинных наручах, украшенных теми же драконами. Касаюсь своего лица. Кожа гладкая. Холодная. Чужая. — Его Высочество желает ещё что-нибудь? — щебечет одна из служанок.       Я не отвечаю. Я смотрю в отражение на шпильку цзань, торчащую из волос.       Длинная. Острая. С рунами, которые складываются в слова.       «Помни. Страдай. Живи».       Сколько времени прошло? Час? Два? Я потерял счёт мгновениям, застыв перед зеркалом, чувствуя, как тишина впивается в кожу острее любого когтя. — Выйдите, — говорю я.       Голос чужой. Низкий. С хрипотцой. Он не дрожит — но я чувствую, как дрожит душа.       Служанки исчезают. Я остаюсь один в фиолетовом свете, в чёрном шёлке, с драконьей пастью на макушке и рубинами, что горят в глазницах, словно слёзы, которые я не могу выплакать.       Где-то далеко, за стенами Бездны, открываются Врата Разрывающейся Тишины.       И человек, которого я люблю больше жизни, шагает в них, не оглядываясь.       Он не помнит меня.       И я должен жить с этим.       Рука сжимает подвеску на поясе — нефритовый цилиндрик трескается под пальцами, но я не чувствую боли. Потому что настоящая боль — там, в груди, где когда-то билось что-то живое.       А теперь — только пустота.       И эхо слов Вэй Цяна.       «Ты должен. И у тебя больше нет выбора».