Дневник

      Эта ночь прошла.. хуже чем все остальные. Намного хуже. После произошедшего днём, Мыслан не мог ни уснуть (хотя сегодня он правда пытался), ни перестать думать о том письме, которое появилось неизвестно откуда. Это всё его ужасно вымотало. Теперь он не мог просто «выпасть из реальности», как обычно это делал в моменты, когда нужно было морально разгрузиться, сколько бы раз ни пытался. Мысли, вновь и вновь возникающие в голове, довели его то того, что ему в какой-то момент стало страшно за свою жизнь. То, с чем он столкнулся накануне, не поддавалось никаким объяснениям, а Мыслан, поверьте, перебрал все возможные варианты. «Звонок другу» он откинул сразу. Нет, он не может так опрометчиво поступить. Он не знает, что это может за собой повлечь, так что нет. Никаких действий, никаких разговоров, как бы сейчас ни хотелось выговориться.       Утро не принесло облегчения, как это было раньше, оно принесло лишь тяжесть. Ночь прошла в вязком, липком ожидании того, что в коридоре вот-вот кто-то появится. Эта паранойя заставила его чуть ли ни каждые десять минут вставать и проверять входную дверь. Мыслан не слышал ни шорохов, ни шагов — оставалось лишь это невыносимое, физическое ощущение чужого взгляда.       Встать было тем ещё испытанием. Голова кружилась так сильно, что всё просто расплывалось перед глазами и пришлось чуть ли не в стенку вцепиться, чтобы добраться до кухни. Там же сейчас находился пакет, любезно оставленный Алексом. Но чувство, что что-то не так.. оно повторилось. Так же как и вчера.       На кухне было так же тихо, как и ночью. Слишком тихо. Даже часы, которые раньше капали на нервы, казалось, стали стучать глуше, боясь нарушить это противоестественное спокойствие. Он потянулся к чайнику, но вдруг замер. На столе лежало новое письмо. Идентичное вчерашнему, но наверху красовалась другая дата. Сегодняшняя, выведенная его почерком.       Мыслан медленно выдохнул, чувствуя, как внутри всё каменеет. Это, блядь, было невозможно. Под «невозможно» подразумевалось то, что.. оно просто не могло здесь появиться. Мыслан был точно уверен, что никого не было в его квартире. Точно не было? Это был полный бред. Это не могло быть реальностью. Просто не могло.       Это было похоже на то вязкое, липкое состояние, когда просыпаешься посреди кошмара и не понимаешь, где заканчивается сон и начинается реальность. Мыслан зажмурился, до боли сдавил веки пальцами, надеясь, что при повторном открытии глаз стол снова будет пуст. Но когда он открыл глаза, письмо осталось на месте. Оно не исчезло. Оно стало еще более осязаемым, издевательски твердым, подтверждая его самый страшный страх: он не спит. Он просто сошел с ума.       Это выбило его из колеи окончательно. Мыслан отшатнулся и непонимающе уставился в дверной проём, где виднелась часть коридора. Никого. Не было. Теперь он осознал это. Осознал то, что кроме него, в квартире никто не появлялся. Тогда откуда взялась эта хрень?       Письмо всё так же лежало на столе. Не сказать, что оно отличалось от вчерашнего. Теперь оно было небрежно помято в некоторых местах, будто тот, кто его писал, был явно не в духе.       Хотелось просто провалиться. Забыть об этом письме и жить как раньше.       А какое оно, «раньше»? Когда Мыслан выбрал послать на хуй всех, кто был ему хоть немного, но дорог? Когда он сбежал от своей аудитории, не объяснившись и не сказав хотя бы что-то «на прощание»? Или ещё раньше? "Когда всё было хорошо".       Но для кого хорошо? Для Мыслана, который, отказавшись от своего комфорта, своих настоящих эмоций, днями напролёт пытался что-то сделать для других?       «Мыслан, мы хотим больше коллабораций!» — «Да, конечно, я готов подстраиваться под графики других людей и пытаться строить из себя хоть что-то!»       «Мыслан, твои шутки неуместны, давай ты не будешь так "откровенничать" у меня на роликах?» — «Да, хорошо, мне не сложно.»       «Я вообще не понимаю, откуда взялась у тебя аудитория. Твои ролики — сплошной бред. Их даже на фон поставить стыдно..» — «Да, спасибо за критику, буду что-то с этим делать..»       Нет, блядь. Туда он возвращаться точно не хочет. Это всё равно, что самовольно накинуть петлю на шею и..       Телефон на подоконнике истерически завибрировал. В первые секунды Мыслан вообще не мог понять, откуда доносится этот странный звук, но, поняв, насторожился ещё больше. Он точно помнил, что выключал телефон вчера, и то, что сейчас он высвечивал чей-то звонок.. думаю, не стоит объяснять, что полностью выключенные телефоны не могут просто взять и включиться обратно?       На минуту забыв о письме, Мыслан подобрался поближе к телефону. Со вчерашнего дня он всё так же ничего не ел, что стало ощутимо заметно по осунувшемуся лицу и кое-где выпирающим костям. Движения стали даваться намного сложнее.       Из-за света, навязчиво впивающегося в глаза, Мыслан толком ничего не мог разглядеть, но, преодолевая неприятный дискомфорт и нависнув над телефоном, он увидел знакомый номер. Ему снова звонил Алекс. На телефоне, что так долго провалялся на подоконнике, было процентов десять, не больше. Мыслан не решился ответить на звонок. Он всё ещё был не готов, но, возможно, ему было просто стыдно. В последний раз их разговор закончился не на самой приятной ноте, и парень не мог отделаться от чувства, что в том конфликте поголовно и безоговорочно был виноват только он сам. И теперь, после всего, что произошло после, он просто не знал, как с ним заговорить. Не было секретом то, что Алекс искренне переживал за него, но.. не сегодня, друг, не сегодня.       Вызов, так и не дождавшись абонента, выключился сам, и вместо голоса Мыслана сейчас, возможно, Алекс слушал бездушный голос оператора.       Выдохнув и осознав эту ситуацию такой, какой она была, Мыслан принял решение хотя бы поставить телефон на зарядку. Он верил, что всё же позвонит Алексу на днях и.. обязательно попросит прощения. Так Мыслан оставлять всё это не хотел.       Взяв телефон в руки, он направился к своей комнате, но, вовремя опомнившись и аккуратно обойдя всё ту же лужу кофе на полу, захватил с собой письмо. Эта бумажка его всё ещё настораживала и раздражала. Мыслан никогда не любил находиться ситуациях, когда он был без понятия, что вообще делать. Весь масштаб произошедшего никак не мог улечься в его голове, да и, как он уже понял, это будет невозможно.       Телефон теперь спокойно покоился на зарядке. Мыслан не рискнул и не хотел сейчас смотреть уведомления. Он до сих пор не знал, как ко всему этому отнеслась его аудитория и те, с кем он, вроде как, хорошо общался, так что нет. Для начала ему хотя бы нужно разобраться с этими письмами. И.. снова они.       Теперь перед Мысланом покоилось ещё одно письмо, которое появилось сегодня из неоткуда. Оно было другим. Неуловимо отличающимся от вчерашнего. Но так же с неизменным почерком. Открывать его было страшно, но, всё же, он чувствовал себя обязанным его прочитать. Ещё раз отогнав от себя раздражение и неприязнь ко всему, что произошло за сутки, Мыслан аккуратно развернул письмо.       «Я.. не могу всё это больше терпеть. Мне ненавистны все, кто меня окружает и.. больше всех я ненавижу себя. Эти блядские чувства снова и снова появляются во мне, и я просто не понимаю, что мне с ними делать. Они мешают мне жить, мешают мне хотя бы, блядь, просто почувствовать себя в безопасности. Я не знаю, как вернуть всё обратно, как сделать так, чтобы исчезнуть. Эмоции причиняют боль из раза в раз. Каждый блядский день я НЕ могу не чувствовать всю эту хрень внутри себя.       Алекс он.. не понимает, что мне не нужна вообще никакая помощь. Мне вообще ничего не нужно. Ни сейчас, ни "попозже". Нет, он, блядь, уверен, что я ошибаюсь, и всё продолжает совать нос не в своё дело. Ещё немного и объектом всех моих ебаных бед будет он.       Я иногда перестаю его понимать. Он часто повторяет о том, что хочет помочь и «готов побросать все дела и если надо быть рядом», но его присутствие.. если бы он только знал, что оно не даёт мне того спокойствия, которое я всё пытаюсь достичь.       Я не могу быть собой рядом с ним. Я до сих пор не могу смотреть ему в глаза после того случая. Это.. невыносимо больно. Почему он делает вид, будто ничего не произошло? Почему он продолжает волноваться за того, кто причинил и себе, и ему столько боли? Неужели просто потому, что он чувствует вину? «Потому что Мылсан его обременяет своим существованием».       Он звонил мне сегодня утром. И нет, я не хочу с ним разговаривать. Не сейчас. Не сегодня. Я не готов. Я вообще ни к чему не готов.       Алекс снова приходил. На этот раз моя дверь точно была закрыта, и я просто сделал вид, что меня нет. Ещё приходила та маразматичка сверху, и, блядь, жаловалась на шум в квартире. Она серьёзно? Я не уверен, что вообще издаю хоть какие-то звуки. Раздражает.       Алекс он.. в каком-то смысле невыносим. Я ничего против него не имею, но иногда я начинаю уставать от его присутствия. Я боюсь, что начну ненавидеть и его, а это — последнее, чего я бы хотел.       Несмотря на всё то, о чём я сегодня написал, я всё ещё хочу.. «излить душу», так это называется? И всё же, мне не позволяет гордость страх это сделать. Я, блядь, за это себя и ненавижу. Ненависть сказывается на мне сильнее чем голод или нежелание жить одиночество, и я никак не могу от неё избавиться. Возможно, на днях я и наберусь смелости хотя бы написать ему, но всё это слишком сложно...» P.s пиздец, я опять забыл, что записи для психолога..       Чувство, которое сейчас рвалось изнутри, было сродни воды, всё быстрей выливающейся за стенки стакана. Эмоции, которые Мылсан испытывал, скользя по неровно написанным строчкам, были похожи на раздражение, но намного сильнее его.       И об этом, блядь, пишет какая-то хуета его же почерком? То, что он так пытался пихнуть поглубже, запереть в нижний ящик и больше не возвращаться к тому, что было?       Это был удар под дых. Это, блядь, напомнило ему обо всем, что успело «зажить», и снова разодрало вплоть до мяса. Все усилия, весь побег от чувств просто в помойку. Всё, что аккуратно остывало где-то там, внутри, что так давило на него изо дня в день снова вспыхнуло тем же огнём.       Держа это письмо в руке, хотелось, блять, его разорвать к чертям. Мыслан с силой его сжал, еле справляясь с желанием избавиться от блядской бумажки. И всё же, это письмо по-своему важно. «Да, Мыслан, ничего страшного, что оно не переставая давило на больное. Ничего страшного, что тебе снова придётся убрать эмоции куда-то вглубь и не доставать их больше. Никогда.»       — Ненавижу. - только и произносит Мылсан, в итоге сжимая бумажку в руках до такой степени, что она скатывается в изломанный шар, и бросает в дальний угол комнаты. Он успел забыть, какого это снова почувствовать то, что преследовало его в течение последних месяцев. Каждый день. И это было всё так же невыносимо.       Решив, что в одной комнате с этим письмом находиться теперь невыносимо больно, Мыслан принял решение уйти на кухню. Встать было ещё тяжелее, чем час назад. Голова предупредительно закружилась, заставляя зажмуриться и переждать этот порыв, чтобы не свалиться в голодный обморок. Умирать так Мыслан не планировал, а значит надо было через силу запихнуть в себя хоть что-то.       Кухня встретила его тусклым светом и кое-где оставленным мусором. Наклониться за пакетом вызвало некоторые сложности, но, добравшись до него, Мыслан явно почувствовал облегчение. Батончик правда был неплох, и Мыслан через силу, но заставил себя съесть хотя бы один. После этого появилась неприятная тошнота, что остановилась где-то поперёк горла, но парень хотя бы знал, что не умрёт от голода по крайней мере сегодня.       Может, ему бы и удалось сегодня погрузиться в себя, чтобы хоть немного успокоить всю ту бурю, что вот так сразу на него навалилась. В какой-то момент Мыслан на разгорячённых чувствах чуть ли не решился позвонить Алексу и, к счастью, вовремя остановился, но всё это стало бесполезно, когда в дверь постучали. Сначала неуверенно, будто тот, кто стоял за ней, ещё не собрался с духом, и стук возник случайно, но через полминуты он повторился настойчивее, но всё так же тихо. Кухня располагалась ближе к входной двери, так что Мыслану не составило труда услышать тот же голос, что и вчера.       — Мыслан, если ты меня слышишь я.. хочу, чтобы ты знал, я всё ещё волнуюсь за тебя. Знай, что ты можешь в случае чего на меня положиться, правда, - повисла пауза. Человек за дверью, возможно, ждал, что Мыслан подойдёт или что-то скажет, но нет. Он всё так же сидел на кухне, вжавшись в стул и боясь лишний раз пошевелиться. «Меня нет». — Я хотел сказать что.. не злюсь на тебя. Никогда не злился. И ты всё так же остался моим близким другом. Я хочу, чтобы ты знал это.       Больше Мыслан ничего не услышал. На лестничной клетке какое-то время царила тишина, пока сверху не раздался оглушающий грохот, а через несколько секунд кто-то не стал с силой тарабанить в дверь. От такого громкого звука Мыслан чуть ли не умер от головной боли на месте. За дверью слышалась какая-то неразборчивая брань, и это всё было так невыносимо для ослабшего тела, что Мыслану пришлось заткнуть уши до тех пор, пока весь этот ор не закончится.       Сегодня явно ужасный день, и Мыслан, блядь, даже представить боится, что его может ждать завтра. Найти ещё письмо в квартире — последнее, чего бы хотел Мыслан. И, всё-таки, возможно, сегодняшнее письмо было последним. Тогда парень может выдохнуть. Никаких записок, никаких чувств. Ничего.       Алексу он звонить сегодня не станет.. Мыслану надо обдумать всё ещё несколько раз перед тем, как говорить. А если ещё добавить сжимающее внутри чувство вины, то это будет намного сложнее.       Хоть Алекс и твердит, будто всё хорошо, Мыслан не дурак, чтобы не знать, как иногда слова могут задеть.       Сегодняшний день ещё надо было прожить. За днём последует ещё одна бессонная ночь. Снова из темноты на Мыслана выжидающе уставятся сотни невидимых ему глаз, которые он будет чувствовать слишком явно — после скольких бессонных ночей появляются галлюцинации? — возможно, не обойдётся без постоянных проверок двери, и всё же всё сведётся к новому дерьму.       Мыслан не знает, сможет ли снова смотреть в глаза тем, кого он «бросил», тем, кого он действительно ценил, но это не сейчас. Сначала надо разобраться в себе, избавиться от тех чувств, что убивали его на протяжении последнего времени.       Мыслан не рассматривал то, чтобы показать кому-то своё внутреннее состояние. Это больно. Это заставит его чувствовать себя голым. Это покажет другим его слабость, а Мыслан так старательно создавал из ничего образ человека, что не сможет быть никем.       Возможно, больше никогда не сможет.       Сейчас, уставившись невидящими глазами куда-то в стену, Мыслан наконец-то смог забыться, избавиться от обременённости собственными эмоциями и наконец-то почувствовать свободу в том смысле, в котором представлял её он.       От Мыслана не утаилось то, что с каждым днём он становится всё ближе к своей смерти, но он ещё не успел избавиться от чувства сожаления. Может, это единственное, что до сих пор удерживает его здесь? Тогда надо поскорее от него избавиться, но всё это завтра.       Когда день снова даст о себе знать, когда чувства, остывшие за ночь, снова захотят выбраться за старательно сделанный образ.