«Там, где небожители не слышат молитв»

**База «Горизонт» — Светлояр, 5 апреля 2027 года, 07:15 по местному времени** Утро на базе начиналось привычно: смена караула, запуск дизель-генераторов, запах каши из столовой и привычный гул голосов. Три дня, прошедшие с отмены костюмов, изменили атмосферу «Горизонта» разительно. Люди больше не шарахались друг от друга в громоздких балахонах, не путались в шлангах подачи воздуха и не потели так, будто находились в сауне. Они ходили в обычной полевой форме, дышали полной грудью и, казалось, даже стали выше ростом — настолько расправились плечи, освобождённые от лямок защитных комбинезонов. Воздух Светлояра пах иначе. После недели фильтров и резины каждый вдох казался глотком свободы. Ветер доносил запах хвои, прелой листвы, влажной земли и чего-то неуловимо сладкого, что витало над поляной. Люди выходили из модулей по утрам и замирали на мгновение, закрывая глаза, впитывая этот новый мир носом, кожей, каждой клеткой. Но у всякой свободы есть обратная сторона. И сегодня утром она явилась в медблок в лице двух военнослужащих, чьи лица выражали глубокое раскаяние пополам с острым физическим страданием. Капитан медицинской службы Анна Громова, только заступившая на смену и ещё не успевшая допить свой утренний кофе, услышала шум в приёмном отделении. Шум был характерный — сдавленные стоны, извиняющийся шёпот и звук падающего на пол табурета. Она вздохнула, поставила кружку на стол и вышла в смотровую. Зрелище, представшее её глазам, заставило бы рассмеяться кого угодно, если бы не явные признаки острого кишечного расстройства у обоих пациентов. На кушетке, согнувшись пополам и обхватив живот руками, сидел лейтенант Дмитрий Круглов, двадцатитрёхлетний связист из второй роты охраны — тот самый, что три дня назад первым сорвал с головы защитную шапочку и запустил её в потолок. Лицо его, обычно румяное и задорное, сейчас имело оттенок нежно-зелёного, а на лбу выступила испарина. Рядом, прислонившись к стене и явно пытаясь сохранить остатки достоинства, стоял младший сержант Рустам Каримов, водитель-механик, молодой парень из Казани, чьи и без того большие глаза сейчас казались просто огромными от перенесённых страданий. — Ну, — Анна Сергеевна скрестила руки на груди и обвела обоих взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, — и что у нас тут? Докладывайте. Круглов открыл рот, чтобы ответить, но тут же побледнел ещё больше и снова согнулся. Каримов, справившись с очередным спазмом, выдавил: — Товарищ капитан... мы... кажется, немного переели. — Переели? — Громова приподняла бровь. — Чего именно? — Ягод, — прошептал Круглов, не поднимая глаз. — Там, за ручьём... куст вишни. Высокий, метра два. Ветки как у черемухи, кора коричневая, листья тёмно-зелёные, резные. Ягоды как мелкая вишня, только ярко-красные, почти алые. И сладкие. Очень сладкие. Как будто кто-то налил в них мёд. В медблоке повисла пауза. Анна Сергеевна медленно, очень медленно выдохнула, словно пыталась сосчитать до десяти и не взорваться. Потом подошла к шкафу, достала два лотка, сунула их в руки пациентам и произнесла ледяным голосом: — Анализы. Туда, — она указала на туалетную кабину. — Потом разберёмся. И готовьтесь к тому, что разговор у нас будет долгим. Через двадцать минут, когда первичные процедуры были проведены, а пострадавшим выдали по дозе активированного угля и регидрона, в медблок ворвалась Елена Викторовна Сомова. Ворвалась — не преувеличение. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и на пороге возникла разъярённая глава научной группы. Следом за ней, едва поспевая, вбежали Мария Ковалёва и Алексей Тихомиров. — Где они?! — голос Сомовой звенел от гнева. — Где эти... эти дегустаторы?! Анна молча указала на кушетку, где оба пациента, обложенные грелками и укрытые одеялами, имели вид глубоко несчастный и предельно виноватый. Сомова подлетела к ним, остановилась в метре и, уперев руки в бока, разразилась тирадой, которая, будь она записана, вошла бы в историю базы «Горизонт» как образец научного негодования: — Вы!.. Вы кто?! Первопроходцы или детсадовская группа?! Три дня! Три дня прошло с тех пор, как мы разрешили снять скафандры, и трижды было сказано на всех инструктажах: местные дикоросы не трогать! Ничего не срывать! Ничего не тащить в рот! Вам что, слов мало?! Вы на другой планете, мать вашу, а не в подмосковном лесу на пикнике! Круглов попытался что-то сказать, но был остановлен властным жестом. — Вишни им захотелось! — продолжала Сомова. — Мы ещё не начинали изучать местные дикоросы! Мы даже спектральный анализ не завершили! А вы уже наелись! Где вы нашли этот куст?! В каком количестве?! Быстро докладывайте, пока я вас тут не закрыла на карантин до конца экспедиции! Каримов, осознав, что молчание может быть воспринято как злостное уклонение от дачи показаний, выдавил: — Там... за ручьём, метров триста на юго-восток. Куст большой, метра два с половиной, густой. Ветви гибкие, кора гладкая, серо-коричневая. Листья овальные, заострённые, с зубчатым краем, длиной с ладонь. Ягоды висят гроздьями, как черемуха, но каждая величиной с крупную вишню, тёмно-красные, почти бордовые, когда полностью спелые. Мы сначала одну попробовали, подождали час — вроде ничего. Потом ещё по горсти... — он осёкся под взглядом Сомовой. — По горсти, — повторила она замогильным голосом. — Сначала одну. Подождали час. Потом по горсти. Контрольная группа, блин. Протокол испытаний, полевой дневник, гипотеза о безопасности... Вы хоть записали, на что похож вкус? Послевкусие? Текстуру? Нет?! Вы просто сожрали неизвестный биологический образец! Анна Громова, уже начавшая заполнять медицинские карты, вдруг остановилась и подняла глаза на провинившихся. В её взгляде читалось профессиональное любопытство, смешанное с усталой обречённостью. — И последний вопрос, — произнесла она тоном следователя, который уже знает ответ, но обязан задать его для протокола. — Ягоды, которые вы ели... вы их хотя бы помыли? Круглов и Каримов переглянулись. По их лицам медленно расползлось выражение, какое бывает у человека, внезапно осознавшего, что он забыл выключить утюг, закрыть дверь и надеть штаны — одновременно. Тишина затянулась. — Мы... — начал Круглов и осёкся. — Вы что? — ледяным голосом подсказала Анна. — Там ручей был рядом, — промямлил Каримов, глядя в пол. — Мы хотели... но вода холодная очень. И мы подумали — ягоды же чистые, дождь недавно прошёл... — Они не мыли ягоды, — констатировала Анна Сергеевна, и в её голосе прозвучала такая бездна разочарования, что даже Сомова на секунду забыла о своём гневе и уставилась на подчинённую с почтительным изумлением. — Они ели немытые ягоды, собранные в чужом мире, с куста, который до этого момента не видел ни один человеческий глаз, на почве, состав которой нам неизвестен, при том что вокруг летают местные насекомые, чьи продукты жизнедеятельности мы даже не начинали каталогизировать. И они не помыли ягоды. — Это всё объясняет, — тихо произнёс Тихомиров. — Я бы даже сказал — это снимает часть вопросов к химическому составу ягод. Вероятнее всего, реакция вызвана не самими плодами, а поверхностным загрязнением. Пыльца, споры, экскременты микрофауны... — То есть вы хотите сказать, — медленно проговорила Сомова, — что у них понос не от ягод, а от того, что на них было? — С высокой долей вероятности, — кивнул Тихомиров. — Но ягоды мы всё равно проверим. На всякий случай. Анна Громова закрыла лицо рукой и несколько секунд стояла так, собираясь с мыслями. Потом опустила руку и произнесла, чеканя каждое слово: — В следующий раз, когда вы решите что-то попробовать в этом мире, вы вымоете это. С мылом. В кипячёной воде. Трижды. А потом подумаете ещё раз. И не станете этого делать. Вы меня поняли? — Так точно, — прошептали оба хором. — Вон из моего медблока. Завтра на анализы и на отработку к научной группе. Бегом. Когда затихли шаги посрамлённых дегустаторов, Анна повернулась к Сомовой и с чувством произнесла: — Знаешь, Лена... Если бы я знала, что снятие скафандров приведёт к тому, что наши орлы начнут жрать всё подряд, я бы, честное слово, проголосовала ещё месяц в них походить. Для профилактики. Хотя бы пока мы им лекцию не прочитаем. С картинками. Очень страшными картинками. — Я тебе их нарисую, — мрачно пообещала Сомова. — С медицинскими подробностями. Вяземский, который заглянул в медблок с исключительно мирными намерениями — попросить у Анны пластырь для натёртой пятки, — замер на пороге, услышав последнюю фразу. Он перевёл взгляд с одной женщины на другую, оценил выражение их лиц и медленно попятился. — Пластырь я, пожалуй, позже зайду, — пробормотал он и скрылся за дверью прежде, чем его успели заметить. Ковалёва, ботаник, шагнула вперёд и уже спокойнее спросила: — Куст. Опишите подробнее. Есть ли шипы? Какой цвет коры? Как расположены листья на ветках? — Шипов нет, — зачастил Круглов, радуясь, что разговор перешёл в более конструктивное русло. — Листья очередные, на коротких черешках. Сверху тёмно-зелёные, блестящие, снизу светлее, с небольшим опушением по жилкам. Цветы мелкие, белые, пять лепестков, собраны в кисти, но они уже почти все облетели. А ягоды... внутри косточка, как у вишни, только больше. Сладкие, с лёгкой кислинкой, но послевкусие... терпкое, как у черёмухи. Ковалёва и Сомова переглянулись. В глазах ботаника зажглось профессиональное любопытство. — Это не похоже на вишню, — пробормотала Ковалёва. — Но по описанию — определённо из семейства розоцветных. Возможно, местный аналог. Новый вид. Возможно, эндемик. — И наши дорогие добровольцы, — Сомова сжала губы в тонкую линию, — только что провели испытание на себе. Без разрешения. Без контроля. Без подготовки. Просто... взяли и съели. Тихомиров, вирусолог, всё это время стоявший в стороне с каменным лицом, вдруг негромко произнёс: — Вообще-то, с научной точки зрения, это невероятно ценные данные. В медблоке повисла тишина. Все уставились на него. — Что? — переспросила Сомова. — Я говорю, — Тихомиров поправил очки, — что эти двое, сами того не желая, провели первое испытание местного продукта на совместимость с человеческой физиологией. Да, они идиоты. Да, их надо наказать. Но данные, которые мы с них снимем — стул, кровь, моча, — это уникальный материал. Мы узнаем, как организм реагирует на местную органику, какие токсины или, наоборот, полезные вещества в ней содержатся. Это опережает нашу программу исследований на месяц как минимум. Анна Громова, которая до этого молча заполняла карты пациентов, подняла голову: — С точки зрения медицины — согласна. У обоих классическое острое желудочно-кишечное расстройство, вероятно, вызванное непереносимостью местных сахаров или дубильных веществ. Симптомы: диарея, слабые спазмы, обезвоживание лёгкой степени. Ничего угрожающего жизни. Организм справляется. Это, кстати, хороший знак — если бы ягоды были ядовитыми, мы бы уже имели два трупа. — Вы их ещё и оправдываете? — возмутилась Сомова. — Ни в коем случае, — отрезала Громова. — Но факт остаётся фактом: ягода не смертельна. Неприятна, но не смертельна. Это информация. Круглов, приободрённый тем, что убивать их, кажется, не будут, рискнул подать голос: — Товарищ капитан, а нас что... теперь наградят? Повисла пауза — та самая, которая в классической литературе описывается как «гробовая». — Наградят, — ледяным голосом произнесла Сомова. — Нарядом вне очереди. Чисткой туалетов. До конца месяца. И личной благодарностью от меня, с занесением в личное дело и характеристикой «клинический идиот». — Это я могу устроить, — хмыкнула Анна. — А ещё, — продолжила Сомова, — вы сейчас подробно, в деталях, опишете мне место, где нашли куст. Нарисуете схему. Потом наденете защитные костюмы — те самые, которые вы так ненавидите, — и проводите туда научную группу. Будете стоять и смотреть, как мы работаем. И если я увижу, что вы опять что-то тянете в рот, я лично напишу рапорт на имя полковника с предложением отправить вас на Землю ближайшим рейсом. — Мы всё поняли, — синхронно выдохнули пострадавшие. --- К полудню новость о «первых дегустаторах» облетела всю базу. В столовой только и разговоров было что о происшествии. Майор Исаев, сидя за своим обычным столом с тарелкой мяса, мрачно резюмировал: — Я предупреждал. Сказал же: выставить дополнительные посты, запретить выход за периметр без разрешения. Нет, сказали — дайте людям свободу, они же не дети. Ну и вот. Дети. В прямом смысле. Вера Калинина, инженер, только покачала головой: — Хорошо, что обошлось. А ведь могли и травануться по-настоящему. Представь, Тимур, если бы ягода оказалась нейротоксином? У нас бы сейчас два трупа и паника. — Именно поэтому, — Исаев постучал пальцем по столу, — я сегодня же иду к полковнику и требую усилить патрулирование. Любой выход за периметр — только с разрешения и в составе группы. Сергей Вяземский, который до этого молча жевал бутерброд, неожиданно усмехнулся: — А знаете, что самое смешное? Ведь это классика. Помните, как в детстве нам говорили: не ешь незнакомые ягоды, отравишься. И вот они — взрослые мужики, военнослужащие, секретный объект, портал в другой мир — сделали ровно то, что запрещает базовая техника безопасности. Потому что «красивые и сладкие». Тут не патрули нужны, Тимур. Тут нужна лекция по технике безопасности с картинками. Причём с очень страшными картинками. — Я бы ещё добавил лекцию по эволюционной биологии, — раздался голос профессора Гольдштейна, который как раз проходил мимо с подносом. — Объяснить личному составу, что яркая окраска ягод в природе часто служит предупреждением: «не ешь меня». Или наоборот — приглашением, но только для определённых видов, у которых есть нужные ферменты. — Бесполезно, — фыркнул Вяземский. — Профессор, вы недооцениваете человеческую глупость. Она, как и любовь, не поддаётся рациональному объяснению. --- В кабинете полковника Скопина в это время проходил короткий, но неприятный разговор. Сомова и Громова стояли перед командиром и докладывали о происшествии. Андрей Викторович слушал молча, барабаня пальцами по столу. Выражение его лица оставалось бесстрастным, но те, кто его знал, заметили бы лёгкое подёргивание уголка губ — признак крайнего неодобрения. — Итак, — произнёс он, когда доклад был окончен, — двое военнослужащих самовольно покинули периметр, употребили в пищу неизвестное растение и попали в медблок с отравлением. Я правильно понимаю ситуацию? — Так точно, — подтвердила Громова. — Степень тяжести? — Лёгкая. Через сутки будут в строю. Но я бы рекомендовала оставить их под наблюдением на двое суток для полного восстановления. — Принято. Елена Викторовна, ваши действия? — Мы проведём анализ ягод. Образцы уже взяты. К вечеру будут предварительные результаты. Но главное — я требую, чтобы эти двое приняли участие в сборе образцов. В качестве наказания. Пусть отработают свой проступок на благо науки. Скопин кивнул: — Согласен. Кроме того, я объявляю выговор обоим с занесением в личное дело. И вношу изменение в приказ: любой выход за периметр отныне — только с письменного разрешения командира группы. Самовольщики будут наказаны по всей строгости. Вплоть до отправки на Землю. Он помолчал, потом добавил: — И ещё. Подготовьте для меня список всего личного состава, кто не прошёл инструктаж по биологической безопасности. Проведём повторное занятие. Лично. Чтобы у всех отложилось. — Есть, — кивнула Громова. Когда женщины вышли, Скопин повернулся к окну — точнее, к небольшому иллюминатору, выходящему наружу, где за прозрачным пластиком виднелась поляна с солнечными панелями и снующими людьми. Он смотрел на этот новый мир, такой похожий на Землю, но всё же другой, и думал о том, что самые большие опасности Светлояра — это не хищники и не болезни. Самые большие опасности — это человеческое легкомыслие и привычка считать себя хозяевами всего, до чего могут дотянуться руки. Впрочем, история с вишней его почти позабавила. Почти. Потому что если бы всё кончилось иначе, ему пришлось бы писать письма родным. А это, пожалуй, единственное, чего он боялся по-настоящему. --- Вечером того же дня у костра, который развели возле модуля отдыха (с разрешения пожарной инспекции и под неусыпным контролем дежурного), собралась небольшая компания. Круглов и Каримов, уже пришедшие в себя после процедур и получившие свою порцию позора, сидели в сторонке, укутанные в одеяла, с кружками рисового отвара в руках. — Ну что, герои, — подсел к ним Вяземский, сверкая своей неизменной улыбкой, — рассказывайте. Как оно? Стоило того? Каримов вздохнул: — Вкусно было. Очень вкусно. Прям как самая спелая черешня, только с какой-то терпкостью. Но потом... товарищ майор, я думал, мой кишечник решил отделиться от тела и уйти жить самостоятельной жизнью. — Аналогично, — подтвердил Круглов. — И вообще, мы же не просто так. Мы же хотели как лучше. Думали, если окажется вкусно и безопасно — сообщим учёным. Ну... проверили. Сообщили. — Сообщили, — хохотнул Вяземский. — Через диарею сообщили. Ладно, пацаны, не тушуйтесь. Вы вошли в историю. Вы первые люди, попробовавшие еду этого мира. Через двадцать лет про вас будут писать в учебниках. Правда, в разделе «чего не надо делать», но тоже почётно. — Идите вы, товарищ майор, — беззлобно огрызнулся Круглов. — Не могу. У меня здесь друзья, — Сергей хлопнул его по плечу и поднялся. — Ладно, бывайте. Завтра у вас, кажется, экскурсия к вишнёвому кусту с научной группой? Не опаздывайте. А то Сомова вас лично в гербарий засушит. И он ушёл в темноту, насвистывая какой-то весёлый мотив. --- На краю поляны, в тени модуля-лаборатории, стояли двое: полковник Скопин и профессор Гольдштейн. Оба смотрели на костёр, на людей, на огни «Горизонта», разбросанные по поляне. — Андрей Викторович, — произнёс Гольдштейн, — вы не находите это забавным? Мы перенеслись в другой мир, пережили неделю страха, построили базу, сняли скафандры — и что мы делаем? Мы ругаем двух солдат за то, что они съели вишню. Как будто это обычный день в обычной воинской части. Скопин усмехнулся — едва заметно, но профессор, знавший его давно, уловил это движение. — Именно так, Михаил Давидович. В этом и есть жизнь. Она состоит из мелочей. Мы можем строить планы, проектировать базы, готовиться к контакту с цивилизациями — а в итоге самый громкий скандал будет из-за того, что кто-то съел не ту ягоду. — Это хорошо, — неожиданно серьёзно сказал Гольдштейн. — Это значит, что мы привыкаем. Что мы перестаём быть просто экспедицией и становимся общиной. А община — это не только работа и дисциплина, это ещё и глупости. Смешные, человеческие, тёплые. Скопин кивнул и посмотрел вверх, на звёзды Светлояра. Они сияли так ярко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. — Через неделю начнём расширенную разведку, — сказал он. — Тогда, возможно, мы встретимся с тем, что здесь живёт. И тогда наши проблемы с вишней покажутся смешными. — Посмотрим, — ответил Гольдштейн. — А пока... у нас есть вишня. И солдаты, которые её съели. И учёные, которые её изучают. И командир, который ругает всех и каждого. Это и есть жизнь. И она продолжается. **База «Горизонт» — Светлояр, 15 апреля 2027 года, 08:00 по местному времени** Две недели — это много или мало? Для узника в одиночной камере — вечность. Для влюблённого в ожидании встречи — бесконечность. Для полутора сотен человек на секретной базе в ином мире, которые каждый день с рассвета до заката вкалывали, как проклятые, — это мгновение, спрессованное из тысяч дел, измерений, отчётов, вылазок и бессонных ночей у мониторов. За четырнадцать суток, минувших с памятного объявления о пригодности атмосферы, база «Горизонт» изменилась до неузнаваемости. Палаточный лагерь, ещё недавно напоминавший бивак геологов-энтузиастов, оброс первыми стационарными постройками. Четыре модульных корпуса поднялись на расчищенной площадке: жилой, лабораторный, складской и тот самый, что служил столовой и местом собраний. Между ними пролегли дорожки из утрамбованного щебня — местного, светлоярского, добытого тут же, в карьере у подножия горы. По периметру вырос полноценный забор из металлической сетки с колючей проволокой поверху, а по углам встали четыре вышки с прожекторами и автоматическими турелями, пока ещё не заряженными, но готовыми к бою. Вход в «Улитку» — защищённый купол над порталом — теперь прикрывали массивные гермоворота, способные выдержать прямое попадание артиллерийского снаряда. Внутри, в ложбине у подножия скалы, инженеры закончили заглублять первые блоки командного пункта, узла связи и резервного медблока. Пахло бетоном, сваркой и озоном от работающих генераторов. Солнечные панели, развёрнутые на крышах модулей и на специальных конструкциях, гудели, преобразуя свет Светлояра в энергию, а дизель-генераторы работали вполсилы, экономя топливо. Но главное изменение касалось не стен и не механизмов. Главное изменение касалось людей. За две недели они сработались. Исчезла неловкость первых дней, исчезли барьеры между военными и штатскими. Все были заняты общим делом, и это дело не оставляло времени на чины и амбиции. --- **Тот самый день — утро** Скопин стоял у карты, разложенной на столе в новом, ещё пахнущем краской командном модуле. Карта была нарисована от руки, но с почти топографической точностью: рельеф, реки, отметки высот, границы леса. На ней красным пунктиром был обозначен ближний радиус — пять километров, которые за две недели разведчики и учёные исползали вдоль и поперёк. Каждая роща, каждый ручей, каждый приметный валун были нанесены на схему и получили условное название. «Ручей Тихий», «Поляна Сомовой» (названная так после того, как биологи обнаружили там уникальный вид мха), «Овраг Исаева» (где майор спецназа, поскользнувшись, съехал на пятой точке метров десять, и весь отряд ржал, рискуя быть услышанным на другом континенте). Теперь предстояло сделать следующий шаг. — Товарищи, прошу внимания, — Скопин обвёл взглядом собравшихся. В командном модуле, кроме самого полковника и неизменного Вяземского, присутствовали: Елена Сомова (наука), майор Исаев (спецназ и разведка), полковник Рогозин (инженерное управление, специально прибывший с Земли для координации строительства), капитан Громова (медицина) и профессор Гольдштейн (геология и общая научная координация). — За две недели мы изучили ближний радиус в пять километров, — продолжил Скопин. — Данные собраны, карта составлена, образцы взяты. Ближний периметр безопасен. Пора двигаться дальше. Мой приказ: с сегодняшнего дня радиус контроля и исследований увеличивается до двадцати километров. Он провёл указкой по карте, очерчивая новую зону, и продолжил: — Это не просто разведка. Это подготовка к фазе «Форт» и «Соты». Нам нужны площадки для строительства постоянной базы. Нужны новые источники воды, нужны выходы на возможные месторождения стройматериалов. Нужно понять, что лежит за полосой ближайшего леса. И главное — нужно убедиться, что в радиусе двадцати километров нет никаких признаков цивилизации, которая может представлять угрозу. Или интерес. — Или обед, — еле слышно пробормотал Вяземский, за что был награждён коротким, но выразительным взглядом командира. Анна Громова, стоявшая рядом, чуть заметно хмыкнула — видимо, оценила намёк на недавнюю эпопею с ягодами. Скопин, проигнорировав комментарий заместителя, перешёл к сути: — Порядок действий следующий. Завтра с рассветом выдвигаются четыре разведывательно-исследовательские группы. Каждая группа — смешанный состав: двое военных, двое учёных. Военные обеспечивают безопасность, навигацию и связь. Учёные — сбор образцов, картографирование, полевые анализы. Командир группы — офицер, но приоритет в выборе маршрута и точек остановок — за научным специалистом. Другими словами, — он обвёл взглядом военных, — вы становитесь ассистентами при учёных. Охрана, логистика, помощь в полевой работе. Майор Исаев, который до этого сидел молча, сложив руки на груди, чуть нахмурился, но ничего не сказал. Его взгляд, однако, ясно говорил: «Мы — спецназ, а не лаборанты». Но приказ есть приказ. Скопин заметил его выражение и чуть смягчил тон: — Тимур, пойми. Мы не знаем, что встретим в этих двадцати километрах. Это может быть просто лес. А может — отряд неизвестных существ. В любом случае твои люди должны быть рядом с учёными. Не над ними. Рядом. — Я понял, командир, — сухо ответил Исаев. — Сделаем. — Отлично. Маршруты: группа «Альфа» — северо-восток, к озеру, которое засекли дроны. Группа «Браво» — юго-восток, вдоль реки. Группа «Чарли» — строго на юг, в предгорья. Группа «Дельта» — запад, туда, где лес переходит в холмы. Задача: пройти до границы двадцати километров, фиксируя всё, что видите. При обнаружении признаков цивилизации — немедленный доклад, остановка, ожидание приказа. Никакого контакта без санкции. Он обвёл взглядом присутствующих и закончил: — Вопросы? Вопросов не было. Все понимали важность момента. --- В тот же день приказ был доведён до личного состава. И реакция лагеря оказалась именно такой, какой и следовало ожидать от людей, две недели просидевших в относительной тесноте и теперь получивших шанс размять ноги и увидеть что-то новое. **В столовой** — Двадцать километров, — Круглов, тот самый злополучный дегустатор ягод, отложил ложку и уставился на Вяземского, который, по своему обыкновению, собрал вокруг себя аудиторию. — Это же почти поход! На целый день! — На два, — поправил его Сергей. — А то и на три. В зависимости от местности. Так что готовьте ноги, господа. И главное — готовьте головы. — В смысле? — не понял Каримов, сидевший рядом с Кругловым и всё ещё имевший несколько пристыжённый вид после недавних событий. — В смысле, — терпеливо объяснил Вяземский, — что учёные будут останавливаться через каждые сто метров. Им будет интересен каждый камень, каждый листик, каждая букашка. И вы, доблестные воины, будете терпеливо ждать, пока они это всё опишут, измерят, упакуют в пробирки и занесут в планшеты. По десять минут на точке. Пятьдесят точек на маршрут. Считайте. — О господи, — простонал кто-то из спецназовцев, сидевших за соседним столом. — Лучше бы я на земле остался. — Там остаться всегда успеешь, — утешил его Вяземский. — А тут, представь, какая честь — ты будешь первым человеком, который топтал землю на семнадцатом километре от базы. Это же в историю войдёт! — В историю уже вошли вот эти двое, — Исаев мрачно кивнул на Круглова и Каримова. — И что-то я не вижу, чтобы им это нравилось. — Товарищ майор, — подал голос Круглов, — так мы ж исправились! Мы ж теперь образцовые! Мы Сомовой каждый день помогаем, она нас уже почти простила! — Почти, — хмыкнула Анна Громова, проходившая мимо с подносом. — Но я бы на вашем месте всё равно держался от неё подальше. Она до сих пор вспоминает, как вы её заставили анализировать содержимое ваших... — Аня! — взмолился Круглов. — Мы же договорились! — Вы договорились. Я — нет, — невозмутимо ответила капитан и проследовала к своему столику. Столовая грохнула смехом. **В лабораторном модуле** В лабораторном модуле, где святая святых науки была заставлена микроскопами, спектрометрами и сотнями промаркированных пробирок, царило оживление, близкое к энтузиазму. Мария Ковалёва, которая последние две недели практически жила в этом модуле, раскладывала полевые наборы для ботанических сборов — гербарные папки, пакеты для образцов, маленькие секаторы. — Ты выглядишь так, будто тебя на бал пригласили, — заметила Елена Сомова, отрываясь от микроскопа. — Улыбка до ушей. — Лена, — Ковалёва даже не обернулась. — Две недели. Две недели мы топчемся в одном и том же радиусе. Я уже знаю каждый куст, каждую травинку в этих пяти километрах. Я могу идти по лесу с закрытыми глазами и рассказывать, что где растёт. А теперь, — она наконец повернулась, и её глаза сияли, — двадцать километров! Это же новые экосистемы! Новые виды! Может быть, новый климатический пояс! Я жду этого с того самого дня, как мы сюда попали! — Я тебя понимаю, — улыбнулась Сомова. — Сама жду. Но ты помнишь о мерах предосторожности? — Защитные перчатки, респиратор на поясе, полный комплект пробоотборников, аптечка, рация, — отбарабанила Ковалёва. — И главное — ничего не тащить в рот. Я помню. Я не Круглов. — Слава богу, — фыркнула Сомова. — И ещё — записывай всё. Каждую деталь. Цвет почвы, освещённость, влажность, направление ветра. Даже если кажется неважным. Потом, при анализе, это может оказаться критичным. — Лен, — Ковалёва остановилась и посмотрела на начальницу, — я двадцать лет в полевой ботанике. Я знаю. — Знаю, что знаешь. Но напомнить всё равно обязана. В углу лаборатории Алексей Тихомиров и Павел Стеклов упаковывали портативный анализатор — громоздкий прибор, который ещё месяц назад считался экспериментальным, но на «Горизонте» стал рабочим инструментом. Он позволял делать экспресс-анализ образцов на наличие опасных микроорганизмов прямо в поле, не дожидаясь возвращения на базу. — Как думаешь, что мы найдём? — спросил Стеклов, укладывая кабель питания. — Что-то новое? — Обязательно найдём, — ответил Тихомиров. — Мы ведь даже не представляем себе масштабов этого мира. Пять километров — это даже не капля в море. Это молекула в океане. Ты видел снимки с дронов? К востоку — холмы, какие-то скальные выходы. К югу — предгорья. Там геология может быть совсем другой. А где другая геология — там другая флора. И другая микрофлора. Нам работы на годы. — Меня больше волнует, кого мы найдём, — негромко произнёс вошедший в лабораторию профессор Гольдштейн. — Не что. А кого. Учёные переглянулись. — Вы о разумной жизни? — уточнила Сомова. — О ней самой, — кивнул Гольдштейн, подходя к карте, висевшей на стене. — Посмотрите. Двадцать километров — это уже серьёзное расстояние. Достаточное, чтобы пересечь границу ареала обитания какого-нибудь племени. Или наткнуться на дорогу. Или на следы обработки земли. Мы слишком долго не находили ничего — а это само по себе подозрительно. Либо здесь действительно никого нет, либо... они очень хорошо умеют прятаться. — Либо мы просто ещё не дошли, — заметила Ковалёва. — Именно. Поэтому я и говорю: готовьтесь не только к научным открытиям, но и к встрече. Она может произойти в любой момент. И когда она произойдёт, нам понадобятся не только пробирки, но и холодная голова. **На плацу** На плацу — расчищенной площадке между модулями, которую использовали для построений, — майор Исаев проводил инструктаж своей группе. Пятеро бойцов стояли навытяжку, хотя майор велел им расслабиться. Расслабиться у них не получалось — сказывалась привычка. — Значит, так, — говорил Исаев, прохаживаясь перед строем. — Завтра работаем по-новому. Мы — не просто охрана. Мы — ассистенты. Это значит, что учёный для вас — не обуза, а главное лицо. Слушаете, что он говорит. Помогаете, чем можете. Если надо нести оборудование — несёте. Если надо копать — копаете. Если надо стоять и не дышать, пока он микроскоп наводит — стоите и не дышите. Вопросы? — Товарищ майор, — подал голос сержант Олег Новиков, рослый сибиряк с вечно невозмутимым лицом, — а если учёный прикажет что-то, что противоречит уставу? — Учёный не будет тебе приказывать. Он будет просить. Но ты выполнишь, если это не угрожает безопасности. Твоя главная задача — чтобы он вернулся целым и с образцами. Всё остальное — вторично. — А оружие? — Оружие при вас. В полной боевой. Но применять — только в случае прямой угрозы. Если увидишь что-то непонятное — сначала доклад мне, потом — действия. Никакой самодеятельности. Мы не на Земле. Мы не знаем, что тут водится. Новиков кивнул. Остальные тоже. — Ещё один момент, — Исаев понизил голос. — Учёные — народ увлекающийся. Могут забыть про время, про расстояние, про опасность. Ваша задача — следить, чтобы они не уходили слишком далеко от маршрута и не теряли связь с группой. Если видите, что кто-то слишком увлёкся — аккуратно возвращайте в чувство. Но аккуратно. Без командного тона. Они нам не подчинённые. Мы — одна команда. — Так точно, — хором ответили бойцы. — И последнее, — Исаев усмехнулся. — Если увидите ягоды — сразу докладывайте мне. Я лично прослежу, чтобы никто их не ел. У нас уже есть два героя. Третьих не надо. Строй сдержанно хмыкнул. --- **Вечер у костра** Вечером, когда солнце Светлояра — такое же жёлтое, как земное, но, как утверждали астрономы, чуть более оранжевое на закате, — опустилось за гору, и на базе зажглись прожектора, у костра снова собрались люди. Это стало традицией: после ужина те, кто не был занят в ночной смене, выходили на площадку, разводили небольшой костёр (под бдительным присмотром дежурного пожарного) и сидели, разговаривая обо всём на свете. Сегодня темой, разумеется, было расширение радиуса. — А я, если честно, рад, — говорил Дмитрий Круглов, протягивая руки к огню. — Последние две недели я только и делал, что таскал образцы в лабораторию. Туда-сюда, туда-сюда. Маршрут уже выучил наизусть. А теперь — новый маршрут. Новые места. Это же как заново родиться. — Тебя послушать, так ты великий путешественник, — хмыкнул Каримов, сидевший рядом. — А вспомнить, как ты ныл, когда тебя в первый раз за периметр отправили... — Я не ныл! Я выражал обоснованные сомнения в целесообразности некоторых аспектов задания! — Ты ныл, что комары больно кусаются. — Так они реально больно кусаются! Ты пробовал? Местные комары — это какие-то птеродактили! У них хоботок как шприц! И жужжат, как вертолёты! — Ладно, комары — это да, — согласился Каримов. — Но зато какие здесь звёзды. Он задрал голову, и остальные невольно последовали его примеру. Над лагерем раскинулось ночное небо Светлояра — бездонное, усеянное звёздами, которые не были знакомы ни одному астроному на Земле. Только одна луна — такая же, как дома, но почему-то чуть более золотистая — висела над горизонтом, и в её свете лес казался нарисованным тушью на старом пергаменте. — Странно, — сказал кто-то у костра. — Звёзды здесь совсем другие. А луна — одна. Как будто мы не в другом мире, а просто в другом времени. — Или в другом месте, — отозвался Вяземский. — Небо — оно разное. Может, здесь другие созвездия, но они такие же древние, как у нас. Может, через тысячу лет наши потомки увидят их и узнают. А пока — просто смотрите и запоминайте. Это наша новая карта звёзд. — Знаешь, что странно? — вдруг произнёс Круглов. — Мы здесь уже две недели. А я до сих пор иногда просыпаюсь и думаю: «Где я? Что это за место?» И только через секунду вспоминаю. Это... не привычно. — Это никогда не будет привычно, — отозвался подошедший к костру Вяземский. — И хорошо. Если станет привычно — значит, мы потеряли способность удивляться. А это последнее, что стоит терять. — Красиво говоришь, — заметила сидевшая у костра Вера Калинина. — Прямо как полковник. — У него научился, — улыбнулся Вяземский. — Мы с ним столько лет вместе, что я поневоле начал выражаться красиво. Но не переживайте, внутри я всё тот же шут. — А кто завтра идёт в группы? — спросил кто-то. — Списки уже вывешены, — ответил Вяземский. — «Альфа» — на озеро. «Браво» — вдоль реки. «Чарли» — в предгорья. «Дельта» — на запад. Я лично с «Альфой» иду. Говорят, озеро красивое. — А с кем из учёных? — С Ковалёвой. Она ботаник. И с Новиковым, сержантом. И с Тихомировым, вирусологом. Будем брать пробы воды, изучать прибрежную флору. Надеюсь, без приключений. — Приключения — это то, что случается с теми, кто плохо подготовился, — произнёс чей-то голос из темноты, и к костру вышел полковник Скопин. Народ подобрался, но Скопин жестом велел сидеть: — Расслабьтесь. Я не с инспекцией. Просто услышал голоса, решил подойти. — Андрей Викторович, — Вяземский подвинулся, освобождая место. — Присаживайтесь. Как раз обсуждаем завтрашний выход. Скопин сел на предложенное полено и принял от Вяземского кружку с чаем. — О чём конкретно? — О том, что завтра мы наконец увидим что-то новое, — сказала Вера Калинина. — Я хоть и инженер, а не полевик, но тоже рада. Строить новую базу где-то там, — она махнула рукой в сторону леса, — это вызов. — Вызов — это хорошо, — кивнул Скопин. — Но помните: двадцать километров — это только начало. Со временем мы уйдём и на пятьдесят, и на сто. И, возможно, найдём тех, кто здесь живёт. И тогда наш вызов станет совсем другим. — Вы верите, что здесь есть разумная жизнь? — спросила Калинина. Скопин помолчал, прежде чем ответить, и в этом молчании было что-то веское, почти осязаемое. — Я не верю и не не верю, — произнёс он наконец. — Я оцениваю вероятности. И вероятность того, что мы одни, с каждым днём кажется мне всё более сомнительной. Мир слишком похож на Землю, чтобы быть случайным. Воздух, вода, флора, фауна — всё заточено под жизнь земного типа. Это может быть совпадением. А может быть — результатом того, что этот мир уже когда-то... контактировал с нашим. Или был создан по тем же лекалам. Так или иначе, если есть пригодные условия, их кто-то должен занять. Так работает эволюция. — Если они здесь есть, мы их найдём, — уверенно сказал Вяземский. — Завтра. Или через неделю. Или через месяц. Но найдём. — Именно, — кивнул Скопин. — Поэтому завтрашний выход — это не просто расширение радиуса. Это первый шаг к большой разведке. И от того, как вы его сделаете, зависит многое. В том числе — встретят ли нас как друзей или как врагов. Потому что если мы наткнёмся на следы цивилизации, наша реакция должна быть безупречной. Никакой агрессии. Никакой паники. Только наблюдение, доклад и ожидание приказа. — Мы помним, — сказал Исаев, который тоже присоединился к кругу. — Я лично провёл инструктаж. Никакой самодеятельности. Учёные работают, мы охраняем. Всё чётко. — Вот и отлично, — Скопин поднялся. — Тогда не смею больше отвлекать. Завтра рано вставать. Отдыхайте. Он ушёл в темноту, а у костра ещё долго сидели и разговаривали — о будущем, о прошлом, о том, что завтра начнётся новый этап. И никто из них не знал, что именно принесёт этот этап. Но все чувствовали: скучно не будет. --- **На следующее утро** Рассвет застал базу «Горизонт» уже на ногах. Четыре группы выстроились у ворот периметра, проверяя снаряжение. На каждом — лёгкий полевой комплект: камуфляж, разгрузка, рация, аптечка, респиратор на поясе, фляга с водой. У военных — автоматы и ножи, у учёных — полевые сумки с инструментарием. Сомова обходила группы, в последний раз проверяя укладку научного оборудования и заодно успевая инструктировать: — Помните: всё, что видите — фиксируете. Всё, что берёте — упаковываете в герметичные контейнеры. Ничего не трогайте голыми руками без перчаток. Если видите неизвестное животное — сначала наблюдайте, потом, если возможно, фотографируйте. Не приближайтесь. Не провоцируйте. Мы не знаем, кто здесь хищник, а кто — добыча. — Елена Викторовна, — не выдержал Вяземский, — вы это уже пятый раз говорите. За ночь мы не забыли. — Шестой не помешает, — отрезала Сомова. — Потому что кто-то, — она выразительно посмотрела в сторону Круглова и Каримова, стоявших в строю группы «Браво», — уже доказал, что даже пять повторов не гарантируют понимания. Круглов густо покраснел, но промолчал. Скопин вышел перед строем и произнёс короткую, но ёмкую речь: — Товарищи. Вы — первые люди, которые уйдут на такое расстояние от базы. Всё, что вы увидите, будет увидено впервые. Всё, что вы найдёте, будет найдено впервые. Вы — глаза и уши не только «Горизонта». Вы — глаза и уши всего человечества. Помните об этом. И возвращайтесь. Строй молчал, но в этом молчании были и гордость, и ответственность. — Группы, — скомандовал Скопин, — выдвигаться по готовности. Связь каждый час. В четырнадцать ноль-ноль — общий сеанс. В случае нештатной ситуации — немедленный доклад. Вперёд. И четыре отряда — двадцать четыре человека — вышли за ворота и растворились в лесу, каждый своим маршрутом. --- **В лесу — группа «Альфа»** Лес встретил группу «Альфа» утренней прохладой и густым запахом хвои, прелых листьев и ещё чего-то неуловимо чужого — то ли цветочного, то ли грибного. Ковалёва сразу достала полевой дневник и начала записывать, поминутно останавливаясь, чтобы сорвать лист, сфотографировать ствол или взять пробу почвы. — Вот смотрите, — говорила она Вяземскому и Новикову, которые шли рядом. — Вот этот мох. Очень похож на кукушкин лён, но структура ризоидов другая. Видите? Более ветвистая. А вот этот лишайник — цвет необычный, серебристый с голубым отливом. Такого на Земле нет. — И что это значит? — вежливо спросил Новиков, который нёс штатив для пробоотборника. — Это значит, что мы нашли новый вид, — просияла Ковалёва. — Даже два новых вида. И это только начало! Через час ходьбы они вышли к озеру — тому самому, которое засекли дроны. Оно оказалось больше, чем выглядело на снимках: вытянутое, с тёмной, почти чёрной водой и заросшими камышом берегами. Над водой висел лёгкий туман, хотя солнце уже поднялось. — Красиво, — тихо произнёс Тихомиров, опуская на землю контейнер с оборудованием. — Очень красиво. — И очень интересно, — добавила Ковалёва, уже пробираясь к берегу. — Смотрите, какой тростник! Он выше человеческого роста. И колосья другие — более пушистые. Нужно взять образцы воды, грунта, растений... — Мария, стой, — Вяземский мягко придержал её за плечо. — Сначала осмотримся. Вдруг тут кто-то живёт. — Кто? — не поняла она. — Ну, мало ли. Озеро — это водопой. Сюда могут приходить звери. А звери, как мы выяснили, бывают разные. Новиков, обойди периметр, доложи. Сержант кивнул и бесшумно скрылся в камышах. Через десять минут он вернулся: — Следы есть. Копыта, похожи на оленьи. И ещё — какие-то крупные, с когтями. Возможно, медведь. Или что-то вроде того. — Медведь? — Ковалёва побледнела. — Аналог медведя, — поправил Тихомиров. — Мы не знаем местную фауну. Может, это и не опасно. — А может, и опасно, — резонно заметил Вяземский. — Поэтому работаем быстро и осторожно. Мария, Алексей — берите пробы. Новиков и я — на стреме. И давайте без фанатизма. У нас есть два часа, не больше. Работа закипела. Ковалёва и Тихомиров, забыв обо всём, погрузились в сбор образцов. Вода, прибрежный ил, водоросли, камыш — всё шло в контейнеры. Тихомиров включил портативный анализатор, и тот тихо зажужжал, обрабатывая первую пробу. — Есть микроорганизмы, — доложил он через несколько минут. — Много. Но патогенных маркеров не вижу. Похоже на обычную озёрную микрофлору. Нужен более детальный анализ, но предварительно — чисто. — Можно пить? — спросил Вяземский. — Без кипячения — не советую. Но после фильтрации — вероятно. Нужно проверить на тяжёлые металлы. — Уже хорошо. Уже очень хорошо. А в двух километрах южнее, вдоль русла безымянной реки, группа «Браво» под командованием майора Исаева тоже делала свою работу. Исаев, несмотря на свой суровый вид, добросовестно исполнял роль ассистента: таскал за геологом Гольдштейном молоток и мешочки для образцов, пока профессор с увлечением семидесятилетнего мальчишки разглядывал выходы горных пород на берегу. — Обратите внимание, майор, — говорил Гольдштейн, постукивая молоточком по камню. — Вот это — гранит. Самый обыкновенный гранит, ничем не отличающийся от земного. Но вот здесь, — он указал на тёмную прожилку в камне, — здесь что-то другое. Видите, цвет? Как будто графит, но структура не та. Очень интересно. Очень. — И что это может быть? — спросил Исаев, которому, несмотря на скепсис, было действительно интересно. — Без лабораторного анализа не скажу. Но если это то, что я думаю... В общем, берём образец. Аккуратно. И много. Тем временем Круглов и Каримов, приставленные к группе «Браво» в качестве носильщиков и, видимо, в воспитательных целях, тащили рюкзаки с собранными образцами и тихо переговаривались. — Слушай, — шептал Каримов, — а помнишь, как мы с тобой две недели назад... — Не напоминай, — шипел в ответ Круглов. — Я до сих пор, когда вижу Сомову, хочу провалиться сквозь землю. Причём в буквальном смысле. Вот прямо здесь и сейчас. — Да ладно тебе. Зато мы теперь знамениты. — Знамениты? Мы теперь — ходячий анекдот! Ты слышал, что вчера Вяземский сказал? «Синдром Круглова-Каримова»! Это же теперь научный термин! — Ну... могло быть хуже. Могло быть «синдром Каримова-Круглова». Ты бы ещё и на втором месте оказался. Круглов только вздохнул и поправил лямку рюкзака. К вечеру все четыре группы вернулись на базу — усталые, но довольные, нагруженные образцами, блокнотами с записями и флешками с фотографиями. Потерь не было, происшествий тоже. Лес оказался лесом, холмы — холмами, река — рекой. Никаких признаков разумной жизни обнаружено не было. Никаких опасных хищников не встретилось. Только птицы, следы копытных и бесконечное разнообразие растений, мхов и лишайников. В лабораторном модуле допоздна горел свет. Сомова, Ковалёва, Тихомиров, Стеклов и Гольдштейн разбирали принесённые образцы, спорили, сравнивали, радовались находкам и огорчались, когда что-то оказывалось «просто грязью». База жила наукой. А на следующий день группы ушли снова. И на следующий. И ещё через день. Радиус двадцать перестал быть мечтой и стал рутиной — но той самой рутиной, из которой и состоит настоящая большая работа. Скопин, глядя на карту, которая с каждым днём обрастала новыми пометками, думал о том, что, возможно, самое главное открытие ещё впереди. И что когда оно случится, тихие дни кончатся. А пока — пусть будет так. Пусть учёные спорят о мхах. Пусть военные таскают штативы. Пусть Вяземский травит байки у костра. Потому что именно из этого складывается нормальная жизнь. Даже если эта жизнь — в ином мире.