Не молитвами

«Слава — товар невыгодный: стоит дорого, сохраняется плохо».

Оноре де Бальзак

Я резко отпрянула от стекла. Секунды стремительно таяли, и тратить их на созерцание чужого безумия было непозволительной роскошью. Развернувшись, я стальным захватом дернула застывшего парня на себя. Ноа глухо ойкнул, запнулся о собственную ногу и едва не растянулся на глянцевом полу, уставившись на меня совершенно дикими, круглыми от испуга глазами. В них мешались паника и полное непонимание. Если честно, я и сама не до конца осознавала природу этого оглушительного ажиотажа. Взгляд, на мгновение выхвативший картинку за окном, запечатлел лишь бьющуюся в истерике толпу — плачущие, кричащие люди буквально штурмовали живой кордон из массивных мужчин в деловых костюмах. Но здесь, внутри стен госпиталя Бротмана, внешние раздражители переставали существовать. Любые эмоции — будь то растерянность, страх или праздное любопытство — сгорали дотла. Здесь вступали в силу совсем другие законы. — Ноа, соберись! Лоток в сторону! — жестко отчеканила я, еще раз ощутимо встряхнув парня за плечо, возвращая ему способность мыслить. Я сорвалась на бег, увлекая санитара за собой по коридору. На ходу одним движением сорвала с шеи стетоскоп, безжалостно запихивая его в глубокий карман медицинского халата. — К служебному лифту, живо! Если он занят — срезаем через пожарную лестницу. Нам нужна зона триажа в приемном покое, — я коротко обернулась. Ноа послушно семенил следом, судорожно кивая, но двигался все еще слишком вяло для экстренной ситуации. Я рванула его за рукав с такой силой, что он едва не навалился на меня всем своим весом. — Ноа, шевелись! Возьми себя в руки, черт тебя дери! Мой резкий окрик сработал как пощечина. Парень крупно вздрогнул, окончательно выныривая из ступора, и с оглушительным грохотом выронил многострадальный пластиковый лоток прямо на линолеум. Инструменты со звоном разлетелись в стороны, но санитар даже не посмотрел на них — он наконец поймал мой темп и заметно ускорился. Резиновая подошва его кроссовок яростно и громко скрипела по идеальной чистоте пола. Его рваное, загнанное дыхание уже било мне в спину, но я не оборачивалась. Весь мир для меня сейчас сузился до бесконечного больничного коридора, в конце которого нас ждал неизвестный, но определенно тяжелый бой. Хирургическое крыло встретило нас непривычной суетой и нарастающим, осязаемым хаосом. Двери палат то и дело распахивались, молодые интерны и дежурные врачи растерянно переглядывались, тщетно пытаясь понять природу оглушительного уличного гула и причину экстренной тревоги. Несколько коллег, на чьи лица я даже не взглянула, попытались перехватить меня за рукав формы, громко и судорожно засыпая вопросами. Я не замечала в этот момент ничего, кроме финишной прямой перед собой, которая будто назло растягивалась, отдаляя цель. Не говоря ни слова, я лишь жестко отмахивалась от настырных рук, пробивая дорогу сквозь растерянную толпу, словно ледокол через крошащийся лед. На Ноа я больше не оглядывалась. Его запястье было намертво зажато в моих пальцах, и, признаться честно, даже если парню было больно или он физически не успевал за этим сумасшедшим темпом — мне было глубоко безразлично. Страх — непозволительная роскошь, которую ни опытные специалисты, ни юные санитары просто не имели права себе позволить. Когда человеческая плоть плавится, драгоценное время исчисляется мгновениями, и малейшее промедление здесь каралось ампутациями или мучительной смертью. Служебный подъемник, вопреки всем надеждам, замер где-то на верхних ярусах здания. Ждать его в этот момент равнялось добровольному признанию поражения. — Ноа, на лестницу! — скомандовала я. Не давая ему и секунды на разворот, я рванула парня за собой, увлекая в глубокий пролет. Его сбивчивое, хриплое дыхание и судорожные шаги за спиной сливались в сплошной ритм погони, но я лишь крепче сжимала его пальцы, не сбавляя скорости. Мы ворвались на прохладную лестничную клетку, словно разрушительный вихрь. Преодолевая пролеты через три ступени разом, я кожей ощущала, как снизу, из глубин цокольного этажа, поднимается сплошная звуковая волна. Этот гул состоял из исступленных выкриков, больше похожих на фанатичные молитвы, и пронзительного плача. Весь этот первобытный шум сливался в зловещую симфонию, превращая реальность в кадры ожившего триллера, в эпицентре которого мне довелось оказаться. Приемный покой брали штурмом. Когда массивная пластиковая дверь первого этажа наконец поддалась под нашим общим натиском, мы шагнули прямиком в сердце бушующего хаоса. Не будь у меня за плечами семи лет суровой ожоговой практики, и позволь я себе хотя бы мгновение праздного созерцания, я бы наверняка застыла посреди зала, пораженная масштабом катастрофы. Именно так и поступил Ноа — он замер на пороге, ошеломленно приоткрыв рот, но я тут же привычным рывком увлекла его за собой, не тратя времени на лишние взгляды. Просторный холл отделения напоминал растревоженный улей. Персонал двигался в предельно ускоренном темпе: санитары на ходу разворачивали дополнительные кушетки, металлические стойки для капельниц со звоном сталкивались в проходах, а у центрального входа вел отчаянную оборону доктор Лоуренс. Маркус пытался сохранить остатки хладнокровия, но его лицо уже налилось багровым колером от колоссального напряжения. В упор рассматривая начальника смены охраны через прозрачный барьер автоматических дверей, он едва сдерживал ярость, а его пальцы были сжаты в кулаки с такой силой, что побелели суставы. За стеклом, куда невольно устремился мой оценивающий взгляд, разверзалась настоящая преисподняя. И пускай я никогда не отличалась религиозностью, именно в это мгновение, совершив непростительную ошибку и замерев на долю секунды, я воочию увидела, как выглядит библейский хаос. Две кареты скорой помощи застыли с распахнутыми настежь задними дверями, однако парамедики, в чьих лихорадочных движениях сквозило предельное напряжение, не могли сдвинуть носилки ни на дюйм. Их намертво заблокировала беснующаяся, многоликая толпа, заполонившая весь бульвар. Репортеры в безупречно отутюженных, строгих костюмах буквально втискивались в узкие проходы, пытаясь просунуть громоздкие объективы прямо в салоны спецавтомобилей. Ночную темноту безжалостно разрезали яростные белые вспышки, ослепляя водителей и санитаров; этот едкий свет пробивал толщу стекла и резал мои собственные глаза даже здесь, в относительной безопасности больничной крепости. Группа мужчин в черных пиджаках тщетно пыталась выстроить живой щит, выставив руки вперед, но их безжалостно сминала и затаптывала монолитная людская масса. Наблюдая за их исступленными, хаотичными движениями, я могла думать лишь об одном: вся эта толпа разом лишилась рассудка. — Лоуренс! Какого черта двери заблокированы?! — выкрикнула я, на пределе связок пробивая висящий в воздухе гул. Подлетев к мужчине, я на ходу рванула из настенного диспенсера пару перчаток. Латекс с резким, хлестким щелчком намертво обтянул пальцы. — Блэк, это полный пиздец! — рявкнул Маркус, так и не повернув головы. От одной этой сорванной интонации внутри все подобралось: если Лоуренс, повидавший сотни поножовщин, перешел на мат, дело дрянь. — Там безумная толпа! Если они прорвут кордон и хлынут в холл, то разнесут отделение в щепки! — Какого черта полиция и охрана бездействуют?! — я сунула ошарашенному Ноа в грудь еще одну пару стерильных перчаток и сделала шаг к стеклянному барьеру, раздраженно мазнув взглядом по мечущимся интернам. Стадо идиотов. — Охрана пытается расчистить коридор для транзита, но пресса окончательно слетела с катушек! — Маркус яростно ударил ладонью по раме. — Они все как один орут что-то про… — Мне плевать, про кого и что они орут, Маркус! У парамедиков на пандусе ожоговый шок, а у нас — «Красный код»! — развернувшись, я жестко отпихнула коллегу плечом с траектории. Холодная ярость, закипавшая от каждой секунды этого бессмысленного промедления, сработала быстрее любых инструкций. Я шагнула к панели и с силой впечатала ладонь в кнопку аварийной разблокировки. Стеклянные створки с тяжелым шипением поползли в стороны, впуская внутрь безумие. Не оборачиваясь, я швырнула приказ в спину застывшему персоналу: — Ноа, за мной! Кристи, Кэрол — противошоковую палату номер один в полную готовность! Живее! Стеклянные створки с тихим, едва различимым в этой неразберихе шипением разъехались, и в лицо мне мгновенно ударил плотный, удушливый воздух ночного Лос-Анджелеса, насквозь пропитанный едким запахом бензина, жженого озона и человеческого пота. А следом навалился ор. Оглушительный, первобытный рев сотен голосов и сирен яростно обрушился на барабанные перепонки, заставив меня всего на одно жалкое мгновение затормозить и инстинктивно зажмуриться. Я вылетела на пандус, силой воли заставляя себя абстрагироваться от этого оглушительного гула. Белоснежная ткань халата мгновенно окрасился в ядовито-синие и багровые тона пульсирующих мигалок. В глаза нещадно ударил слепящий свет прожекторов и сотен фотовспышек — в этот самый момент я испытала дикое, почти осязаемое желание уничтожить эти проклятые объективы собственными руками. На секунду реальность перевернулась, превратившись в рваное, слишком яркое и оглушительное кино, но я заставила себя смотреть сквозь этот слепящий блеск. И идти вперед. Из распахнутых задних дверей первой машины парамедики все так же безуспешно пытались выкатить высокую медицинскую каталку, но их намертво зажала беснующаяся толпа, полностью блокируя любые пути к отступлению. Оттуда же, из салона, на асфальт выпрыгнул огромный, широкоплечий мужчина в черной кофте и светлой панаме. Он буквально собственным телом, словно монолитной скалой, прикрывал носилки, пытаясь расчистить пространство вокруг них, и что-то яростно выкрикивал, раз за разом оборачиваясь на напирающую массу. В этот же момент из второй скорой, затормозившей чуть позади, с шумом повалили люди. Невысокая темнокожая женщина в костюме мягких тонов судорожно прижимала платок к дрожащим губам; ее под руки поддерживали сразу несколько молодых парней. Следом за ними показались испуганная девушка и крупный мужчина в строгом деловом костюме. Его глаза, как и все выражение лица, не выдавали ни капли страха или растерянности — только абсолютную окаменелость, глухое раздражение и отчетливое недовольство, сквозившее в каждом резком движении. Толпа репортеров, заметив их, устроила настоящий взрыв. В этот миг в моей голове словно сработал мощный разряд дефибриллятора: сознание на долю секунды затопило глухой, пульсирующей акустической травмой, отсекая все лишние мысли и оставляя лишь чистую, звенящую концентрацию. Многочисленные папарацци и операторы, ни на миг не умолкавшие и что-то лихорадочно вещавшие в микрофоны, буквально наступали друг другу на головы. Толкаясь и переругиваясь на ходу, они бросились наперерез новоприбывшим, окончательно потеряв человеческий облик от жажды невообразимой сенсации — об этом кричали их обезумевшие лица и сорванные голоса. Приехавшие люди тут же оказались зажаты в тиски. Темнокожая женщина растерялась, судорожно оступилась на ровном месте и едва не рухнула прямо под ноги наглеющему оператору с тяжелой камерой на плече, который с ходу принялся сыпать в упор оживленными вопросами. Осознание того, что эту группу сопровождения сейчас просто раздавят под ногами, смешают с асфальтом и даже не заметят, обожгло изнутри. Вслед за ними обезумевшая толпа неминуемо сомкнулась бы и над парамедиками с тяжелейшим пациентом, чья жизнь прямо сейчас висела на волоске и исчислялась какими-то жалкими минутами. Медлить было нельзя. Включив командный ультразвук, способный перекрыть даже гул турбин, я коршуном вылетела в самую гущу этого бурлящего человеческого месива. Первым делом я непреодолимым живым щитом выросла прямо перед наступающим фронтом репортеров, одним точным маневром отсекая их от сбившихся в кучу, растерянных людей — судя по всему, близких того несчастного, что лежал в первой машине. — Охрана госпиталя, немедленно блокировать правый фланг! Живее, черт вас всех дери, не стойте столбом! — гаркнула я подоспевшим санитарам и паре дежурных секьюрити, срывая голос на предельный, перекрывающий все вокруг регистр. — Прикройте женщину и ведите их к дверям приемного! Прочь с дороги! Какому-то особо настырному фотографу, буквально ломившемуся вперед с нацеленным объективом, я жестко выставила ладонь прямо перед лицом, без церемоний и ощутимо отпихнув массивный аппарат в сторону. — Назад, твою мать! Пресса, отойти на два шага! Это закрытая внутренняя территория больницы! Немедленно опустите свои камеры! Мой ледяной, хлесткий тон, прозвучавший сокрушительным диссонансом посреди этого бесконечного уличного гомона, на мгновение буквально парализовал нападающих. Парень, чей фотоаппарат только что встретился с моей рукой, ошарашенно захлопал глазами, и этой секундной заминки хватило, чтобы растерявшиеся секьюрити наконец перехватили инициативу. Охранники плотным кольцом обступили прибывших, оттесняя от них беснующуюся толпу. Удостоверившись, что напуганных родственников взяли под надежную защиту и спешно уводят к спасительному стеклянному входу, я крутанулась на пятках и бросилась к первой карете. Там, у высокой медицинской каталки, отчаянно и упорно держал оборону тот самый крупный мужчина в светлой панаме, поддерживаемый еще несколькими крепкими парнями. Пробивая дорогу локтями сквозь сплошную стену людских тел, я с размаху врезалась плечом в какого-то зазевавшегося оператора. Сила толчка вынудила его покачнуться и отшатнуться в сторону, благодаря чему предо мной наконец открылся свободный пятачок пространства, позволивший вплотную подскочить к тяжелым медицинским носилкам. Крупный мужчина в светлой панаме на долю секунды инстинктивно замахнулся, готовый жестко отпихнуть меня прочь, как и любого другого настырного смельчака из толпы. Однако, наткнувшись взглядом на распахнутый белый халат и мою медицинскую форму, он резко замер, сдерживая уже занесенную массивную руку. — Врач ожогового отделения, доктор Блэк! — коротко и максимально авторитетно отчеканила я. Без лишних объяснений я рванулась вперед, перехватывая пальцами ледяной металлический поручень каталки. Навалившись на нее всем своим весом, чтобы придать ускорение, я бросила быстрый, оценивающий взгляд сперва на ошеломленного лидера этой импровизированной обороны, а затем на остальных крепких парней, кольцом сжимавших кушетку. — Вы в панаме — встаете сзади и прикрываете нам тыл, толкайте изо всех сил! А вы двое — отсекайте боковые фланги, держите сцепку руками и работайте как живой таран! — распорядилась я, распределяя роли с быстротой опытного военачальника. Сделав глубокий вдох, я сильнее сжала скользкий металл каркаса и на мгновение обернулась назад, бросая короткие, хлесткие команды: — Пробиваемся к главным дверям на счет три! Ноа, хватай штатив с физраствором и держись центра! Лоуренс, расчистить внутренний холл, немедленно! Мужчина, к моему облегчению, сориентировался мгновенно. Скользнув проницательным, молниеносным взглядом по моим натянутым стерильным перчаткам и абсолютно спокойному, сосредоточенному лицу, он коротко, тяжело кивнул, признавая профессиональное лидерство: — Понял, док, — а затем, резко перехватив заднюю перекладину и наливаясь багровым напряжением, гаркнул во все горло, перекрывая уличный рев. — Парни, шевелитесь! Вперед! Тащим его! Мы единым, яростным и сокрушительным тараном двинулись вперед, сметая любые преграды на своем пути. Наш живой кордон действовал с точностью слаженного боевого механизма. Крупный мужчина в панаме, навалившись сзади всей своей колоссальной массой, придавал кушетке мощный импульс, буквально выталкивая нас сквозь плотное скопище людей. Его подчиненные по бокам сомкнули локти в жесткий, непробиваемый замок: они шли широким шагом, выставив плечи вперед, точно борцы на ринге, и безжалостно расталкивали наседавших папарацци. Вспышки фотоаппаратов слепили, объективы едва не бились о металлический каркас, но парни продвигались вперед, как тяжелая бронетехника, выламывая в беснующейся толпе спасительный коридор. Я же, намертво вцепившись в боковой поручень, направляла это бешеное движение, кожей ощущая, как колеса каталки яростно преодолевают сопротивление асфальта, унося нас прочь из этого ада. На кушетке лежал человек. Хоть его лицо и оставалось скрыто, по жилистым, крепким рукам, судорожно прижатым поперек туловища, и по очертаниям широкого, атлетического разворота плеч я сразу определила, что это мужчина. Его голова, шея и верхняя половина грудной клетки были полностью изолированы чистой, стерильной белой попоной — импровизированным барьером, защищавшим истерзанные пламенем ткани от агрессивной уличной грязи, болезнетворных бактерий и этого проклятого, инфицирующего света яростных фотовспышек. Сквозь плотную медицинскую ткань невооруженным глазом были заметны стремительно проступающие бурые пятна лимфы и свежей крови. Пострадавший находился в сознании: его грудная клетка вздымалась судорожно, рвано, а все тело била крупная, непрекращающаяся дрожь — верный признак глубокого травматического шока. В следующий момент, когда мы, навалившись всем скопом, начали с боем пробивать дорогу сквозь самое плотное скопище толкающихся и истошно кричащих людей, лежащий на каталке мужчина вдруг шевельнулся. Переламывая дикую боль, он медленно приподнял ослабевшую, подрагивающую правую руку. Его ладонь была обтянута ослепительно сверкающей перчаткой, сплошь облепленной крупными стразами и гранеными кристаллами, которые в свете прожекторов вспыхнули миллионами искр. Не в силах даже приподнять голову, он сделал лишь несколько коротких, едва заметных движений пальцами, отдаленно напоминающих приветственный жест. В ту же секунду толпа, окружавшая нас со всех сторон, взорвалась с новой, утроенной силой. Мир вокруг окончательно сошел с ума: со всех сторон донеслись истерический плач, переходящий в глухие рыдания, экзальтированные возгласы и сотни надрывных голосов, кричащих: «Держись!», «Мы любим тебя!», «Майкл, мы с тобой!» Последнюю фразу среди всеобщего невообразимого гомона я смогла различить особенно четко — слух, успевший за эти минуты адаптироваться к шумовой завесе, вычленил имя, которое, впрочем, мне сейчас ровным счетом ничего не говорило. Смерив безвольно опустившуюся сверкающую руку пострадавшего коротким, хмурым взглядом, я на ходу повернулась к бегущему рядом медику: — Внутренний ожог дыхательных путей есть?! Какова сатурация и динамика ЧСС?! Парамедик, на ходу смахивая заливающий глаза пот свободной рукой, тут же проорал в ответ, едва не задыхаясь от быстрого бега: — Вспышка пиротехники, прямое попадание открытого пламени! Серьезные глубокие ожоги волосистой части головы, сильное поражение дермы, местами обугливание! Сатурация падает, ЧСС выше ста сорока! В сознании, но шок третьей степени, гемодинамика нестабильна! Дали морфин три минуты назад внутривенно, болевой синдром не купирован! Мои брови сошлись на переносице еще сильнее, а челюсти сжались. Времени на транспортировку не осталось вообще — ожоговый шок такой глубины мог запустить необратимый отказ почек и остановку сердца в любую секунду. Я навалилась на металлический поручень с удвоенным усердием, задавая темп. До спасительного, залитого люминесцентным светом входа оставались считанные, последние метры. — Принято! Всем прибавить ход, заходим внутрь! — скомандовала я, направляя каталку прямо в створки приемного покоя. Гурьбой мы буквально ввалились в прохладное, спасительное фойе, мгновенно отрезавшее нас от бушующего снаружи хаоса. Тяжелые автоматические створки, перегруженные напором беснующейся толпы, натужно замерли, готовые заклинить в паре дюймов от пазов. Заметив это промедление, я на секунду оторвалась от медицинской каталки, рванулась назад и, навалившись всем корпусом, с силой потянула массивное стекло на себя. Латекс перчаток жалобно скрипнул по глянцевой поверхности, но под моим резким натиском механизмы наконец поддались, и двери с глухим стуком сомкнулись до упора. Стоило мне отступить на шаг, как подоспевшие секьюрити с тяжелым, надежным скрежетом опустили массивные металлические засовы. Перегородки наглухо заблокировали проход, разом заглушив непрекращающийся, звериный рев улицы. В мгновение ока навалилась относительная, непривычная после этого кромешного ада больничная тишина. Ее нарушало лишь гулкое эхо от яростного грохота резиновых колес, стремительно катившихся по кафелю, да тяжелое, загнанное дыхание судорожно бежавших следом родственников и доверенных лиц пострадавшего. Остановившись возле бледных, растерянных сотрудников безопасности, я смерила их ледяным, испепеляющим взглядом и бросила на ходу, даже не замедляя шага: — В следующий раз попробуйте пользоваться руками до того, как толпа снесет этот чертов фасад. Аварийная кнопка существует как раз для подобных ситуаций, если вы вдруг забыли. В ту же секунду к нам со стороны центрального коридора стремительно направилась дежурная реанимационная бригада. На ходу подлетел Лоуренс — дежурный хирург приемного покоя, которого я минутами ранее отправляла расчищать путь. Его лицо все еще оставалось багровым от пережитого стресса, но руки действовали уверенно, направляя поток персонала. Рядом с ним позицию у изголовья каталки мгновенно занял доктор Томас Вэнс — ведущий врач-анестезиолог отделения. Это был хладнокровный мужчина сорока пяти лет с цепким, сканирующим взглядом, за плечами которого оставались сотни экстренных наркозов. Он двигался без малейшего намека на панику, работая со мной в идеальном, слаженном тандеме и уже на ходу оценивая характер рваного дыхания пострадавшего. Воздух вокруг наполнился быстрыми, отрывистыми профессиональными репликами и встречными ответами парамедиков. Из группы сопровождающих, ворвавшихся следом за нами в фойе, отделился крупный мужчина в строгом деловом костюме, чье лицо так и продолжало выражать лишь глухое, властное недовольство. Сделав широкий шаг вперед, он целенаправленно двинулся наперерез каталке, намереваясь приблизиться к носилкам вплотную и заглянуть под стерильное покрывало. Заметив это движение краем глаза, я сработала на опережение. Шагнув в сторону, я резко выставила ладонь прямо перед его грудью, пресекая любую попытку нарушить личные границы пациента и врачебный периметр. Мои пальцы в латексе замерли в паре дюймов от его дорогой ткани. — Стойте здесь, пожалуйста. Любые сопровождающие остаются в общем коридоре, дальше движение запрещено — там начинается стерильная зона, — мой голос прозвучал сухо и четко, словно удар хлыста, не терпящий абсолютно никаких возражений. Мужчина недовольно нахмурился. В его темных глазах вспыхнуло тяжелое, обжигающее раздражение человека, который совершенно не привык слышать отказы. — Послушай меня внимательно, девочка, — его глубокий, рокочущий голос буквально источал угрозу и привычку повелевать, а взгляд попытался придавить меня к полу. — Там лежит мой сын, и я прямо сейчас намерен… — Я прекрасно вас понимаю, сэр, — безукоризненно вежливо, но абсолютно непреклонно оборвала я его на полуслове, не сдвинувшись с места ни на миллиметр. — Но прямо сейчас ваш сын находится в критическом состоянии. Любое промедление, малейшая заминка или инфекция с вашей уличной одежды могут стать для него фатальными. Поэтому вы останетесь здесь, если хотите, чтобы он выжил. Мужчина на секунду опешил от столь ледяного, бескомпромиссного отпора. Было отчетливо видно, как под его потемневшей кожей судорожно заходили желваки, а челюсти крепко сжались от бессильной ярости — этот человек явно не привык, чтобы кто-то вставал у него на пути, а уж тем более диктовал свои условия. Однако я не собиралась давать ему ни единого мгновения, чтобы опомниться, прийти в себя и обрушить на меня новую волну своего высокомерного возмущения. Я стремительно перевела взгляд дальше, отсекая его от диалога, и зацепилась глазами за молча наблюдающего за этой сценой гиганта. Среди всей этой суматохи, смазанных лиц и медиков я безошибочно находила его лишь по одному броскому ориентиру — той самой светлой панамке, которая теперь казалась настоящим маяком посреди больничного хаоса. Скользнув по нему коротким, но предельно выразительным взглядом, я добавила, закрепляя за собой последнее слово: — Вы — можете сопровождать нас непосредственно до дверей реанимационного бокса. Все остальные — немедленно назад, за ограничительную линию. Это не обсуждается. Не теряя больше ни секунды драгоценного времени и не собираясь выслушивать чьи бы то ни было ответы, запоздалые протесты или совершенно бессмысленные сейчас вопросы, я резко развернулась на каблуках. В один широкий шаг я вновь оказалась возле кушетки и, навалившись всем телом на холодный поручень, придала колесам максимальное, какое только было возможно, ускорение. Каталка яростно сорвалась с места, с грохотом рассекая прохладный воздух стерильного коридора. — Вэнс, ларингоскоп повышенной видимости и подогретые плазмозаменители наготове?! — выкрикнула я на ходу, полностью переключаясь в режим предельной рабочей концентрации. — Маркус, разворачивай первую реанимационную, подключай аппаратуру ИВЛ! Быстро! Живее, парни! Широкие двустворчатые двери из матового пластика, на которых четко выделялась предупреждающая надпись «Отделение экстренной помощи / Вход строго воспрещен», с глухим, раскатистым грохотом распахнулись от одновременного, мощного удара наших рук. Мы буквально влетели в стерильный, залитый холодным люминесцентным светом блок первой реанимационной. Каждая секунда промедления сейчас стоила слишком дорого, поэтому команда действовала оперативно, слаженно, без единого лишнего слова или заминки. Прохладный, тщательно очищенный мощными фильтрами воздух отделения мгновенно заполнил легкие, вытесняя въевшийся в одежду уличный запах копоти, паленой шерсти и едкой гари. Тяжелая медицинская каталка по инерции пролетела еще несколько футов по гладкому кафелю, прежде чем мы с Маркусом, не сговариваясь, синхронно затормозили ее у массивного операционного стола. Мы коротко переглянулись, считывая намерения друг друга по глазам — время шло на секунды, и счет уже был не на минуты, а на мгновения. Вокруг нас мгновенно завертелся отлаженный, доведенный до абсолютного автоматизма медицинский вихрь. Каждый присутствующий в боксе четко знал свой маневр, распределяя обязанности на ментальном уровне, а я — особенно, поскольку контролировала весь процесс целиком. — Перекладываем на счет три! — четко, громогласно скомандовал Маркус. Его крепкие, привыкшие к тяжелой работе руки хирурга общей практики уже ловко заводили жесткую скользящую доску под спину пострадавшего, чтобы минимизировать смещение поврежденных тканей. — И-и-и… три! Единым, идеально выверенным рывком мы переместили тело мужчины на операционный стол. Крупный мужчина в светлой панамке, как и было оговорено в фойе, послушно замер у самого порога реанимационного бокса, не пересекая запретную черту. Он был бледным, дышал тяжело и прерывисто, отчаянно пытаясь сохранить внешнее, профессиональное спокойствие. Однако его выдавали сжатые в кулаки руки — мужчина превратился в безмолвное, каменное изваяние, которое чутко и неотрывно охраняло человека на операционном столе даже отсюда, с расстояния нескольких метров. — Кэрол, два периферических катетера самого крупного калибра в обе кубитальные вены! Немедленно забор крови на C-реактивный белок, электролиты, газы и перекрестную совместимость! — на ходу бросила я, резким, отточенным движением срывая с плеч испачканный уличной грязью белый халат и оставаясь в легком, стерильном хирургическом скрабе. Старшая реанимационная медсестра Кэрол Денверс, женщина с абсолютно непроницаемым лицом, за плечами которой был колоссальный опыт работы на передовой экстренной медицины, отреагировала со скоростью боевого автомата. На ее манипуляционном столике уже глухо, металлически звякнули блистеры и системы для внутривенного введения. — Джулия, подключай кардиомонитор, пульсоксиметр и манжету давления! — эта команда уже предназначалась второй медсестре. Молодая латиноамериканка Санчес ловко, словно тень, метнулась к изголовью стола, на ходу распутывая сложные узлы проводов и датчиков, готовая закрепить их на теле пациента. — Ноа, штатив ближе! Запускай инфузию подогретого физраствора и реополиглюкина струйно, нам кровь из носу нужно удержать объем циркулирующей крови и поднять давление! Кингсли, окончательно ошарашенный и смертельно бледный от пугающего масштаба происходящего, на секунду растерянно замешкался, глядя на суету вокруг. Его ступор мог дорого нам обойтись. — Ноа, очнись и работай, или пошел вон из бокса! Мешаешься! — жестко, хлестко прикрикнула я на санитара, даже не повернув к нему головы и продолжая осматривать пациента. Парень резко дернулся, словно от физического удара. Он судорожно сглотнул, будто прямо сейчас насильно готовил самого себя к самому страшному, критическому испытанию, которое когда-либо происходило в его жизни. Судя по его лицу, побелевшему до цвета больничного полотна, так оно и было на самом деле. Тем не менее, мои слова возымели действие: он мгновенно взял себя в руки, перехватил стойку и точными, хотя все еще слегка подрагивающими пальцами подсоединил пластиковый флакон к инфузионной системе. — Доктор Блэк, ЧСС — сто сорок пять, синусовая тахикардия! Давление критическое — восемьдесят на сорок, продолжает стремительно падать! Сатурация — восемьдесят восемь процентов на маске, падение неостанавливаемо! — четко, ровным голосом, без малейшей тени паники или растерянности доложил Вэнс. В его правой руке тускло блеснула сталь приготовленного ларингоскопа высокой видимости. Абсолютному хладнокровию этого сорокапятилетнего анестезиолога, повидавшего на своем веку сотни сложнейших клинических смертей, сейчас можно было только позавидовать. Он замер у самого изголовья операционного стола, ни на секунду не отводя сканирующего, профессионального взгляда от шеи и грудной клетки пострадавшего. — Нарастает стридор, — добавил Томас, и в его голосе проступила жесткая требовательность опытного реаниматолога. — Отек гортани прогрессирует лавинообразно, медлить нельзя ни секунды. Нужно интубировать немедленно, пока голосовая щель окончательно не сомкнулась и дыхательные пути не заблокировались наглухо. — Ясно. Работаем, Томас, — тут же отозвалась я, делая решительный шаг вперед и сокращая расстояние до операционного поля. В голове моментально выстроился четкий алгоритм действий. — Снимаем попону. Ноа, фиксируй голову пациента, держи шею неподвижно. Мы с Маркусом в очередной раз коротко, понимающе переглянулись. Действуя синхронно и предельно аккуратно, стараясь не потянуть за собой уже прилипшие к раневым поверхностям волокна ткани, мы ухватились за края и медленно потянули на себя стерильное белое покрывало, обнажая голову и плечи пострадавшего. Передо мной лежал мужчина. Точнее сказать — совсем еще молодой, хрупкого телосложения парень. Очевидно, он был невероятно известен и обожаем публикой, судя по тому первобытному, неуправляемому безумию, что бушевало за стенами госпиталя. И, как только что доказала суровая практика, вся эта оглушительная слава, всемирная любовь и баснословное богатство в этот критический момент не стоили ровным счетом ничего. Они не дали ему абсолютно никаких преимуществ. Напротив: из-за стадного инстинкта, дикой оживленности и полного отсутствия мозгов у всей этой беснующейся толпы фанатов и репортеров, он едва не погиб от удушья, застряв в человеческой пробке и рискуя умереть, так и не добравшись до спасительного операционного стола. Впрочем, мне до его статуса, регалий и всемирного признания не было абсолютно никакого дела. Мне было глубоко плевать, чье именно имя сейчас скандируют на улице. Для меня этот парень в данную секунду оставался лишь очередным экстренным, ничем не отличающимся от сотен других поступающих к нам пострадавших. Пациентом со свистящим, рваным, мучительным дыханием, чью жизнь мне нужно было во что бы то ни стало вырвать у подступающей смерти. Вся волосистая часть его головы представляла собой сплошную, страшную кровоточащую рану: безжалостное пламя пиротехнического взрыва мгновенно уничтожило волосы, оставив глубокие ожоги второй и третьей степени. Кожа местами полностью обуглилась, обнажая поврежденную дерму, из которой непрерывно сочилась бурая лимфа вперемешку с кровью. Струя огня нанесла серьезный удар по нервным окончаниям, из-за чего болевой шок был колоссальным. Лицо пострадало значительно меньше — основной эпицентр пришелся на макушку, затылок и область за ушами, однако правая щека и боковая поверхность шеи уже стремительно покрывались зловещими, набрякающими пузырями, указывая на распространение термического поражения. Отведя взгляд от его пострадавшего лица, я потянулась в сторону, ближе к операционному полю, намереваясь детально оценить точную глубину термического поражения и подготовить концентрированный антисептический раствор. Пока мои руки совершали эти привычные движения, в голове уже судорожно, на огромной скорости прокручивались последующие этапы борьбы за этого человека: экстренное иссечение некротизированных тканей, сложнейшая терапия, череда пластических операций и долгий, мучительный процесс восстановления поврежденных нервных окончаний. Как вдруг совершенно неожиданно, вопреки всем законам биологии и медицины, произошло то, чего в эту секунду в боксе ждали в самую последнюю очередь. Точнее сказать — чего от человека в таком состоянии не ожидал вообще никто из присутствующих. Ослабленная, крупно и непрерывно дрожащая, как и ранее, правая рука парня, все еще скрытая той самой нелепой, ослепительно сверкающей дорогими стразами и кристаллами сценической перчаткой, резко взметнулась вверх. Это движение было совершено на самом исходе, на безумном пределе его угасающих физических сил — словно короткий, едва уловимый, но сокрушительный разряд молнии прошил застывший воздух реанимационного бокса. Мужчина отчаянной, судорожной хваткой мертвеца вцепился пальцами прямо в мое запястье, заставляя меня мгновенно замереть на месте. И этот жест парализовал не одну меня — вся комната будто погрузилась в глубокий анабиоз. Джулия испуганно ахнула, судорожно прижав ладонь к губам и округлив глаза, Ноа так и застыл на месте с занесенным над системой шприцем, а Маркус резко прищурился, подаваясь вперед. Сила, с которой эти длинные, тонкие пальцы неожиданно мощно и ощутимо сомкнулись на моем запястье, повисшем в воздухе, показалась мне поразительной, пугающей и почти сверхчеловеческой для того, кто прямо сейчас находился в эпицентре глубочайшего, терминального ожогового шока. Его пальцы, облаченные в жесткую, расшитую колючими камнями плотную ткань, сквозь тонкий слой моего стерильного латекса до боли врезались в кожу, словно этот парень тонул в ледяной черной воде и цеплялся за меня, как за свой последний, единственный шанс на спасение. Я не дернулась — хотя, если честно, от неожиданности первым делом, на самом глубоком подсознательном уровне, мне хотелось сделать именно это. Мне хотелось отпрянуть, разорвать этот внезапный контакт, но я не сделала ни единого лишнего движения и даже не выдохнула, замирая каменным изваянием. В ожоговой медицине, да и в реанимации в целом, секундная паника врача — это всегда смертный приговор для больного. А это значило лишь одно: я была обязана оставаться непоколебимо сильной в любой, даже самой патовой ситуации, какой бы шокирующей она ни казалась и в каком бы уязвимом положении я сама в этот момент ни находилась. В следующую секунду пострадавший с трудом, ценой титанических, поистине надрывных усилий, преодолевая жесткое сопротивление быстро набрякающих, обожженных век, широко открыл глаза. На меня взглянули огромные, глубокие, темные, словно бездонный ночной омут, глаза. Они были переполнены такой концентрированной, дикой, нечеловеческой болью и первобытным страхом, смешанным с глухим отчаянием обреченного, что у любого другого человека на моем месте непременно болезненно дрогнуло бы сердце или перехватило дыхание. А может быть, и все вместе. Он смотрел прямо на меня. Не на мигающие экраны аппаратов, не на пугающую медицинскую обстановку, в которой очутился, и даже не на силуэты остальных врачей, плотным кольцом обступивших его со всех сторон. Его взгляд, затуманенный пеленой подступающего шока, намертво, гипнотически приковался к моему лицу, нависающему над его собственным, словно в это мгновение я стала его единственным спасительным якорем в этом внезапно разверзшемся аду. Впрочем, подобная реакция не была удивительной — как минимум для меня, как для специалиста, точно. С медицинской точки зрения в состоянии терминального шока, когда нервная система перегружена миллиардами болевых импульсов, сознание пациента судорожно цепляется за первый попавшийся стабильный объект. Мое лицо, оказавшееся в фокусе его угасающего внимания, превратилось для его разорванного в клочья восприятия в олицетворение выживания, в ту самую соломинку, за которую мозг цепляется, чтобы не рухнуть в необратимую темноту небытия. Его пухлые, потрескавшиеся от жара губы судорожно, беззвучно зашевелились, отчаянно пытаясь вытолкнуть из себя хоть какое-то связное слово, но из опаленной, стремительно отекающей гортани вырвался лишь глухой, свистящий и пугающе слабый хрип. — Капелла, — негромко, но до предела собранно обратился ко мне коллега. Этот вкрадчивый, лишенный привычной резкости голос заставил меня на долю секунды отвести взгляд от лица пострадавшего и обратить внимание на Маркуса. Лоуренс стоял чуть сбоку; его сосредоточенный, тяжелый взор на мгновение остановился на наших руках — чужой, судорожно сжатой, облаченной в сверкающую сценическую ткань, и моей, затянутой в стерильный латекс, которая сейчас была единственной опорой для этого парня. Мгновенно и безошибочно оценив критическую ситуацию, Маркус продолжил: — Удерживай его, Капелла. Ни в коем случае не разрывай контакт. Заговаривай его, постоянно говори с ним, держи в сознании. Пока он так сфокусирован на тебе, его мозг еще в состоянии сопротивляться разрушительному ожоговому шоку. Весь его колоссальный хирургический опыт, накопленный за годы работы на передовой приемного покоя, сейчас подсказывал: этот внезапно возникший, хрупкий ментальный мостик между врачом и умирающим пациентом — мостик, готовый вот-вот, в любую секунду с треском обвалиться под натиском невыносимой боли — оставался единственным, что все еще удерживало парня от сокрушительного, необратимого падения в бездну глубокой комы. Стоило мне отвернуться, и его сознание просто угасло бы навсегда. Я ничего не ответила на слова Маркуса — в этой звенящей тишине реанимационного бокса любые лишние звуки казались кощунством. Я лишь коротко, едва заметно кивнула, подтверждая, что приняла команду. Наклонившись еще ниже к операционному столу, я аккуратно, до миллиметра контролируя каждое свое движение, каждый короткий вдох и выдох, осторожно накрыла его крупно дрожащую, усыпанную дорогими стразами руку своей свободной ладонью. Я уверенно и крепко сжала его пальцы, посылая ему безмолвный, но мощный импульс, заставляя его физически, осязаемо почувствовать мое присутствие рядом. Я была здесь, я никуда не уходила, и я собиралась бороться за него до самого конца. — Пожалуйста, смотрите на меня, — сосредоточившись исключительно на чужом, покрытом каплями пота смуглом лице, тихо начала я. Мой голос, вопреки бушующему внутри колоссальному напряжению, прозвучал поразительно ровно, глубоко и весомо. Спокойно. Так, как и должен звучать голос человека, который точно знает, что делать, когда вокруг рушится мир. — Вы в госпитале, — продолжила я, чеканя каждое слово, чтобы оно пробивалось сквозь пелену его болевого шока. — Я — доктор Блэк. Смотрите только на меня. Вы слышите мой голос? Держитесь за него. Фокусируйтесь на мне и не смейте закрывать глаза, что бы ни происходило вокруг. Нам нужно, чтобы вы оставались со мной. Парень, конечно же, ничего не ответил. Да и не мог. Он лишь рвано, натужно вздохнул, преодолевая сопротивление спазмированной гортани, отчего его узкая грудная клетка судорожно, высоко поднялась, а затем со свистом и хрипом опустилась обратно. Его пальцы в сверкающей перчатке не то что не разжались от нарастающей слабости — напротив, они впились в мое запястье с новой, дикой, будто совершенно отчаянной, доходящей до самого края силой. Сквозь латекс я отчетливо ощущала это жесткое, судорожное давление. Его огромные темные глаза, блестящие от подступающих, непроизвольных слез жгучей боли, оставались намертво, будто навечно пригвозденные, прикованными к моему лицу. Между нами сейчас словно натянулась невидимая струна. Он беспрекословно подчинялся. Ловил каждое мимическое движение, каждое мимолетное изменение в выражении моих глаз, каждую интонацию. Этот парень жадно, до капли впитывал мой спокойный, уверенный вид, цепляясь за него, как за единственное доступное ему сейчас лекарство, как за единственный реальный шанс выжить. Как за самую последнюю надежду. Мне, как и всегда в подобных критических ситуациях, было жизненно необходимо — более того, я была профессионально обязана — незамедлительно получить базовую информацию для заполнения карты и проведения экспресс-оценки состояния сознания. Однако устраивать прямой опрос самому пострадавшему в условиях столь стремительно нарастающего, лавинообразного отека верхних дыхательных путей было бы как минимум затруднительно, а как максимум — обернулось бы самым настоящим, непростительным должностным преступлением. Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что он не сумеет вытолкнуть из себя ни единого связного слова, даже если бы отчаянно этого хотел. Его гортань была слишком сильно сжата спазмом, а каждый глоток очищенного воздуха давался ему с невероятным, мучительным боем. Именно поэтому, ни на мгновение не разрывая плотного визуального контакта с чужими, глубокими, затуманенными пеленой шока глазами, я громко, отчетливо адресовала свои вопросы дежурному хирургу: — Маркус, как его имя? Анамнез, хронические заболевания, аллергические реакции на препараты имеются? Что конкретно передали парамедики с места? Звенящая, неестественно плотная и почти осязаемая — до покалывания в самых кончиках пальцев — тишина, которая тяжелым пластом опустилась на реанимационный бокс сразу после моего вопроса, все же вынудила меня на секунду отвлечься. Это длилось всего лишь пару кратких мгновений, которых, впрочем, мне хватило сполна для того, чтобы до краев напитаться липким ощущением какой-то глобальной неправильности и, более того, пугающей странности всего происходящего вокруг. Я буквально кожей почувствовала — всем своим натянутым, как струна, собранным телом — как по стерильной комнате прошел непонятный, лично мне совершенно чуждый, озадачивающий импульс. Время словно резко замедлило свой ход, заставляя секундную стрелку завязнуть в пространстве, а воздух, и без того тяжелый от заполнившего легкие запаха гари, стал только гуще, увесистее и холоднее. Вся медицинская бригада на долю секунды монолитно застыла, полностью прекратив любые манипуляции, и я отчетливо ощутила на себе давящую тяжесть чужих, искренне недоумевающих взглядов. Я едва заметно нахмурилась, спешно возвращая взор обратно к лицу пациента. Его глаза по-прежнему оставались широко открытыми и были намертво, гипнотически прикованы к моему лицу, жадно ловя каждое мимическое движение. Однако даже за это мимолетное мгновение, успев выхватить из пространства лишь несколько, казалось бы, незначительных деталей, я сумела отчетливо считать глубокое замешательство коллег. Оно сделалось для меня таким же осязаемым и реальным, как и их взгляды, внезапно скрестившиеся на мне в этой немой сцене. Джулия, чьи глаза округлились еще шире, чем в тот момент, когда лежащий на операционном столе парень совершил свой отчаянный рывок и мертвой хваткой вцепился в мое запястье, намертво застыла на месте, судорожно сжимая в руке пластиковый датчик пульсоксиметра. Она переводила ошарашенный, совершенно дикий взор с меня на лежащего пациента, словно прямо сейчас на ее глазах разворачивалось нечто из ряда вон выходящее, абсолютно не поддающееся врачебной логике и простому здравому смыслу. Ноа, как я успела заметить периферийным зрением, и вовсе замер с нелепо приоткрытым ртом — бледный, растерянный, с растрепанными после бега волосами, санитар испуганно метал взгляд между моими ладонями и лицом Маркуса, будто в панике не зная, на чем именно ему стоит остановиться, чтобы окончательно не потерять контроль над ситуацией. Вэнс, застывший лишь на краткий миг, спокойно и медленно приподнял одну бровь, выглядя скорее вопросительно и глубоко озадаченно, нежели испуганно или шокированно, в отличие от своих младших коллег. Это секундное, всеобщее замешательство, прервавшееся уже в следующий миг, начало меня раздражать. Действительно раздражать, вызывая внутри волну глухой, колючей злости. Что, черт возьми, не так с моим стандартным, абсолютно протокольным, прописанным в любой медицинской инструкции вопросом? Я врач, этот человек умирает у нас на глазах, и сбор информации — это моя непосредственная работа. Моя прямая обязанность. Вся моя жизнь. Из-за моей спины раздался короткий, приглушенный смешок Кэрол. Тихонько хихикнув в кулак, старшая медсестра тут же поспешно опустила голову к манипуляционному столу, делая преувеличенно сосредоточенный вид, будто она усердно и тщательно проверяет блистеры и ампулы. Молчание затянулось, превращаясь в какую-то сюрреалистичную, абсурдную паузу посреди бьющейся в агонии операционной, пока наконец Маркус не нарушил его. Он посмотрел на меня в упор через операционный стол — в его глазах читалась сложная, тяжелая смесь глубокого изумления, недоверия и еще чего-то неуловимого, чего я, пожалуй, пока была просто не в силах расшифровать или подсознательно не желала делать. Прочистив внезапно осипшее, пересохшее горло, он коротко, глухо бросил: — Майкл. И замолчал, словно это единственное, брошенное в тишину имя должно было моментально, без каких-либо дополнительных разъяснений объяснить мне абсолютно всё. Начиная с безумного, яростного копошения и рева огромной толпы за плотно закрытыми окнами госпиталя, которое, впрочем, до сих пор не утихало, а только разрасталось, из-за чего невольно укрепилось и мое внутреннее подозрение к смуглому парню на столе, заканчивая этой странной, ничем не обоснованной реакцией вдруг замершего персонала. Я действительно не понимала, что именно здесь происходит и почему имя этого парня вызвало столь громоподобный эффект среди моих обычно хладнокровных коллег, но на разгадывание неуместных шарад времени у нас просто не оставалось. Мир за пределами этих стен мог сходить с ума сколько угодно, фанаты могли переворачивать машины, а репортеры — штурмовать центральные входы, но здесь, в стерильных границах первой реанимационной, правила игры диктовала только я. Врач, точно знающий свое дело до малейшего подсознательного импульса. Я сильнее сжала челюсти, чувствуя, как внутри окончательно, несокрушимым щитом утверждается ледяной профессиональный покой, мгновенно вытесняя любые посторонние эмоции и секундное раздражение. Даже если допустить, что этот парень, чьи тонкие пальцы все еще отчаянно стискивали мое запястье, являлся невероятно популярной звездой, безумным кумиром миллионов и идолом нового поколения в это сумасшедшее время — для меня ситуация не менялась ни на йоту. Даже если бы я сама на досуге пристально следила за известными музыкальными личностями восьмидесятых, крутила пластинки и знала его лицо наизусть до этого дня, в рамках операционного поля он оставался лишь телом. Объектом, который нужно спасти во что бы то ни стало. Снова вернув все свое безраздельное внимание парню, чьи огромные, испуганные, подернутые влажной пеленой глаза все еще умоляюще и неотрывно смотрели на меня снизу вверх, я сделала глубокий вдох. Моя ладонь чуть крепче перехватила его дрожащие пальцы прямо сквозь жесткую, царапающую латекс ткань, сплошь расшитую тяжелыми камнями. Этот жест должен был вернуть его из бездны паники обратно к реальности, дать ему понять — я держу его, я не отвернусь. — Хорошо, Майкл, — спокойно и мягко начала я. Я намеренно выделила его имя ровным, уверенным голосом, словно острым скальпелем обрубая все лишние, тревожные мысли в этой душной комнате. — Вы большой молодец, вы просто отлично держитесь. Слушайте только меня и фокусируйтесь на моем голосе. Сейчас доктор Вэнс введет вам специальное лекарство через вену. Вы почувствуете, как по вашему телу разольется сильное, приятное тепло, а затем вам очень сильно захочется спать. Не боритесь с этим чувством, все хорошо, так нужно. Расслабьтесь и полностью доверьтесь нам. Когда вы проснетесь, все самое страшное останется позади. Каждое слово я произносила предельно четко, размеренно, заставляя свой собственный голос звучать как можно глубже, весомее и бархатистее — в идеальном согласии с тем абсолютным хладнокровием, которое я действительно испытывала в этот критический момент. — Я обещаю вам это. Позвольте себе отдохнуть, Майкл. Чужие темные зрачки едва заметно дрогнули, на какую-то долю секунды расширившись и отразив в своей глубине такое концентрированное, безоговорочное доверие и полное понимание моих слов, от которого по коже невольно мог бы пройти мороз. Хватка на моем запястье, до этого момента казавшаяся титанической, почти сверхчеловеческой, начала медленно, плавно слабеть. Его пальцы расслаблялись один за другим. Сознание парня наконец-то уплывало во тьму, послушно поддаваясь сокрушительному действию подступающих по венозному руслу седативных препаратов и убаюкивающему, гипнотическому звучанию моего голоса. — Кэрол, — быстро, без малейшего перехода и пауз скомандовала я, так и не отрывая взгляда от замыленных, постепенно гаснущих глаз пациента. — Что с венозным доступом? Нам нужен объем. — Первый катетер крупного калибра стоит в кубитальной вене, доктор Блэк! — мгновенно, со скоростью отлаженного механизма отозвалась медсестра, с характерным щелчком закрывая пластиковый зажим инфузионной системы. — Растворы пошли струйно, плазма на подходе. Коротко кивнув — скорее самой себе, закрепляя план действий в подсознании — я продолжила, полностью переключая бокс в тот самый стремительный, беспощадный ритм экстренной реанимации, где каждое мимолетное движение каждого сотрудника было выверено годами ежесекундной, изматывающей практики: — Вэнс, гемодинамика позволяет? Мы не уроним его окончательно? — Давление удерживается на отметке восемьдесят… восемьдесят пять на сорок пять, синусовая тахикардия стабильна, ввожу препараты для индукции, — уверенно, в тон моему командирскому настрою отозвался анестезиолог, плавно и непрерывно нажимамая на поршень массивного шприца с белой эмульсией пропофола. — Ноа, фиксируй шейный отдел и голову! — жестко распорядилась я, переводя взгляд на напуганного парня. — Держи намертво, шевеление недопустимо ни на один миллиметр, шея должна быть полностью неподвижной! Санитар послушно, судорожно сглотнув, шагнул к изголовью. Его пальцы мелко и нервно дрожали, но он действовал предельно аккуратно, бережно затыкая ладони под затылок Майкла и бледнея от колоссальной ответственности, которая только что легла на его плечи. — Кэрол, приготовь стерильные салфетки, обильно, до капель смоченные ледяным физраствором, — на ходу набрасывала я задачи, пока анестезиолог тянулся за клинком ларингоскопа. — Нам нужно немедленно начать локальное охлаждение краев ожоговой раны на волосистой части головы, чтобы остановить распространение термического разрушения в глубокие слои дермы. Джулия — мониторинг давления вручную каждые две минуты, следи за линией сатурации на мониторе, не отводя глаз ни на секунду! Маркус, держи наготове скальпель, расширитель и трахеостомическую канюлю. Если из-за спазма или лавинообразного отека мы не сможем пройти голосовую щель трубкой, времени на раздумья не будет — пойдем через экстренную крикотиреотомию. Работаем, быстро, чисто и слаженно! Бокс снова мгновенно превратился в единый, безотказно и пугающе точно функционирующий ансамбль, в шестеренках которого больше не оставалось никакого места громким именам, былым страхам, предрассудкам или поклонению кумирам. Здесь была только биология, бьющаяся за свое существование. Томас точным, отточенным до автоматизма движением ввел быстродействующие миорелаксанты в порт периферического катетера, и уже через несколько секунд длинные, темные ресницы Майкла судорожно дрогнули. Его веки медленно, тяжело сомкнулись, скрывая от меня глубокий, бездонный, полный нечеловеческой боли взгляд. Мужская рука бессильно, мягко соскользнула с моего запястья, безвольно упав на операционный стол и оставляя на латексе моей перчатки едва заметный, покалывающий след от прикосновения сверкающих кристаллов. Пациент был полностью погружен в глубокий медикаментозный сон, его сознание отключилось, а мышцы расслабились. Теперь его жизнь, его дыхание и его будущее безраздельно принадлежали только нам. Как только тяжелые, набрякшие веки парня окончательно сомкнулись, бережно погружая его истерзанное болью сознание в спасительное небытие, а чужое, рваное дыхание полностью перешло под жесткий контроль аппарата искусственной вентиляции легких после безукоризненно, филигранно проведенной Томасом интубации, в комнате наступила фаза точной, ювелирной хирургической работы, не прощающей ни малейших ошибок, секундных сомнений или глупых заминок. Экраны приборов больше не мигали тревожным алым светом. Кардиомонитор ритмично, успокаивающе попискивал в тишине бокса, глухим звуком подтверждая, что глубокий медикаментозный сон наконец-то стабилизировал взлетевший до критических, смертельно опасных высот пульс. — Вэнс, трубка на месте? Симметричность дыхания контролируешь? — спросила я, быстрыми движениями крепко фиксируя зажимы на своем стерильном фартуке. — Потоки чистые, ровные с обеих сторон, доктор Блэк. Экскурсия грудной клетки абсолютно симметричная, сатурация медленно, но уверенно поползла вверх — на мониторе уже девяносто три процента, — спокойно, с облегчением отозвался анестезиолог, надежно закрепляя пластиковый коннектор ИВЛ. — Отлично. Тогда немедленно займемся локализацией термического поражения, — я перевела пристальный взгляд на правую руку пациента, которая еще какими-то секундами ранее судорожно, мертвой хваткой сжимала мое собственное запястье, а теперь безвольно, мягко покоилась вдоль его тела. Та самая вызывающе роскошная, ослепительно сверкающая перчатка, расшитая тысячами хрустальных стразов и дорогих кристаллов, сейчас выглядела нелепо, чужеродным и даже опасным предметом в стерильном, холодном пространстве операционной. — Нужно обеспечить полный, беспрепятственный венозный доступ на обеих конечностях и проверить периферический пульс. Кэрол, помогай мне. Эту сценическую бутафорию нужно снять. Предельно аккуратно, плавно, без резких рывков. Старшая медсестра, не теряя ни мгновения, тут же сделала решительный шаг вперед, на ходу подготовив острые медицинские ножницы на тот случай, если плотная ткань намертво присохла к коже, но жесткий, расшитый камнями материал поддался относительно легко. Я осторожно удерживала безжизненную, расслабленную кисть за кончики длинных пальцев, пока Кэрол бережно, сантиметр за сантиметром, стягивала тяжелую ткань с безвольной руки мужчины. Когда перчатка наконец была полностью снята и отложена на металлический лоток, где она глухо, как-то похоронно звякнула своими кристаллами, я невольно замерла на месте, на мгновение нахмурившись от глубокой, искренней неожиданности. На тыльной стороне его ладони, вокруг тонких костяшек пальцев и выше, стремительно поднимаясь к изящному запястью, кожа вопреки всем законам природы не была однородной. Вместо привычного, ровного смуглого оттенка, который я видела на чужом лице, кисть была покрыта причудливыми, рваными, молочно-белыми пятнами. Это совершенно точно не было следствием недавнего ожога — края этих обесцвеченных зон оставались абсолютно гладкими, плоскими, четко очерченными и полностью лишенными какого-либо естественного пигмента, словно кто-то небрежно, случайным взмахом кисти плеснул на темнокожую руку бледную, фарфоровую краску. Кожа в этих местах казалась истонченной, полупрозрачной и пугающе беззащитной перед окружающим миром. — Боже… это что, витилиго? — тихо, едва слышным, испуганным шепотом произнесла высунувшаяся вперед Джулия, до этого внимательно стоявшая у монитора давления. Однако под моим строгим, ледяным взглядом, которым я мимолетно, предупреждающе мазнула по ее лицу, женщина тут же густо покраснела, стушевалась и поспешно прикусила язык, утыкаясь в приборы. — Хронический депигментирующий дерматоз, — совершенно сухо, бесстрастно констатировала я, раз и навсегда обрывая любые обывательские перешептывания в боксе. Мой аналитический мозг мгновенно перестроил общую клиническую картину. — Теперь понятно, почему он так тщательно прятал руки от чужих глаз. Маркус, посмотри на очаги. При витилиго в пораженных зонах серьезно нарушается микроциркуляция и местный иммунитет эпидермиса. Если ожоговая болезнь затронет эти участки, регенерация тканей пойдет в разы хуже, а риск инфекционных осложнений возрастет до максимума. — Да, тяжелое поражение меланоцитов существенно осложнит нам последующую пересадку и приживление лоскутов, если они вообще понадобятся, — отозвался мгновенно помрачневший Лоуренс, низко наклоняясь ближе к столу и осторожно прощупывая лучевую артерию на бледном запястье Майкла. — Но здесь, слава богу, термического повреждения нет. Огонь сюда не дошел, перчатка приняла на себя только копоть и жар. Пульсация на периферии отчетливая, ритмичная, наполнение вполне удовлетворительное. — Кэрол, ставь второй катетер прямо в эту вену, чуть выше зоны депигментации, — четко, не терпящим возражений тоном скомандовала я, плавно возвращаясь к изголовью стола, где находилась основная, самая страшная и опасная рана пострадавшего. — Переходим к немедленной обработке волосистой части головы. Ноа, удерживай фиксатор шеи, не шевелись. Кэрол, подай стерильный физраствор и марлевые тампоны. Начинаем туалет раны. Вся бригада снова без лишних слов включилась в слаженную, доведенную до автоматизма работу, где каждый понимал друг друга с полувзгляда. Я аккуратно, стараясь даже случайно не задевать глубокие поврежденные слои, начала бережно очищать обгоревшую, окровавленную кожу на макушке и затылке парня от остатков сгоревших волос, сценического лака и въевшейся черной сажи. Зрелище было по-настоящему тяжелым, способным пошатнуть нервы любого неподготовленного человека: глубокие ожоги второй и третьей степени практически полностью уничтожили верхний слой дермы, обнажая сочащиеся лимфой ткани и обнаженные, разрушенные термическим ударом нервные окончания, которые сейчас, к великому счастью, были надежно усыплены мощным наркозом. Каждое мое движение сопровождалось тихим шипением антисептика, шорохом марли и моими глухими, отрывистыми командами. Мы работали на пределе скорости, отчаянно борясь за каждый миллиметр живой ткани, от сохранности которой в будущем напрямую зависело, сможет ли этот юноша когда-нибудь снова вернуть себе прежний облик. Шаг за шагом, миллиметр за миллиметром, действуя с предельной собранностью и точностью, мы отвоевывали жизнь Майкла у разрушительных, безжалостных последствий тяжелейшего термического удара. На обгоревшую, израненную поверхность макушки и затылка наконец легли первые асептические повязки, обильно пропитанные специальными охлаждающими и антибактериальными составами. Эти растворы были призваны остановить дальнейшее глубинное разрушение тканей и успокоить сожженные, бьющиеся в агонии нервные окончания. Свистящие, мучительные хрипы, которые еще полчаса назад эхом разрывали напряженную тишину бокса, теперь окончательно утихли, сменившись мерным, ритмичным, но таким спасительным шумом дыхательного аппарата. — Экскурсия грудной клетки абсолютно стабильна. Гемодинамика полностью выровнялась: сто десять на семьдесят. Сатурация удерживается на отметке девяносто семь процентов, — ровным, уверенным голосом, в котором больше не прослеживалось прежнего струнного напряжения, доложил Томас, аккуратно фиксируя текущие показатели в реанимационной карте. Я медленно, с легким физическим усилием отняла руки от операционного поля и сделала глубокий, затяжной выдох. Под плотным стерильным халатом по спине скатилась горячая капля пота, заставив меня ощутить всю степень перенесенного стресса. Самый критический, пугающий пик ожогового шока был благополучно пройден. Мы успели. Мы удержали этого парня на самом краю разверзшейся бездны. — На этом экстренный этап нашего вмешательства завершен, — тихо, но поразительно отчетливо произнесла я, окинув внимательным взглядом уставшую, едва стоявшую на ногах от изнурения, но безупречно собранную бригаду. — Кэрол, Джулия, готовьте пациента к транспортировке в палату интенсивной терапии. Мониторинг показателей не снимать ни на секунду. Обеспечьте в палате абсолютную стерильность и полный покой. Маркус, мы с тобой займемся детальным оформлением протокола операции. — Отличная работа, Капелла, — негромко, с глубоким уважением отозвался Лоуренс. Он неторопливо стянул марлевую маску, открывая усталое, осунувшееся лицо с залегшими под глазами тенями. В его взоре больше не было того странного, недоумевающего удивления — теперь там читалось лишь чистое профессиональное признание. — Без твоей феноменальной выдержки и хладнокровия мы бы потеряли его еще в самом начале, на этапе интубации. — Вы мне откровенно льстите, доктор Лоуренс, — легко, с едва уловимой профессиональной иронией отозвалась я, но все же коротко кивнула в ответ, принимая эту молчаливую, дорогую благодарность коллеги. На обычно строгих губах мужчины в ответ промелькнула едва заметная тень слабой, но искренней и теплой улыбки. Прежде чем окончательно отойти от операционного стола, я на секунду задержалась у изголовья. Майкл лежал неподвижно, умиротворенный, погруженный в глубокий, целительный медикаментозный сон. Тщательно укутанный в белоснежные медицинские бинты, лишенный какой-либо защиты перед суровым миром реанимации, он казался удивительно хрупким, беззащитным и совсем еще молодым парнем, на долю которого внезапно выпало это нечеловеческое испытание. На его лице, теперь полностью очищенном от черной копоти и гари, стали еще отчетливее заметны слабые, едва уловимые контуры депигментации, которую он, судя по всему, так аккуратно и ревностно пытался скрыть от посторонних глаз. Кем бы он ни был для моих коллег, сейчас передо мной находился просто раненый юноша, доверивший мне свою судьбу. Мой взгляд невольно скользнул чуть ниже — к лотку для инструментов, где все еще сиротливо лежала та самая одиночная правая перчатка. В ярких, безжалостных лучах бестеневых хирургических ламп ее хрустальные стразы продолжали вызывающе, ослепительно переливаться. Этот сверкающий аксессуар выглядел безмолвным, кричащим напоминанием о каком-то чужом, непонятном мне мире, из которого этот парень был так стремительно вырван и брошен на мой операционный стол. Там, за глухими дверями реанимационного блока, бурлила какая-то своя, неведомая мне жизнь, но здесь, в моем личном пространстве, этот роскошный блеск больше не имел абсолютно никакого веса. Здесь имела значение только спасенная человеческая жизнь. И это было дороже и праведнее чего-либо на свете. Развернувшись, я уверенным, твердым шагом направилась к выходу из бокса. На ходу я плавным движением сорвала с рук испачканные латексные перчатки и бросила их в контейнер для утилизации. На моем обнаженном запястье, прямо сквозь кожу, все еще фантомным, слабым теплом пульсировало ощущение чужих длинных пальцев — жесткий, отчаянный и отпечатавшийся в памяти след первого контакта. Жест, который навсегда связал жизнь этого юноши с моими руками. Позади осталась первая выигранная минута, но впереди нас ждали долгие, изнурительные недели мучительной борьбы за его восстановление. И я была внутренне готова пройти этот путь вместе с ним до самого конца.

***

С шумным, на удивление тяжелым выдохом стянув с себя напрочь испачканный кровью и копотью хирургический халат и оставшись в стандартной, привычной для меня темно-синей медицинской форме, я стремительно зашагала по гулким, залитым холодным и безжизненным флуоресцентным светом коридорам реанимационного отделения. Маркус шел чуть левее, подстраиваясь — или, как минимум, совершенно точно и изо всех сил пытаясь подстроиться — под мой быстрый, размашистый и жесткий шаг. В своей правой руке, опущенной вдоль тела, я крепко, почти судорожно сжимала ту самую сверкающую мужскую перчатку. Сейчас она представляла собой плотный, увесистый сверток из дорогой ткани, сплошь усыпанный колючими гранями хрустальных кристаллов, которые безвредно, но ощутимо врезались в мою ладонь через тонкую кожу. Она была со мной, оставалась в моих пальцах словно осязаемое, неопровержимое вещественное доказательство только что завершившейся ментальной и физической битвы за жизнь человека. Экстренная операция, длившаяся долгие, изматывающие два с половиной часа непрерывного напряжения, наконец-то завершилась полным успехом. Мы сделали абсолютно всё, что предписывали жесткие международные протоколы ожоговой медицины при травмах подобной локализации. Моя бригада действовала как единый, отлаженный механизм: мы провели экстренную катетеризацию центральных вен, запустили массивную инфузионную терапию для немедленной борьбы с гиповолемическим шоком, выполнили ювелирный туалет раны волосистой части головы, бережно удалив остатки обуглившихся тканей и сажи, и, самое главное, Томас вовремя завел интубационную трубку, защитив дыхательные пути пострадавшего от неминуемого, удушающего отека. Парень был стабилен. Стабилен настолько, насколько это вообще оставалось возможным при обширной термотравме второй и третьей степени. Пока я на ходу мысленно прокручивала в голове дозировки антибиотиков широкого спектра, схемы введения стероидов и нюансы для предстоящего утреннего обхода, Маркус неожиданно нарушил мерный, синхронный стук наших сабо по блестящему линолеуму. — Блэк, — негромко, но слишком отчетливо в этой гулкой полуночной тишине коридора, с легкой, усталой хрипотцой в голосе произнес он, даже не поворачивая головы в мою сторону. — Почему ты спросила у меня, как его зовут? Я даже не сразу поняла глубинную суть этого вопроса. Слегка нахмурившись, я на секунду скосила на него недоуменный взгляд, посмотрев на дежурного хирурга действительно как на умалишенного, который вдруг решил посреди ночи, после тяжелейшей смены, проэкзаменовать меня на знание банальной латыни или основ деонтологии. Впрочем, судя по тому, что после своего, откровенно говоря, просто идиотского вопроса Лоуренс ни разу не улыбнулся и не рассмеялся, собираясь хлопнуть меня по плечу со словами о том, что это была глупая проверка и он меня просто разыграл, мое предположение о его сумасшествии было не так уж и далеко от правды. Если не сказать, что оно подобралось к ней слишком близко. — А как, по-твоему, я должна была поступить, Маркус? — на ходу бросила я со своей привычной, сухой саркастичностью, даже не думая замедлять стремительный бег. Глухое раздражение внутри меня, подпитываемое дикой усталостью, постепенно нарастало, заполняя грудную клетку. — Избирательно применить телепатию прямо у операционного стола? Или, может, мне стоило пытать парня со стремительно отекающей гортанью и спазмированными связками, заставляя его выдать мне свою краткую биографию, чтобы он окончательно задохнулся прямо у тебя на глазах? Я искренне ожидала от него привычного профессионального кивка, согласия или очередной колкости в его излюбленном стиле, но Лоуренс неожиданно и резко сбавил скорость, а затем и вовсе намертво остановился посреди пустого, залитого мертвенным светом коридора. Мне пришлось экстренно затормозить, почти физически чувствуя, как бурлящие, медленно вскипающие внутри меня нервные клетки требуют немедленного выхода. Развернувшись к нему всем корпусом, я замерла на месте, недовольно, защитным жестом скрестив руки на груди и продолжая крепко удерживать пальцами блестящую, колючую перчатку. Маркус смотрел на меня сверху вниз — пристально, тяжело, со странным, давящим прищуром, словно пытался прочитать скрытые смыслы между строк в моей медицинской карте или отыскать на моем лице признаки изощренной, фальшивой актерской игры. — Блэк, ты сейчас это серьезно? — тихо, с явным, глубоким недоверием в голосе спросил он, медленно приподнимая одну бровь. — Ты действительно не понимаешь, кто прямо сейчас лежит в первом реанимационном боксе? Внутри меня мгновенно, яркой вспышкой закипело колючее, злое раздражение. Эта затянувшаяся, абсолютно неуместная игра в тайны и чужие секреты начинала откровенно утомлять, особенно после двух с лишним часов тяжелой физической и ментальной работы у операционного стола. Все мои чувства сейчас были обострены до предела, оголены, как провода, и меньше всего на свете я нуждалась в дурацких загадках и абсолютно непонятных мне расспросах. — Я абсолютно серьезна, Лоуренс, — ледяным, режущим тоном отчеканила я, глядя ему прямо в глаза. Развернувшись на пятках в сторону выхода, я коротко, с привычной резкой, бескомпромиссной категоричностью бросила через плечо, возобновляя шаг: — В первом боксе лежит тяжелый ожоговый больной с критическим поражением кожи головы и прямой угрозой асфиксии. Это всё, что мне нужно знать для работы, Маркус. Шагай быстрее, нас ждут люди. Он ничего не ответил, лишь глухо, как-то неопределенно хмыкнул за моей спиной, но уже через секунду его тяжелые шаги снова зазвучали в унисон моим. Впереди наконец показались массивные, обитые толстым защитным пластиком двойные двери, надежно отделяющие стерильную, безопасную зону реанимации от хаотичного приемного покоя и общей зоны ожидания для родственников. Я решительно, с силой толкнула их ладонями, заставляя упругие створки с глухим, раскатистым стуком распахнуться, и Маркус тут же послушно вышел следом за мной. Мы мгновенно оказались в просторном, но сейчас пугающе, до предела запруженном людьми помещении приемного отделения. Первое, что бросалось в глаза и оглушало — центральная стойка регистрации. За ней, несмотря на глубокую ночь и предрассветный час, вовсю кипела безумная работа: две дежурные медсестры и бледный администратор сидели на непрекращающихся, буквально разрывающих линию звонках, судорожно листая толстые журналы учета и на ходу отвечая на бесконечные, яростные запросы по внутренним телефонам. Проходя мимо стойки, я коротко, одними сухими губами кивнула дежурным в знак приветствия, на ходу фиксируя краем глаза стремительно меняющуюся обстановку. А обстановка в самом холле была накалена до абсолютного, звенящего предела. Здесь, на жестких пластиковых стульях и прямо в узких проходах, буквально застыли изваяниями те, кто сопровождал пострадавшего этой ночью — бледные родственники, какие-то высокопоставленные люди в дорогих строгих костюмах и широкоплечая охрана. Наше внезапное появление с Маркусом подействовало на эту разношерстную толпу как мощный электрический разряд: в зале мгновенно повисла тяжелая, густая, выжидающая тишина, и десятки испуганных, воспаленных и заплаканных глаз в ту же секунду устремились прямо на наши лица, в паническом страхе ожидая первого, решающего врачебного вердикта. Первым из разом застывшей, словно каменное изваяние, толпы, где люди, казалось, были не в состоянии сделать даже лишний выдох, вырвался уже знакомый мне мужчина в дорогом, идеально скроенном строгом костюме. Его движения были резкими, порывистыми, сквозившими властной поспешностью. В каждом движении его крупных пальцев, в каждом мимолетном взмахе жестких темных ресниц читалось только одно — укоренившаяся, абсолютная привычка контролировать всё и вся, подчиняя своей воле любые обстоятельства. Вот только здесь, в холодных стенах государственного госпиталя и непосредственно в моем присутствии, эта тоталитарная манера давать команды попросту не работала. Здесь действовали иные, куда более суровые законы. Обернувшись назад, к застывшим на жестких пластиковых стульях испуганным людям, он взмахнул рукой и бросил короткую, хриплую команду, которая прозвучала хлыстом в звенящей тишине холла: — Кэти, Кэти, идем быстрее! Услышав резкий мужской призыв, с места немедленно, с явным физическим трудом, мучительно преодолевая тяжелый психологический ступор, поднялась невысокая женщина. Та самая, которую накануне вечером я лично прикрывала своей спиной от настырных, лезущих в лицо объективов папарацци и безумных телевизионных операторов на разгрузочной рампе скорой помощи. Она двинулась к нам неторопливым, усталым и болезненным шагом, слегка припадая на ногу. Стоило мне внимательнее вглядеться в её мягкие, округлые черты, в эти полные невыразимой, глубокой скорби и одновременно затаенной внутренней силы глаза, которой хватило бы, чтобы пробить абсолютно любую выросшую перед ее носом преграду, как в моей памяти мгновенно, яркой вспышкой всплыл сделанный из тяжелого желтого металла маленький кулон с запечатанной в него старой семейной фотографией. Тот самый, который я лично срезала медицинскими ножницами с шеи пострадавшего юноши в самом начале экстренной операции. Родство было неоспоримым. Она была его матерью. Пока они приближались, я мимолетно, профессионально точным, сканирующим взглядом окинула остальную «группу поддержки», застывшую чуть поодаль, но также синхронно подорвавшуюся со своих мест вслед за лидерами. Мое внимание невольно привлекли четверо молодых парней и одна тоненькая девушка. Все они, несмотря на глубокую ночь, глухую боль и трагизм текущей ситуации, были облачены в поразительно яркие, вычурные сценические костюмы, сплошь усыпанные сверкающими стразами, стеклярусом и массивными декоративными элементами. В блеклом, хирургически чистом и бездушном свете приемного покоя этот праздничный, карнавальный блеск выглядел жутко, гротескно и совершенно неуместно. При виде их расшитых золотыми нитями рукавов я невольно опустила глаза и бросила быстрый взгляд на свою собственную правую руку, в которой до сих пор судорожно, до белизны в костяшках, сжимала ту самую тяжелую, усыпанную колючими кристаллами мужскую перчатку Майкла. Теперь разрозненные фрагменты этой мозаики складывались в какую-то странную, пугающую и пока еще не понятную мне до конца картину. «Они что, все вместе сбежали прямиком с какого-то безумного вечера вроде Met Gala?» — промелькнула в голове циничная, холодная мысль. Иного логического объяснения этому запредельному количеству блесток в государственном реанимационном блоке посреди ночи у меня просто не было. — Доктор, что вы скажете? Каково его состояние? — на ходу, буквально задыхаясь от напряжения, выпалил мужчина в костюме, подлетая к нам вплотную и едва не сбивая меня с ног своим массивным корпусом. Он дышал тяжело, напористо, с явным ментальным давлением, но при этом обращался исключительно к Маркусу. Меня, стоявшую всего в каком-то шаге от своего коллеги, этот человек попросту проигнорировал. Он даже не удостоил меня мимолетным, дежурным взглядом — очевидно, на подсознательном уровне посчитав молодую женщину в стандартной синей хирургической форме кем-то вроде младшего технического ассистента, интерна или рядовой медсестры на побегушках. Внутри меня на долю секунды шевельнулось холодное, ядовитое, кристально чистое: «Козел». Из самых глубин сознания поднялось жгучее желание едко, саркастично усмехнуться прямо ему в лицо, сбив эту спесь, но я не позволила себе ни единого лишнего движения или вздоха. Мое лицо осталось абсолютно спокойным, непроницаемым, гладким и каменным, как и подобало опытному профессионалу реанимационной службы. Маркус же, мгновенно заметив этот откровенно хамский выпад в мой адрес, едва заметно нахмурился и на долю секунды переглянулся со мной, беззвучно, одним движением глаз разделяя мое глубокое раздражение. — Я его отец, Джозеф Джексон, — весомо, раскатисто представился мужчина. Его голос прозвучал так, словно он этим именем ставил жирную, тяжелую точку в конце любого возможного предложения, не терпящего возражений. После чего он коротким, рубящим взмахом руки указал на подошедшую к нам женщину, чье лицо сейчас казалось бледным, почти прозрачным от подступающей к горлу дурноты: — А это его мать, Кэтрин. В этот же момент вся их многочисленная, пестрая свита бесшумно, словно тени, придвинулась еще ближе, мгновенно образуя плотное, удушливое и жаркое кольцо вокруг нас двоих. Однако даже сквозь эту живую стену из дорогих шерстяных пиджаков и ярких сценических нарядов я успела заметить знакомого мне крупного мужчину, с которым разговаривала ещё во время поступления. Он стоял чуть дальше остальных, в глубокой тени возле массивной колонны, низко надвинув на самые глаза светлую панаму. Этот человек не делал ни единой попытки подойти ближе к свету, но смотрел — пристально, неотрывно, тяжело и как-то пугающе пронзительно — именно на меня. В его застывшей фигуре чувствовалось колоссальное, пружинное напряжение, готовое распрямиться в любую секунду. — Здравствуйте… — негромко, надломленным, болезненным и дрожащим голосом произнесла Кэтрин, прерывая затянувшуюся, гнетущую паузу. Она слабо, вымученно кивнула нам обоим, удерживаясь на ногах из последних сил. — Рада знакомству, доктора. Спасибо вам… огромное спасибо за всё, что вы делаете для нашего сына. Видя, что Маркус от такой концентрации чужого горя и давления на секунду замялся, судорожно подбирая правильные, обтекаемые слова, я уверенно шагнула на полшага вперед. Моя фигура частично перекрыла Лоуренса, полностью перетягивая все внимание бушующей, взвинченной толпы на себя. Я заговорила — громко, четко, с безупречной медицинской грамотностью и идеальной дикцией, заставляя свой ровный голос звучать надежным монолитным щитом, гасящим чужую панику: — Мистер Джексон, миссис Джексон. Ваш сын в данный момент находится в стабильном состоянии. Экстренный, самый опасный этап хирургического вмешательства полностью завершен, и сейчас пациент переведен в блок интенсивной терапии под круглосуточный аппаратный мониторинг. Нам удалось своевременно и полностью купировать угрозу удушья — была проведена интубация трахеи, и в данный момент его дыхательную функцию целиком поддерживает и контролирует аппарат ИВЛ. Я сделала выверенную короткую паузу, окидывая быстрым, оценивающим взглядом мгновенно напрягшихся людей, чьи лица вытянулись и побледнели от звуков этих страшных, лаконичных медицинских терминов. Затем я вернула прямой, холодный взор к Джозефу Джексону. Тот смотрел на меня со странным, колючим и оценивающим прищуром. Вот только этот его взгляд, медленно блуждающий по моему лицу и фигуре, напоминал мне вовсе не родительскую тревогу, а скорее взгляд покупателя, оценивающего функционал дорогой игрушки или инструмента на магазинной полке. «Мерзость какая», — мысленно отрезала я, чувствуя, как внутри разгорается холодное пламя презрения. — Однако вы должны в полной мере понимать всю тяжесть сложившейся ситуации, — продолжила я, чеканя каждое слово, словно вбивая сваи. — Повреждения тканей весьма серьезные. Мы имеем дело с термическими ожогами второй и третьей степени волосистой части головы. Огонь полностью уничтожил верхние слои дермы, произошло глубокое, обширное поражение периферических нервных окончаний. Сейчас ваш сын находится в состоянии искусственного медикаментозного сна. Это необходимо, чтобы надежно защитить его центральную нервную систему от смертельно опасного болевого шока. При этих словах Кэтрин тихо, судорожно охнула, мгновенно прижимая ладонь к дрожащим губам, а ее глаза в ту же секунду наполнились горькими, крупными слезами, которые покатились по бледным щекам. Джозеф выслушал мой жесткий вердикт не шелохнувшись. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно, демонстративно сложил руки на груди, еще сильнее нависая надо мной своей массивной, подавляющей фигурой, и глухим, ровным, начисто лишенным каких-либо живых отцовских эмоций голосом спросил: — Когда он поправится? Сколько конкретно времени займет полное восстановление? От этой прямолинейной, сухой, почти деловой и коммерческой требовательности я на мгновение даже слегка растерялась. Чтобы отец у постели едва выжившего ребенка спрашивал о сроках, как о ремонте разбитого автомобиля… Коротко, в полном замешательстве переглянувшись с Маркусом, я перевела дыхание. Первым на этот раз нашел в себе силы ответить Лоуренс: — Сейчас это сказать практически невозможно, сэр, — глухо произнес хирург, удрученно покачав головы. — Каких-то конкретных прогнозов строить нельзя, слишком рано. Путь к восстановлению будет очень долгим, мучительным и крайне тяжелым. Потребуется длительная терапия, борьба с инфекциями и, вероятнее всего, последующая пересадка кожи, пластика. Я отчетливо заметила, как после этих слов мужчина в панаме, стоящий в глубокой тени, резко опустил голову и еще сильнее нахмурился, сжав челюсти так неистово, что на его скулах отчетливо заиграли жесткие желваки. Поза парней в сценических костюмах стала еще более скованной, сокрушенной и согбенной, а Кэтрин едва заметно покачнулась, словно от сильного, осязаемого физического удара в грудь. Джозеф только тяжело, шумно вздохнул через нос, его густые брови плотно сошлись у переносицы, превращая лицо в суровую маску. — Вот как… — протянул он, продолжая в упор, давящим взглядом разглядывать меня. И затем, сделав небольшую паузу, задал вопрос, который заставил абсолютно всех присутствующих в холле буквально выпасть в осадок: — Скажите мне, доктор… он когда-нибудь сможет снова выступать на сцене? Снова танцевать и петь так, как раньше? В огромном холле приемного покоя воцарилась оглушительная, мертвая, противоестественная тишина. Я почувствовала, как внутри меня все органы буквально перевернулись от дикого, яростного и неописуемого изумления. Я медленно, очень медленно подняла на него свои глаза, уже совершенно отчетливо, сурово и гневно хмурясь. Мои пальцы подсознательно, до боли в суставах сжали плотную ткань хрустальной перчатки в кулаке, так что кристаллы едва не прокололи кожу. Изнутри поднялась такая мощная, обжигающая волна глухого раздражения и чистой, праведной человеческой злости, что мне стоило колоссальных усилий удерживать ее внутри себя. Перед моими глазами в ту же секунду с пугающей четкостью вспыхнуло лицо того несчастного, истерзанного юноши на операционном столе. Вспомнилась его дикая, первобытная боль, его огромные, полные смертельного ужаса, влажные глаза, умоляющие о спасении, его сожженная, сочащаяся лимфой кожа головы… Его сын только что едва не сгорел заживо, его легкие едва не превратились в пепел от раскаленного дыма, а этого человека в первую очередь интересовали чертовы выступления и гребаная сцена?! Если бы не жесткие, незыблемые правила нашего госпиталя, если бы не мое глубокое, въевшееся в кровь уважение к собственной профессии и абсолютная, железобетонная компетентность врача, которая строго предписывала сохранять холодный нейтралитет в любых, даже самых диких условиях, я бы неотменно, прямо сейчас высказала этому рослому, напыщенному мужчине всё, что думаю о его извращенных родительских приоритетах. Ледяным, режущим взглядом я буквально пригвоздила Джозефа к месту, а затем быстро скосила глаза на Маркуса. Лоуренс выглядел совершенно растерянным — он стоял, приоткрыв рот, переводя ошарашенный, беспомощный взор с жесткого, непробиваемого лица отца на беззвучно плачущую мать. Судя по его лицу, видимое, такое циничное отношение к тяжелобольному родственнику со стороны близких встречалось впервые даже на его богатом хирургическом опыте. — Джозеф… — тихо, умоляюще, с невыносимой болью в глазах прошептала Кэтрин. Она преданно и одновременно с глубоким укором посмотрела на мужа, слабо качая головой. Я поняла, что обязана прервать это удушающее, позорное для человеческой природы молчание. Решительно, ни на йоту не скатываясь в откровенную, непрофессиональную грубость, но говоря с предельной, арктической и осязаемой холодностью, я сделала весомый шаг еще ближе к мужчине, практически заставляя его смотреть мне прямо в лицо снизу вверх: — Мистер Джексон, — твердо, как топором отрубила, произнесла я. — Ваш сын сегодня чуть не погиб. И это самое настоящее, чистой воды чудо, что наша реанимационная бригада успела вовремя доставить его на операционный стол и профессионально перекрыть поврежденный, стремительно закрывающийся воздушный поток. Отец Майкла недовольно, хищно нахмурился. Его аура вокруг нас стала еще более тяжелой, давящей, свинцовой и откровенно угрожающей. Словно он совершенно не привык к тому, чтобы какая-то девчонка смела говорить с ним в подобном тоне, не проявляя должного пиетета перед его статусом. Я краем глаза заметила, как испуганная Кэтрин поспешно накрыла крупную ладонь мужа своей маленькой ручкой, инстинктивно пытаясь удержать его от резкого, агрессивного ответа. Но я не собиралась останавливаться, пока не донесу до него всю суровую реальность: — Если бы пламя перекинулось на синтетические элементы его одежды, если бы огонь коснулся глаз или проник хотя бы на пару сантиметров глубже в трахею и бронхи — прямо сейчас вы бы общались здесь не со мной, а со службой коронера. Вашего сына просто не было бы в живых. Физически. Джозеф замер, нависая надо мной всей своей массивной, темной плотью, и буквально впился в мои глаза яростным, пронзительным и колючим взглядом. Воздух в приемном покое, казалось, в одно мгновение сгустился до такой степени, что дышать стало физически трудно, как перед сильной грозой. Атмосфера была накалена до абсолютного, звенящего предела. — Я знаю это, доктор, — медленно, сквозь плотно сжатые зубы, сдерживая глухое внутреннее рычание, процедил он. — Я знаю своего мальчика куда лучше, чем кто-либо вообще в этом мире. И единственное, что способно по-настоящему исцелить его, вернуть к жизни и удержать на этом свете после всего — это сцена. Он ею дышит. Он ею живет. Я выслушала эту тираду, не шелохнувшись ни единым мускулом и не отведя своего ледяного, прямого взгляда от его зрачков ни на миллиметр. Внутри меня не было сочувствия к его словам. Я прекрасно, отчетливо понимала, что вся эта пафосная речь — лишь тонко просчитанная давка на жалость врачей, попытка замаскировать свой шкурный интерес и ничем не прикрытое вранье человека, привыкшего выжимать из своего сына все соки ради успеха. Но, оставаясь верной своему врачебному долгу, я лишь медленно, едва заметно кивнула, формально принимая его аргумент. — Я прекрасно понимаю вас, мистер Джексон, — так же ровно, убийственно холодно отчеканила я, заставляя каждое свое слово падать между нами, как тяжелые свинцовые гильзы на бетонный пол. — Но все, что сейчас требуется лично от вас и от всей вашей семьи — это не думать о будущем успехе или его карьере, а просто быть рядом. Поддержите его как человека, а не как артиста. Сейчас его телу предстоит пройти через адский, изнурительный и долгий восстановительный период. Я сделала глубокий, размеренный вдох, еще сильнее поджала губы и добавила в своем привычном, жестком, но абсолютно справедливом стиле: — А пока… просто молитесь за него. Молитесь, чтобы его молодой, истощенный организм выдержал эту колоссальную нагрузку. Это лучшее и единственное, что вы действительно можете для него сделать в данный момент. Не дожидаясь какой-либо ответной реакции от мужчины — то ли его бурных препираний, то ли очередной вспышки высокомерного возмущения, то ли затяжного психологического натиска, — я мягко, но решительно повернулась к его супруге. Краем глаза я успела заметить лишь то, как густые, жесткие темные брови Джозефа сошлись на переносице в яростном, глухом недовольстве, а его челюсти плотно сжались. Мне, впрочем, до его уязвленного эго не было абсолютно никакого дела. Здесь, на моей территории, его авторитет не имел юридической силы. Вся моя напускная профессиональная броня и стальной, арктический холод мигом испарились, стоило мне перевести взгляд на эту несчастную, раздавленную, как никто другой в этом зале, горем мать. Моё сердце, надежно спрятанное за маской циничного врача реанимации, болезненно екнуло. — Миссис Джексон, — тихо, но поразительно отчетливо позвала я, сознательно смягчая тембр, чтобы мой голос звучал максимально поддерживающе, бережно и мягко, дабы не давить на Кэтрин ещё сильнее. С этой задачей на «отлично» и без меня справлялся её деспотичный супруг, продолжавший сверлить мою спину тяжелым, буравящим взглядом. — Могу я поговорить с вами наедине? Буквально пару минут, это очень важно. Женщина испуганно встрепенулась, словно ее насильно вырвали из состояния глубокого, изнуряющего анабиоза. Она судорожно, потерянно моргнула несколько раз и часто-часто закивала, еще сильнее сжимая в подрагивающих пальцах свой скромный кожаный ридикюль: — Да… да, конечно, доктор. Пойдемте, куда нужно… Пойдемте. Она сделала первый неуверенный шаг вперед и тут же сильно покачнулась, едва удерживая равновесие на подкашивающихся ногах. Видя, в каком критическом, физически и морально истощенном состоянии она находится, я аккуратно, но глубоким, уверенным движением взяла её под руку, подставив свое плечо и делясь собственным теплом и надежной опорой. Кэтрин подняла на меня свои полные затаенных слез глаза и слабо, с невыразимой, кристально чистой благодарностью улыбнулась одними побелевшими, сухими губами: — Спасибо вам, милая… Спасибо большое. Я ничего не ответила на это трогательное, чисто материнское обращение — профессиональная этика требовала держать дистанцию, — лишь едва заметно кивнула, не поворачивая головы в её сторону, и продолжила бережно, но крепко удерживать ослабевшую женщину. Под тяжелыми, подозрительными взглядами её многочисленного, застывшего в холле семейства, мы медленно отошли чуть вбок, в относительно уединенный, скрытый от лишних ушей угол приемного покоя — как раз ближе к той массивной несущей колонне, где в глубокой, прохладной тени неподвижно застыл высокий, плечистый мужчина в светлой панаме. Убедившись, что нас отделяет достаточное расстояние и Джозеф физически не сможет расслышать ни одного слова, я повернулась к Кэтрин лицом и заговорила тихим, подчеркнуто деловым, строго конфиденциальным тоном: — Скажите, пожалуйста, миссис Джексон, как давно у вашего сына наблюдается витилиго? Судя по текущей клинической картине, которую я наблюдала на операционном столе, процесс депигментации развивается довольно агрессивно и стремительно. Принимает ли он в настоящее время какие-то специфические медицинские препараты против этого заболевания? Возможно, гормональную терапию, псоралены или проходит регулярные курсы ультрафиолетового облучения? Нам критически важно знать полный перечень принимаемых им лекарств, чтобы полностью исключить медикаментозный конфликт во время интенсивной реанимационной терапии. По мере того как я спокойным, ровным голосом перечисляла эти тяжелые медицинские термины, лицо женщины менялось прямо на глазах. Она глубоко нахмурилась, глядя на меня со смесью искреннего, глубокого удивления, болезненной растерянности и какого-то чисто детского, наивного непонимания. Кэтрин молчала несколько долгих секунд, просто растерянно перебирая губами, словно силясь мысленно расшифровать сложнейший иностранный язык или латынь. — Миссис Джексон? — мягко, но настойчиво поторопила я её, видя эту странную, затянувшуюся заминку. Времени на то, чтобы стоять, допытываться и часами ждать, пока она наконец сообразит, чего именно от неё хотят, у меня объективно не было — в палате ждал больной. — Извините… — растерянно, едва слышно пробормотала Кэтрин, окончательно смутившись и опуская глаза. — Доктор Блэк, — ненавязчиво подсказала я свою фамилию, терпеливо и ободряюще кивая ей. — Извините меня, доктор Блэк… — она слабо качнула головой, и на её бледном лице отразилось такое искреннее, глубокое и неподдельное замешательство, от которого у меня перехватило дыхание. — Но я… я не совсем понимаю, о чем вы говорите. Вити… что? Какое еще заболевание? Что это вообще такое? Я замерла, молча и пристально глядя на нее. Внутри меня шевельнулось странное, колючее и очень неуютное чувство. Как практикующий врач, я ожидала услышать сейчас всё что угодно: жалобы на его безумный рабочий график, адреса закрытых швейцарских клиник, имена личных дорогостоящих дерматологов, но только не полное, абсолютное неведение со стороны родной матери. Её исплаканное лицо выражало такую глубинную, чистую растерянность, что сомневаться в её честности не приходилось. Она действительно впервые в своей жизни слышала это слово. «Она не знает, — обожгло меня изнутри диким, ошеломляющим удивлением. — Господи, он скрывает этот разрушительный недуг даже от собственной матери? Насколько же одиноким, изолированным от мира и запертым в границах своего собственного тела нужно быть этому парню, чтобы носить столь тяжелую тайну в абсолютном, глухом одиночестве?» Нахмурившись от нахлынувших, совсем не медицинских мыслей, я перевела короткий взгляд в сторону. Мужчина в панаме, скрестив руки за спиной и слегка наклонив голову, внимательно, не отрываясь ни на секунду, наблюдал за нашей мизансценой. По его собранной позе было понятно: он улавливал каждое мимическое движение моих губ. Прервав затянувшееся молчание и прекрасно понимая, что сейчас неподходящее время устраивать лекции по дерматологии и лишний раз усугублять и без того колоссальный стресс несчастной женщины, я решила резко сменить тему. Я аккуратно взяла Кэтрин за руку, бережным движением повернула её ладонью вверх и мягко вложила в её пальцы ту самую белую перчатку Майкла, которую до этого момента судорожно сжимала в своем кулаке. — Возьмите, пожалуйста, — тихо сказала я, закрывая её пальцы поверх ткани. — Я подумала, что этой вещи совершенно не место в холодном, стерильном хирургическом лотке среди инструментов. Она должна быть у вас. Женщина медленно опустила взгляд на свою ладонь, где в полумраке холла тускло, но притягательно замерцали хрустальные кристаллы. Её губы мгновенно задрожали, а к глазам с новой, неостановимой силой подступили горячие слезы. Она судорожно, с каким-то благоговейным трепетом прижала расшитую плотную ткань к своей груди, словно эта вещь была единственной осязаемой ниточкой, связывающей её с укрытым за железными дверями сыном. Подняв на меня воспаленные, влажные глаза, она прошептала: — Спасибо… Господи, спасибо вам огромное, доктор Блэк. Вы даже не представляете, как это важно… Видя её безграничную, обнаженную материнскую боль, я заговорила с теплом, но монолитно-твердо, возвращая себе привычный авторитет: — Не волнуйтесь, миссис Джексон. Ваш сын — очень сильный, выносливый юноша. Его организм борется, все жизненные показатели под полным контролем, и он обязательно со всем справится. Я самолично обещаю вам, что сделаю всё возможное и невозможное для его скорейшего и полноценного восстановления. Он в надежных руках, поверьте мне. Я говорила четко, уверенно, вкладывая в каждое слово железную силу врача, которому можно и нужно верить безоговорочно. И реакция Кэтрин оказалась совершенно неожиданной: она вдруг импульсивно шагнула вперед и мягко, с чисто материнской, непреодолимой порывистостью крепко притянула меня к себе, обнимая за шею. От этого внезапного, теплого тактильного контакта я удивленно замерла, на секунду полностью растеряв всю свою хваленую профессиональную отстраненность и жесткие ментальные границы. Мое тело на мгновение буквально окаменело от неожиданности, но уже через долю секунды я осторожно, с глубоким человеческим пониманием приобняла женщину за плечи, позволяя ей безмолвно опереться на меня всего на несколько коротких секунд. В конце концов, под этим строгим синим хирургическим костюмом я тоже была живым человеком. Даже если окружающим иногда и казалось, что у меня вместо сердца холодный стетоскоп. — Спасибо… — тихо, горячо и прерывисто выдохнула она мне прямо в плечо, прежде чем неохотно отстраниться и вытереть слезы. Я коротко кивнула ей, мягким жестом давая понять, что наш уединенный разговор окончен, и сделала два размашистых шага в сторону, подходя вплотную к мужчине в панаме. Тот мгновенно выпрямился, делая шаг навстречу и выходя из густой тени колонны на свет. — Здравствуйте, — ровно, без лишних предисловий произнесла я, пристально и оценивающе глядя на него снизу вверх. — Доктор Блэк. Мы уже виделись с вами у машины скорой помощи, но в той суматохе так и не представились друг другу как положено. Я уверенно протянула ему руку для официального рукопожатия. Мужчина секунду смотрел на мою ладонь, затем поднял взгляд на мое лицо и спокойно, очень крепко, надежно пожал её в ответ. Его ладонь была жесткой, сухой и мозолистой: — Билл Брэй, — представился он глубоким, низким, на удивление спокойным голосом, в котором чувствовалась военная выучка. — Старший телохранитель Майкла. Внутри меня снова с новой силой промелькнул целый вихрь сумбурных мыслей. Старший телохранитель? Личная вооруженная охрана по всему внешнему периметру больницы, разорванные от шквала звонков линии телефонов у дежурных администраторов… Сомнений больше не оставалось: этот парень из первого бокса был кем-то невероятно значимым для этого города. Но, быстро подавив в себе нарастающее гражданское любопытство, я мысленно жестко одернула себя: «Не время для разгадывания чужих светских тайн и копания в грязном белье. Сейчас ты дежурный врач, и перед тобой — пациент, чьи физиологические особенности ты обязана выяснить». — Рада знакомству, мистер Брэй, — я перешла сразу к делу, значительно понизив голос, чтобы наши слова не улетели вглубь холла. — Судя по реакции миссис Джексон, она абсолютно не в курсе дерматологического статуса своего сына. Но вы, как человек, находящийся с ним неотлучно круглые сутки, обязаны владеть информацией. Что с его витилиго? Когда конкретно начались первые клинические проявления? Билл посмотрел на меня из-под светлых полей панамы — серьезно, невероятно тяжело и как-то по-отечески грустно. Он медленно, утвердительно кивнул: — Да, доктор Блэк, вы абсолютно правы. Кэтрин действительно ничего не знает, — Билл тяжело вздохнул, и его бас стал еще тише, почти сливаясь с ровным, монотонным гулом потолочных кондиционеров. — Майкл до последнего оберегает её от лишних волнений, это его глубоко личная, тщательно охраняемая тайна. Наружу она никогда не выходит. Ни при каких обстоятельствах. Он чуть ближе, доверительно наклонился ко мне, контролируя, чтобы наш разговор оставался строго между нами: — Первые очаги депигментации появились около четырех лет назад, в восьмидесятом году. Сначала это были небольшие, едва заметные локальные пятна на кистях рук и в области грудной клетки. Он сам поначалу списывал это на обычный стресс и колоссальные физические нагрузки. Но последние полтора года процесс принял агрессивную, генерализованную форму — светлые пятна начали стремительно увеличиваться в размерах, сливаться между собой и распространяться выше. Сначала полностью пошла шея, затем очаги проявились на лице, а в последние месяцы депигментация серьезно затронула и волосистую часть головы. То, что вы видели под волосами — это не шрамы. Это прогрессирующая болезнь. Я внимательно, буквально фиксируя каждую мелочь и строя в голове клиническую карту, слушала его, профессионально анализируя полученные данные. — Какую поддерживающую или системную терапию ему назначали специалисты? Что конкретно из медикаментов он принимает в последнее время? — спросила я, слегка нахмурившись и сводя брови. — Местно он ежедневно использует мази и специальные кремы на основе гидрохинона высокой концентрации, — четко, без малейшей запинки ответил Билл, демонстрируя завидную для мирянина осведомленность в назначениях своего подопечного. — Это необходимо для принудительного выравнивания общего тона кожи, чтобы депигментировать остаточные темные участки, иначе контраст на теле слишком бросается в глаза. Также врачи прописывали ему курсы псораленов в жестком сочетании с ультрафиолетовым облучением, но из-за его сумасшедшего рабочего графика сеансы пува-терапии он проходил крайне нерегулярно, набегами. Плюс ко всему, чтобы скрывать эти пятна во время съемок и выходов в свет, ему приходится ежедневно наносить плотный, тяжелый слой специализированного грима на масляной основе. Он буквально забивает им поры. — Это критически усложняет нашу текущую ситуацию, — твердо и безапелляционно резюмировала я, мысленно сопоставляя эту картину с тяжестью полученных им ожогов. — Нам придется полностью, вплоть до завершения периода стопроцентной эпителизации тканей, отменить абсолютно все депигментирующие препараты местного действия. Кожа головы сейчас серьезно разрушена, естественная барьерная функция эпидермиса уничтожена под ноль. Любые агрессивные химические составы, включая гидрохинон, в данный момент вызовут тяжелейший токсико-аллергический дерматит или, что еще хуже, спровоцируют стремительное развитие вторичной инфекции. Сценический грим также под строжайшим, абсолютным запретом на ближайшие месяцы. Я прямо сейчас скорректирую лист назначений в его карте с учетом этих данных. Наш разговор был грамотным, сухим, лаконичным и абсолютно твердым — это был осознанный диалог двух понимающих колоссальную ответственность людей. Билл внимательно, не перебивая, выслушал мои жесткие предписания, а затем неожиданно посмотрел на меня с каким-то особенным, глубоким человеческим уважением: — Спасибо вам, доктор Блэк. Огромное спасибо. За то, что вы не только спасли ему жизнь этой ночью, но и отнеслись к этой… его деликатной специфике с должным, настоящим профессионализмом и пониманием. Я лишь коротко, сдержанно кивнула, мгновенно возвращая себе привычное, непроницаемое самообладание: — Это моя работа, мистер Брэй. Перед лицом медицины и на операционном столе все люди абсолютно равны. Я решительно, желая поскорее хотя бы на каких-то пару минут оказаться в отрезвляющей, спасительной тишине, наедине с самой собой и собственными мыслями, толкнула массивные пластиковые створки распашных дверей. Тяжелый медицинский пластик поддался с глухим, глушащим звуки щелчком. Но прежде чем окончательно переступить этот порог, разделяющий хаос и стерильный покой, и оставить позади весь этот бурлящий, гудящий от паники улей приемного покоя, я невольно замерла на долю секунды. Какая-то непреодолимая, интуитивная сила заставила меня обернуться и бросить последний, сканирующий, профессионально цепкий взгляд на оживленный холл, который за эту ночь стал похож на декорации к драматическому фильму. Чуть поодаль, у самой стены, под блеклым, мертвенно-белым флуоресцентным светом разыгрывалась безмолвная, но от этого еще более тяжелая семейная драма. Джозеф, увлекший свою супругу в сторону от посторонних глаз, что-то эмоционально, жестко выговаривал ей. Его лицо исказила гримаса раздражения, он активно, рубящими и резкими движениями жестикулировал своими крупными, тяжелыми руками, едва не задевая в запале лицо своей женщины. Кэтрин стояла перед ним маленькая, хрупкая, вся словно сжавшаяся под этим невидимым ударом, глядя на мужа огромными, несчастными глазами, которые до самых краев снова наполнились горькими, обжигающими слезами. Она то и дело тихо, едва заметно качала головой, беззвучно шевеля бледными, искусанными губами и пытаясь что-то кротко, беззащитно ответить на его очередной яростный натиск в свою сторону. Между ними осязаемо стояла глухая, невидимая стена, которую, казалось, не способно было пробить и размягчить даже их общее, колоссальное семейное горе. Покачав головой от этого зрелища, я перевела взгляд левее, туда, где на неудобных пластиковых стульях, выстроившихся друг напротив друга в проходе, застыли остальные члены этой странной, разрисованной и ослепительно блестящей «делегации». Четверо молодых парней и одна девушка сидели, низко свесив головы, словно их плечи были придавлены к полу тяжестью невидимых гранитных плит. Девушка выглядела совсем бледной, почти прозрачной в полумраке; её губы были искусаны до крови и плотно поджаты, а тонкие, подрагивающие пальцы судорожно, до белизны в суставах, стискивали расшитый сверкающими пайетками подол яркого сценического платья, в котором её так внезапно и жестоко застала эта страшная, перевернувшая их жизни ночь. Я принялась медленно разглядывать их, блуждая по чужим, изможденным лицам ленивым, но подмечающим каждую деталь взглядом опытного реаниматолога. Все темнокожие, рослые, статные и физически очень крепкие молодые люди. Их рельефные, атлетичные фигуры, облаченные в эксцентричные, кричащие костюмы с мириадами мерцающих под лампами кристаллов, сейчас казались застывшими восковыми фигурами в каком-то зловещем, жутком музее. Из-за дикого, парализующего стресса их кожа приобрела специфический сероватый, болезненный оттенок. Они сидели в абсолютном, гробовом оцепенении, напряженные до предела, до хруста в позвонках, и, казалось, почти не дышали, панически боясь нарушить эту звенящую, пугающую тишину больничного отделения. Я смотрела на эту картину, невольно поджимая губы от подступившего к горлу комка. Внутри меня, вопреки всему моему напускному, профессиональному холоду и годами выверенному спокойствию, шевельнулась глухая, глубокая и очень теплая человеческая жалость к этим испуганным детям, которые сейчас оказались заперты в телах взрослых, сильных мужчин. Запустив ладони глубоко в карманы своей темно-синей медицинской формы, я уверенным, твердым и размеренным шагом направилась прямиком к их безмолвному, замершему кругу. Первым мое приближение заметил парень, сидевший чуть с краю, ближе всего к проходу. На нем была надета броская бело-черная рубашка, сплошь покрытая сложными узорами из страз, а на голове красовалась плотная чёрная кепка. Прямо над её козырьком сверкающими на свету кристаллами было аккуратно и крупно выведено имя: «ТИТО». Услышав мерный, глухой стук моих медицинских сабо по кафелю, он медленно поднял от пола тяжелый, воспаленный взгляд. Мимолетным, но цепким, оценивающим движением он окинул меня с ног до головы и резко, словно по-военному, выпрямился в спине. От этого резкого движения его широкая, мощная грудная клетка колесом выпятилась вперед, словно он на чисто животном, инстинктивном уровне пытался принять защитную, оборонительную позу перед лицом строгого врача, несущего неизвестность. Вслед за ним один за другим головы подняли и остальные. Я остановилась ровно по центру их импровизированного, застывшего круга. Поймав на себе пять пар испуганных, умоляющих и выжидающих глаз, я заговорила — негромко, намеренно сохраняя свою привычную, твердую и спокойную интонацию, но вкладывая в неё максимум возможной сейчас для совершенно незнакомых людей поддержки: — С Майклом все будет в порядке, — ровно, глубоко произнесла я, плавно окидывая уверенным взглядом своих зеленых глаз каждого из замерших парней и затаившую дыхание девушку. — Ваш брат — настоящий боец, поверьте моему опыту. Он железно зацепился за жизнь, его организм справляется, и самое худшее уже осталось позади. В их кругу мгновенно пронесся едва слышный, единый коллективный вздох облегчения, словно им наконец позволили сделать вдох после долгого удушья. Однако ментальное оцепенение и мышечный тонус всё еще прочно удерживали их тела в тисках. Прекрасно понимая, что их нервная система сейчас находится на критической грани физического истощения от многочасового, непрерывного выброса адреналина, я слегка наклонила голову набок и вполне деловито, приземленно спросила: — Все шоколад едят? Черный. Молодые люди на секунду замерли, растерянно и беззвучно переглядываясь между собой, словно я только что задала им сложнейший вопрос на высшую математику посреди операционной. Наконец, этот самый Тито, несмело качнув широкими плечами и сглотнув вязкую слюну, глухо выдавил из себя: — Да… Да, доктор. Едим. Все едим. Сидящая рядом с ним девушка, шумно шмыгнув носом и вытерев щеку тыльной стороной ладони, слабо, но согласно кивнула в такт его словам, не сводя с меня фиксированного взгляда. Я молча вытащила руки из глубоких карманов формы. На моей раскрытой ладони лежало несколько крупных, увесистых, завернутых в плотную серебристую фольгу конфет горького темного шоколада — моя личная, неприкосновенная «заначка», которую я всегда держала при себе на случай экстремально затяжных ночных дежурств, когда от усталости начинает отказывать мозг. Мягким, плавным, но уверенным движением я потянулась вперед и лично раздала каждому из них по несколько штук прямо в руки. Ребята смотрели на меня во все глаза, почти не мигая, не отрывая удивленных взглядов от моего абсолютно спокойного, непоколебимого лица, транслировавшего мир и безопасность. Они принимали этот шоколад из моих пальцев так бережно, аккуратно и трепетно, словно это были бесценные слитки чистого золота. В воздухе тут же качнулась едва различимая волна тихих, хриплых от волнения голосов — каждый из них, как один, негромко, но глубоко поблагодарил меня, принимая это неожиданное подношение. Парень в кепке тут же, не теряя ни секунды, судорожно распаковал серебряную фольгу, отправляя кусочек в рот, и я почти физически почувствовала, как вместе с этой горьковатой сладостью у него отступает сковавшая челюсти судорога. Я выпрямилась во весь рост, расправила плечи, мимолетным движением поправила воротник своей синей формы и заговорила строго, с сугубо медицинской точки зрения обосновывая свои действия, чтобы вернуть им почву под ногами: — Горький черный шоколад содержит терапевтическую концентрацию флавоноидов и магния. В вашей текущей ситуации это жизненно необходимо: он эффективно и быстро снижает уровень кортизола — гормона стресса — в крови, активно стимулирует выработку эндорфинов и помогает оперативно купировать острый постреактивный синдром. Говоря простым, не медицинским языком — это стабилизирует ваше подскочившее давление, снимет спазм сосудов и просто не позволит организму рухнуть в обморок от физического и нервного истощения. Вам сейчас очень нужны силы, впереди долгий день. Я сделала короткую, весомую паузу, заставив каждого еще раз вслушаться в мой голос, и твердо добавила: — Всё будет хорошо. Поверьте мне. Бросив последний мимолетный взгляд на Тито, который так и застыл на своем стуле, по-прежнему бережно сжимая в своих крупных, сильных ладонях сладость и неотрывно, с немой, бесконечной благодарностью глядя мне вслед, я резко развернулась на пятках. Мой синий силуэт стремительно и плавно пересек границу залитого светом холла. Я решительно шагнула за двери, и пластиковые створки с тихим, глухим вздохом сомкнулись за моей спиной, окончательно отрезая меня от внешнего мира. Я погрузилась в спасительную, прохладную полутьму длинного коридора реанимации, унося с собой их тайны и возвращаясь к тому, что умела делать лучше всего — к борьбе за человеческую жизнь.

***

Прохладная, выверенная тишина ординаторской после удушливой атмосферы приемного покоя ощущалась почти осязаемым спасением. Посреди глубокой ночи это небольшое помещение, скрытое в самом конце реанимационного крыла, казалось единственным островком стабильности. Я устало опустилась на жесткий стул перед рабочим столом, чувствуя, как каждая мышца спины отзывается тупой, ноющей болью после многочасового напряжения у операционного стола. На краю стола в простой керамической кружке дымился свежесваренный, крепкий черный кофе без сахара — мой традиционный бензин для ночных дежурств. Я сделала первый, обжигающий глоток, прикрыв глаза и позволяя горьковатому теплу хоть немного разогнать скопившуюся в висках тяжесть. Но полноценно расслабиться не позволял профессиональный долг: перед глазами ровной стопкой лежали медицинские карты, требующие немедленного заполнения. Последний час прошел в монотонной, чисто механической врачебной рутине. Я уже успела совершить плановый обход блока интенсивной терапии, лично проверив настройки аппарата искусственной вентиляции легких и показатели инфузоматов у нашего главного, самого тяжелого пациента в первом боксе. Все жизненно важные функции юноши оставались стабильными, медикаментозный сон протекал без осложнений. Теперь нужно было зафиксировать всё это на бумаге. Моя перьевая ручка мерно скрипела по плотным листам, выводя безупречно грамотные, четкие латинские термины, фиксируя дозировки седативных препаратов, антибиотиков и схему обработки термических ожогов волосистой части головы. В графе «ФИО пациента» значилось лаконичное, но почему-то заставляющее всех вокруг трепетать имя: Майкл Дж. Джексон. Для меня это были лишь буквы на титульном листе, клинический случай, требующий ювелирной точности. Звенящую тишину кабинета внезапно, словно пушечный выстрел, разорвал резкий, пронзительный звонок стационарного телефона, стоявшего на углу стола. Я невольно вздрогнула, на секунду сбившись с ритма, и нахмурилась. Звонки на этот внутренний номер в такое время редко предвещали что-то хорошее. Подавив внутреннее раздражение, я протянула руку, сняла тяжелую пластиковую трубку и ровно, максимально собранно произнесла: — Доктор Блэк у аппарата. Слушаю вас. — Капелла! Боже мой, Капелла, скажи мне, что я не сплю?! Я ведь действительно сейчас не сплю, да?! — из динамика мгновенно, оглушительной ультразвуковой волной вырвался до боли знакомый, восторженно-истерический писк Сьерры. Подруга буквально задыхалась от нахлынувших эмоций, тараторя с такой скоростью, что слова сливались в сплошной неразборчивый поток. Я инстинктивно отстранила трубку от уха, морщась от этого оглушительного визга, и сурово скосила глаза на закрытую дверь ординаторской, опасаясь, что этот крик разнесется по всему стерильному коридору. — Сьерра, успокойся. Снизь тон, я тебя прекрасно слышу… — попыталась я вставить хотя бы слово, но подругу было уже не остановить. На том конце провода творилось настоящее безумие. — Капелла, послушай меня! Когда там твоя следующая смена в этой твоей потрясающей, самой лучшей больнице в мире?! Когда?! Скажи мне прямо сейчас, я поеду с тобой, умоляю! Пожалуйста, заверни меня в медицинский халат, спрячь в сумку! Да я прямо завтра пойду подавать документы в медицинский колледж, нет, лучше сразу к вам, санитаркой, уборщицей, кем угодно! Капелла, прошу тебя, умоляю, устрой меня к себе, хотя бы на один день! Я нахмурилась еще сильнее, совершенно растерявшись от этого бессвязного словесного водопада. Мои пальцы крепко, до побеления суставов, стиснули пластиковую трубку. — Сьерра, прекрати этот писк и объясни толком, что происходит? — с нажимом оборвала я её, возвращая разговор в русло здравого смысла. — Какая смена? Какое медицинское училище среди ночи? — Элла, ну не притворяйся! Только не делай вид, что ты ничего не знаешь! — Сьерра в трубке заверещала еще громче, едва не переходя на ультразвук. — Весь Лос-Анджелес уже на ушах стоит, весь город гудит, как растревоженный улей! Я прямо сейчас сижу перед телевизором и смотрю экстренный репортаж в прямом эфире! И действительно, стоило мне прислушаться, как сквозь её прерывистое дыхание из трубки донесся далекий, но вполне отчетливый, поставленный голос телевизионного репортера, вещавшего на фоне шума толпы и сирен. Внутри меня зашевелилось нехорошее предчувствие. Я растерянно захлопала глазами, переводя взгляд на темное окно кабинета. — Сьерра, я действительно не понимаю, о чем ты. Я только что из операционной, у меня было тяжелое дежурство… — Капелла! Гребаный Майкл Джексон прямо сейчас находится в вашей больнице! В твоей, черт возьми, клинике! — подруга буквально прокричала эти слова, и они набатом ударили мне по барабанным перепонкам. — Ты же видела его, да?! Пожалуйста, скажи мне, что ты видела его своими собственными глазами! Ты ведь была там! Она продолжала лепетать без остановки, её голос срывался от фанатского восторга: — О-о-о, боже, Капелла, скажи, что ты будешь за ним ухаживать! Ты ведь дежуришь в реанимации, ты обязана быть с ним рядом! Ты будешь заходить к нему в палату, менять повязки, видеть его каждый день… Божечки, кошечки, Элла, я бы всё отдала, просто всё, чтобы прямо сейчас оказаться на твоем месте! Настоящий, мать вашу, Майкл Джексон! Ты вообще понимаешь, кто это?! Это же ходячий секс, просто секс в человеческом обличии! Он идеален, он бог! А ты стоишь там рядом с ним… Пока Сьерра продолжала захлебываться своим восторженным лепетом, внутри меня, в самых потаенных глубинах памяти, начала медленно, со скрипом ворочаться тяжелая, болезненная глыба моего прошлого. Моего подлинного прошлого, где я была Надеждой. Там, в той далекой, прежней жизни, я, конечно, краем уха слышала, что на загнивающем Западе существует какой-то невероятно популярный певец по имени Майкл Джексон. Но я никогда, ни разу в жизни не слушала его музыку. И дело было вовсе не в отсутствии любопытства. Мой отец, суровый фронтовик, прошедший через ад войны, воспитывал меня в железных, доходящих до абсурда тиранических рамках. Он был категорически, яростно против любой легкой музыки, а уж о зарубежной, «капиталистической» эстраде в нашем доме не могло быть и речи. Это считалось высшим проявлением предательства и духовного разложения. Если бы отец тогда хоть на секунду узнал, услышал или просто заподозрил, что его дочь проявляет интерес к подобным вещам, мне бы просто не поздоровилось — в лучшем случае я бы неделю не могла сидеть. Любые зачатки подросткового интереса к поп-культуре безжалостно, с корнем обрубались его тяжелой рукой. Да, будучи уже старше, в сознательном возрасте, я где-то на улице или из чужих окон мельком слышала обрывки его песен, какие-то ритмичные, бьющие по нервам аккорды, но я бы в жизни не смогла сказать, как этот человек выглядит, сколько ему лет и о чем конкретно он поет. Для Нади он был далеким, неосязаемым фантомом из параллельной вселенной. И вот теперь этот фантом лежал на моем операционном столе, а моя нынешняя реальность трещала по швам. — Сьерра! — резко, громко перебила я подругу, не желая больше слушать этот поток фанатского безумия. — Прекрати. Извини, но мне нужно идти, у меня плановый осмотр пациентов. — Нет, нет, Капелла, Элла, стой! — закричала трубка в ответ, предчувствуя, что я собираюсь положить кусок пластика на рычаг. — Ты не можешь просто так уйти! Пожалуйста, пообещай, что возьмешь меня с собой завтра! Я приеду к самой клинике, подожду тебя на проходной, ты обязана провести меня к нему на сме… — Целую, Сьерра. Мне пора работать, — твердо отчеканила я, не давая ей договорить ни единого слова, и решительным движением опустила трубку на аппарат, обрывая связь. В ординаторской снова воцарилась оглушительная, мертвая тишина. Я медленно поднялась со стула, чувствуя, как ноги на мгновение стали ватными. Сделав несколько шагов назад, я тяжело прислонилась спиной к прохладной, гладкой поверхности стены, приложив раскрытые ладони к холодному бетону, словно пытаясь заземлиться и прийти в себя. Мой взгляд был неподвижно устремлен на противоположную стену, но я её не видела. В моей голове, словно в запущенном на полную мощность компьютере, начали с бешеной скоростью роиться, сталкиваться и выстраиваться в единую логическую цепочку разрозненные факты этой безумной ночи. Майкл… Мистер Джозеф Джексон с его повадками теневого магната. Рыдающая, несчастная миссис Кэтрин. Молодые парни в невероятно дорогих, расшитых вручную кутюрных костюмах со стразами. Та самая тяжелая, усыпанная колючими кристаллами белая перчатка, которую я держала в руках… Странные, испуганные взгляды моих коллег по бригаде. Глупые, неуверенные вопросы обычно непоколебимого Лоуренса, который явно понимал масштаб катастрофы куда больше моего… Все фрагменты мозаики наконец-то сошлись, являя мне грандиозную, пугающую картину. Но дело было в том, что даже теперь, когда я точно знала, кто именно лежит в моем первом боксе, я по-прежнему оставалась в полном, абсолютном неведении. Да, я знала это оглушительное, гремящее на весь мир имя — Майкл Джексон. Знала пару строк из его песен, которые, чтобы просто вспомнить, мне нужно было, чтобы кто-то целенаправленно напел. На этом мои познания о главном феномене современности заканчивались. Я не знала его привычек, его характера, его точного возраста. Помнила лишь из обрывков прежней жизни, что в эти годы он был невероятно, космически популярен. А если брать реалии текущего, тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года… Всю эту бушующую за окнами толпу фанатов, операторов с телекамерами, оккупировавших больничную парковку, слова подруги о том, что весь Лос-Анджелес сошел с ума, и влиятельный клан Джексонов, готовый разнести этот госпиталь по кирпичикам… Я медленно закрыла глаза, выпуская сквозь зубы тяжелый, обреченный вздох. «Поздравляю, Надя, — мысленно резюмировала я, чувствуя, как внутри разливается холодная волна чистого экзистенциального ужаса. — Ты не просто вляпалась в историю. Ты попала в самую полную, беспросветную жопу».