Не молитвами

28 января 1984 года.

Калифорния, Лос-Анджелес. Район Калвер-Сити.

— …Чрезвычайные новости к этому часу, буквально парализовавшие всю индустрию развлечений. Накануне поздно вечером Лос-Анджелес содрогнулся от известия, в которое до сих пор отказываются верить миллионы поклонников по всему миру. Кумир поколения, мегазвезда поп-музыки Майкл Джексон экстренно госпитализирован с тяжелейшими травмами. Трагедия, едва не ставшая фатальной, развернулась прямо на съемочной площадке в лос-анджелесском концертном зале «Shrine Auditorium» во время съемок масштабного рекламного ролика для корпорации Pepsi. По сообщениям очевидцев, из-за технического сбоя пиротехническая система сработала раньше времени, в результате чего артист оказался в самом эпицентре мощного взрыва. Огонь мгновенно перекинулся на его волосы и одежду. Нам поступают обрывочные сведения о том, что певец получил глубокие ожоги головы и лица. Прямо сейчас вся прилегающая территория медицинского центра Бротман, куда экстренно и в обстановке строжайшей секретности был доставлен артист, полностью блокирована нарядами полиции и личной охраной. Сотни потрясенных фанатов стягиваются к воротам госпиталя в Калвер-Сити. Репортеры со всего западного побережья пытаются прорвать оцепление, чтобы узнать хотя бы одну деталь. Официальные представители музыканта и руководство клиники пока воздерживаются от развернутых комментариев, что лишь подогревает волну пугающих слухов. Вся Америка замерла в ожидании: насколько серьезны повреждения, сможет ли артист когда-нибудь вернуться на сцену, кто понесет ответственность за этот чудовищный инцидент и сколько миллионов долларов штрафа заплатит… Резкий, сухой грохот бьющегося о поверхность фарфора бесцеремонно оборвал звенящий, напыщенный голос телеведущего. Тяжелая кружка со свежесваренным, дымящимся черным кофе с глухим стуком опустилась на журнальный стеклянный столик, отчего по темной, глянцевой поверхности напитка пошла мелкая рябь, а несколько темных капель выплеснулись на прозрачную грань столешницы. Я с силой вдавила большим пальцем резиновую кнопку на глянцевом пластиковом пульте. Экран телевизора мгновенно моргнул, сузился до яркой белой точки и погас, забирая с собой и нагнетающую панику физиономию репортера, и кадры ночной суматохи у ворот больницы. Просторная гостиная, до краев залитая щедрым, ослепительным утренним калифорнийским солнцем, в ту же секунду погрузилась в оглушительную, почти осязаемую, но приносящую долгожданный покой тишину. Контраст между лихорадочным, так внезапно и оглушительно взорвавшимся безумием, транслируемым с экрана, и безмятежным, ленивым покоем моей собственной квартиры здесь же, в Калвер-Сити, был настолько сильным, глубоким и очевидным, что невольно всё то дикое напряжение, которое до этого момента стальными тисками сдавливало мою грудную клетку, мигом отпустило, позволяя легким наконец-то сделать первый полноценный, глубокий вдох. Золотистые пылинки медленно, плавно, словно в замедленной кинематографичной съемке, кружились в прозрачных, пронзительных лучах теплого света, пробивающихся сквозь приоткрытые ламели жалюзи. Подобная этой мирная, глубокая и убаюкивающая домашняя атмосфера казалась то ли каким-то изысканным, чистым сюрреализмом, то ли настоящим, крепким и спасительным сном, из которого не хотелось возвращаться. Это было поразительно, учитывая то, что всего в паре миль отсюда, у массивного центрального входа в медицинский центр Бротман, где я работала, до сих пор, прямо сейчас, не утихая ни на секунду, творился самый форменный, безумный ад. Я медленно опустила ладонь с пультом на мягкую обивку дивана, продолжая гипнотизировать взглядом потемневший экран. Тишина квартиры укутывала плечи, словно плотный кокон, но память упрямо возвращала меня назад, в тот момент, когда я всего пару часов назад покидала территорию больницы. Ранним утром, когда блеклое калифорнийское солнце только-только лениво выползало из-за горизонта, окрашивая небо в грязно-розовые тона, я устало переступила порог больничных стен. Но стоило тяжелым стеклянным дверям центрального входа сомкнуться за моей спиной, как на меня мертвой хваткой набросилась оглушительная, беснующаяся реальность. Я мгновенно оказалась намертво зажата и окружена со всех сторон дикой, неуправляемой толпой. Люди были повсюду: они оккупировали парковку, газоны, парапеты. Это было пугающее, хаотичное месиво из плачущих фанатов, многие из которых примчались сюда посреди ночи прямо в домашней одежде, легких халатах и наспех наброшенных на футболки рубашках, судорожно сжимая в руках самодельные плакаты с признаниями в любви и умоляющими надписями: «Майкл, живи!». Но куда более опасными, настырными и агрессивными в этой толпе были они — репортеры и журналисты. Эта пронырливая, жадная до чужой крови публика, вооруженная тяжелыми камерами с бьющими по глазам фотовспышками и длинными микрофонами-пушками, буквально бросалась мне под ноги. Они караулили любого, кто выходил из дверей ожогового отделения, в надежде урвать хотя бы крупицу экзистенциальной сенсации. Обладая от природы далеко не мягким, покладистым или уступчивым характером — особенно в те моменты, когда ситуация требовала жестких, бескомпромиссных решений, — я даже не подумала замедлить шаг или проявить пресловутую вежливость. Мое лицо превратилось в каменную, абсолютно непроницаемую маску. Решительно выставив вперед локти, я уверенными, сильными движениями стала наперебой расталкивать оживленную толпу, пробивая себе дорогу к собственной машине, словно ледокол сквозь арктические льды. Я принципиально не отвечала ни на один из сотен глупых, поверхностных вопросов, которые репортеры сыпали мне прямо в лицо, пихая свои диктофоны едва ли не к моим губам, и полностью игнорировала не менее идиотские, полные паники расспросы собравшейся вокруг меня публики. Кое-как добравшись до своего автомобиля, я рванула на себя ручку, скользнула на водительское сиденье и хоть и с огромным трудом, преодолевая сопротивление чьего-то наглого плеча, с глухим, яростным стуком захлопнула за собой тяжелую дверцу. Заблокировав замки, я обессиленно откинула голову на кожаный подголовник, тяжело и прерывисто дыша под аккомпанемент непрекращающегося стука по стеклам снаружи. Уже сидя в относительной безопасности салона, сквозь окна наблюдая за тем, как человеческая масса продолжает безумствовать на больничной площади, я с глухой злостью думала о том, насколько же, оказывается, бывают тупыми, эгоистичными и слепыми люди в своей массовой истерии. Нет, я, конечно, и раньше прекрасно знала об этой неприглядной стороне человеческой природы. За плечами у меня уже было чуть больше года полноценной, насыщенной жизни здесь, в Америке, в теле Капеллы Блэк — с того самого странного, переломного тридцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года, когда я очнулась в новой реальности. А до этого, в своей прошлой, навсегда утраченной жизни, я честно прожила свои полные тридцать два года в теле Нади, работая на износ и повидав на операционном столе немало человеческой грязи, глупости и малодушия. Но, признаться честно, с чем-то настолько масштабным, диким и фанатичным я сталкивалась впервые в своей жизни. Эта слепая, пожирающая всё на своем пути одержимость одним-единственным человеком пугала и вызывала стойкое отвращение. Я медленно перевела дыхание, стараясь унять внутреннее глухое раздражение. Разумеется, где-то на подкормке сознания, отбросив холодный цинизм, я прекрасно понимала, что вины во всем этом безумии со стороны самого Майкла не было и подавно. Он не был виноват в том, что на съемочной площадке произошел технический сбой, превративший его триумф в секундный кошмар, и уж точно не нес ответственности за то, что огромная часть его поклонников являлась, по сути, абсолютно обезумевшими, потерявшими остатки рассудка людьми. Но, признаться честно, я откровенно и глубоко жалела в этот момент вовсе не о том, что парень угодил в подобную ситуацию. Как бы черство, жестко и, возможно, даже предосудительно с моей стороны это ни звучало, но мне, как опытному специалисту, повидавшей на своем веку на операционных столах и в реанимационных палатах сотни, если не тысячи точно таких же тяжелых пациентов, по большому счету было всё равно. Для меня он оставался в первую очередь тяжелым соматическим больным с глубокой травмой, ожоговым шоком и кучей сопутствующих проблем вроде прогрессирующего витилиго. Моя досада была иного, куда более эгоистичного толка. Я до глубины души сожалела о том, что этого юношу черт дернул оказаться доставленным и вынужденным проходить лечение именно в нашем медицинском центре Бротман. Насколько бы паршиво это ни характеризовало меня как медицинского работника, давшего клятву Гиппократа, я отчетливо видела, какую колоссальную угрозу этот визит нес для моего собственного, с таким трудом отвоеванного покоя. Я не была глупой, наивной дурочкой и слишком хорошо знала законы толпы, чтобы питать пустые иллюзии. Было очевидно, что всё то время, пока Майкл Джексон будет находиться в стенах нашей больницы, эта сумасшедшая человеческая масса под окнами никуда не разойдется. Люди будут стоять до последнего. Более того, старые зеваки останутся, к ним непрерывным потоком будут примыкать новые, а некоторые — и вовсе целенаправленно срываться с мест и приезжать издалека. И это не было просто моим мрачным предчувствием. Сюжет на экране, который я успела застать перед тем, как с грохотом выключить телевизор, наглядно это подтверждал. Я вспомнила, как упитанный, лоснящийся мужчина в излишне претенциозном, строгом костюме с экрана местной телекомпании с напускной серьезностью вещал о том, что творится на дорогах. Он с придыханием рассказывал, что сотни американцев, едва услышав ночные сводки новостей, бросили свои дела и прямо сейчас съезжаются в Калвер-Сити даже из других, соседних штатов. И всё это ради чего? Ради того, чтобы просто постоять у серого больничного забора, поглазеть на кирпичные стены медицинского центра, в котором заперта знаменитость, или, чем черт не шутит, попытаться краем глаза увидеть самого музыканта. Это было настолько по-идиотски, поверхностно и просто феноменально глупо, что внутри меня поднималась волна чистого, незамутненного презрения. Огромная толпа взрослых, дееспособных людей добровольно превращалась в неуправляемое стадо, парализуя работу стратегически важного медицинского объекта, мешая каретам скорой помощи и создавая невыносимые условия для персонала. Им было плевать, что за этими стенами идет борьба за жизнь. Им нужно было зрелище, причастность к великому, пусть даже эта причастность пахла гарью, чужой болью и горькими надеждами. Мои вязкие размышления, заставившие меня на добрые десять минут замереть в одной позе и невидящим взором уставиться в одну-единственную точку на темном стекле кинескопа, были бесцеремонно и резко прерваны. В тишину квартиры ворвался громкий, требовательный, оглушительно-настойчивый стук во входную дверь, который эхом раскатился по длинному коридору прихожей. С тяжелым, раздраженным вздохом, в котором отчетливо слышался явный шум моего недовольства, я поднялась на ноги. Шаркая мягкими домашними тапочками по прохладному паркету, я не спеша направилась к выходу, даже не утруждая себя тем, чтобы посмотреть в глазок. Мне не нужно было быть экстрасенсом, чтобы с абсолютной, стопроцентной уверенностью знать, кто именно стоит на пороге моей собственной квартиры в этот субботний утренний час. Стоило мне только повернуть замок и плавно распахнуть массивную входную дверь, как я тут же, не успев даже отступить на шаг, оказалась в удушающе крепких, эмоциональных объятиях. В меня с разбегу влетела Сьерра, от которой пахло утренней свежестью, мятной жвачкой и ее неизменными сладкими духами. Девушка мгновенно, без единой паузы, принялась оживленно, лихорадочно щебетать, заполняя своим звонким голосом всё замкнутое пространство прихожей. Русоволосая бестия, ни на секунду не замолкая, умудрилась ловким, отточенным движением ноги небрежно и с грохотом захлопнуть за собой крепкую дверь. За этот непозволительный вандализм она тут же удостоилась моего фирменного, леденящего и крайне недовольного взгляда, который, впрочем, на нее совершенно не подействовал. Сьерра резко отстранилась от меня и, напрочь игнорируя всякие личные границы, принялась хаотично и гиперактивно ощупывать меня со всех сторон. Тонкие пальцы подруги хватали меня то за оголенные, озябшие плечи, скрытые лишь тонкой тканью халата, то бесцеремонно перемещались на мое лицо. Болезненно и до нелепости активно оттягивая кожу моих щек в разные стороны, словно проверяя меня на подлинность, она заглядывала мне в глаза и, сходя от нетерпения с ума, стала лепетать: — Боже мой, Элла, ты жива! Жива и даже не спишь! — Сьерра наконец отпустила мои многострадальные щеки, но лишь для того, чтобы всплеснуть руками и тут же схватить меня за запястья, увлекая вглубь коридора. Ее глаза горели неподдельным огнем, а грудь высоко вздымалась от быстрого бега. — Милая, хорошая моя, умоляю, не томи, рассказывай! Рассказывай мне абсолютно всё, до мельчайших, самых крошечных деталей! Я всю ночь не смыкала глаз, у меня телефон оборвался от звонков, а в новостях показывают какой-то полный бред и сумятицу! Ты ведь была там, верно? Ты видела его! Ты должна была видеть его! Капелла, заклинаю тебя нашей дружбой, скажи, что это правда: Майкл Джексон действительно сейчас лежит в Бротмане?! Черт возьми, я до сих пор поверить не могу, меня всю трясет! Каков он? Что с ним? Он правда такой… такой невероятный, даже когда без сознания?! Терпеливо, но весьма решительно отцепив от своего халата проворные, лихорадочно хватающиеся за ткань и мои пальцы тонкие ладони подруги, я не позволила себе ни единого лишнего вздоха. Сохраняя абсолютно невозмутимый, монументально спокойный вид, который в этот момент мог бы посоперничать с безразличием античной статуи, я плавным движением обогнула застывшую посреди прихожей Сьерру. Вернувшись в залитую солнцем гостиную, я не торопясь опустилась обратно на мягкую обивку дивана, поближе к спасительному теплу всё еще не успевшего остыть свежесваренного кофе. Мне требовалось заземлиться, уцепиться за этот привычный утренний ритуал, чтобы не поддаться бушующему вокруг вихрю чужой истерии. Впрочем, мое подчеркнуто непроницаемое выражение лица и глухое, затянувшееся молчание зацепили Сьерру, по-видимому, куда сильнее и глубже, чем того требовали приличия. Ее фанатичный восторг на долю секунды сменился искренним недоумением, которое тут же переросло в бурное возмущение. Не выдержав этой ледяной паузы, она стремительно подлетела к дивану и в следующее мгновение, совершенно бесцеремонно вырвав фарфоровую кружку прямо из моих пальцев, с глухим стуком отставила ее на самый край стеклянного кофейного столика. Практически в то же мгновение Сьерра с размаху плюхнулась на подушки рядом со мной, воинственно сложила руки в боки и, уставившись на меня в упор, заговорила уже совершенно иной — суровой, строгой и безапелляционно требовательной интонацией, в которой сквозили нотки заправского прокурора: — Капелла Беатрис Блэк! — чеканя каждое, отчего в воздухе сразу повеяло напускным официозом, громко заговорила она. — Хватит включать своего высокомерного доктора медицинских наук, у которой вместо сердца — стерильный скальпель! Немедленно, слышишь меня, прямо сейчас выкладывай всё, что произошло в больнице! Ты не имеешь права молчать, когда у меня сердце из груди выпрыгивает! Посмотри на меня, я же с ума сойду прямо сейчас, если ты сейчас же не откроешь рот! Но, заметив, что на меня ее грозный выпад не произвел ровным счетом никакого впечатления, Сьерра мгновенно сдулась, словно проколотый воздушный шар. Ее суровое лицо в секунду смягчилось, а в глазах блеснули девичья беззащитность и искреннее, граничащее с отчаянием мольба. Подавшись всем телом вперед, она придвинулась ко мне почти вплотную, робко, но крепко перехватила мои ладони своими подрагивающими пальцами и зашептала умоляюще, быстро-быстро, захлебываясь от переполнявших ее эмоций: — Кап, ну пожалуйста… Я же знаю, что вы все давали эту дурацкую медицинскую клятву о неразглашении, и твой этот жуткий Лоуренс наверняка грозился уволить любого за длинный язык. Но я же твоя лучшая подруга! Я никому, клянусь тебе, даже под пытками ни одной живой душе в Лос-Анджелесе не обмолвлюсь! Просто расскажи… Ну какой он?! Какой он на самом деле? Капелла, ну ты же видела его своими глазами! Расскажи про его лицо! А кудряшки? Сильно обгорели, да? А как он пахнет?! Скажи, от него приятно пахнет? Ну не томи, умоляю, выдай мне хоть какую-нибудь деталь! Я кинула короткий, выразительный взгляд на притихшую от нетерпения подругу и картинно вскинула глаза к потолку, словно беззвучно призывая высшие силы в свидетели этого абсурда. Однако, вопреки давящей, свинцовой усталости, которая буквально ломила всё мое истощенное ночной сменой тело, на губах невольно расползлась слабая, едва заметная улыбка. Сьерра, обладавшая поистине кошачьей интуицией на любые изменения в моем настроении, тут же это заметила. Радостно и совершенно неразборчиво запищав от восторга, она требовательно и ощутимо подергала меня за рукав халата, заставляя немедленно вернуть всё внимание исключительно к ее персоне. Я даже не стала предпринимать попыток потянуться к остывающему кофе. Знала наперед: пока я не выдам ей хотя бы крошечную, пусть даже самую банальную деталь, эта упрямая девчонка будет до последнего отбирать у меня несчастную фарфоровую кружку. А учитывая ее нынешнюю экспрессию, она в конечном итоге просто разольет горькую темную жидкость на мой относительно новый, дорогой диван кремового оттенка. Смирившись со своей участью, я поудобнее устроилась на подушках, плавно отодвинулась вглубь и, опершись о мягкую спинку дивана, положила на нее локоть. Поудобнее устроив подбородок на ладони, я вполоборота повернулась к замершей в благоговейном ожидании девушке. — Ладно, сдаюсь. Да, я его видела, — тихо, но отчетливо произнесла я, сдавая свои позиции под этим напором. После этих слов Сьерра предсказуемо издала оглушительный, восторженный писк и несколько раз звонко, по-детски хлопнула в ладоши, едва не подпрыгнув на месте. Глядя на эту искреннюю, бьющую через край радость подруги, которая сейчас напоминала маленького ребенка, получившего самую желанную игрушку на Рождество, я всё-таки не удержалась. Короткий, искренний смешок сорвался с моих губ, окончательно разрушая маску неприступного доктора. — Ты как малое дитя, Сьерра, — озвучила я с мягким укором, качая головой. В ответ на это подруга тут же протестующе выставила вперед указательный палец и, мгновенно попытавшись состряпать напыщенно-серьезную, почти научную мину, авторитетно возразила: — Я интересуюсь исключительно в глубоких медицинских и познавательных целях, доктор Блэк! Однако, заметив мои скептически вскинутые брови и откровенно ироничный взгляд, Сьерра не выдержала собственной важности. Она беззаботно махнула рукой, весело рассмеялась и со всего размаху по-свойски хлопнула ладонью по моему колену. Я тут же наградила её ответным, деланно недовольным взглядом, но подругу было уже не остановить. Она снова подалась ко мне, едва не заглядывая в самый рот, и запричитала с новой силой: — Ну, Элла, не томи! Пожалуйста! Я устало выдохнула, чувствуя, как теплый воздух с легким свистом покидает мои легкие. Смерив долгим, выразительным взглядом лицо подруги, которая в этот момент буквально прилипла ко мне вплотную, словно настырный, очаровательный слизняк, я лишь укоризненно, но мягко покачала головой. Сьерра оставалась верна себе в любой ситуации. Несмотря на всю ту колоссальную усталость, которая наливала свинцом мои мышцы, и то глухое раздражение, стремительно растущее внутри меня из-за всего сумасшедшего больничного хаоса, злиться на эту девчонку я просто не могла. На кого угодно в этом безумном мире — на репортеров, на руководство клиники, на беснующуюся толпу у ворот, — но только не на нее. Эти огромные, широко распахнутые серо-голубые глаза, смотревшие на меня сейчас в упор, как и всегда, лучились неподдельным, искрящимся огоньком озорства и чистого веселья. Одним своим присутствием они умудрялись утихомирить любой, даже самый праведный мой пыл, заставляя внутренние ледники таять, даже если Сьерра болтала без умолку, не затыкаясь ни на секунду. Судьба свела нас удивительно вовремя. Мы познакомились спустя всего три с половиной месяца после того, как Надя — моя истинная, прошлая сущность — впервые открыла глаза в этой новой, чужой и, к величайшему сожалению, неотвратимой для меня реальности. Тогда, в конце зимы восемьдесят третьего, я еще судорожно пыталась нащупать почву под ногами в теле Капеллы, в одиночку привыкая к американскому быту, чужому языку и абсолютно иной медицинской системе. Сьерра Сент-Клер ворвалась в мою жизнь как раз в тот переломный момент, когда я рисковала окончательно замкнуться в себе, завязнув в депрессии и дезориентации. Эта длинноногая, эффектная калифорнийская красавица, уже тогда уверенно штурмовавшая местное телевидение, быстро взяла меня под свое крыло. Узнав, что я приехала из Чикаго, где настоящая Блэк когда-то училась и получала медицинскую степень, Сьерра лишь безапелляционно заявила своим звонким голосом: «Элла, забудь ты про этот свой серый, промозглый Чикаго! Там слишком холодно и уныло для таких потрясающих, роскошных девчонок, как мы. Хорошо, что ты наконец перебралась в Лос-Анджелес — нас ждет побережье!» И она стала моим спасением. Сьерра была настоящим ходячим ураганом, вечным двигателем и главной зажигалкой в моей здешней, довольно пресной жизни. Пока я проводила дни и ночи в стерильных, пахнущих хлоркой и спиртом стенах ожогового отделения медицинского центра Бротман, Сьерра крутилась в самой гуще бурлящего голливудского шоу-бизнеса. Работая младшим продюсером и кастинг-директором на местном телевидении Лос-Анджелеса, она знала изнанку этого города наизусть. В ее густых русых волосах постоянно путались солнечные блики, крупные стильные серьги-кольца покачивались в такт ее экспрессивной жестикуляции, а джинсы на высокой талии подчеркивали стройные ноги. Она вечно носилась по студиям с рацией, толстыми блокнотами и неизменной чашкой двойного эспрессо, способная очаровать любого деспотичного режиссера или утихомирить капризную звезду за пару минут. Она была моим личным «активатором» — единственным человеком, который не давал мне, суровому и смертельно уставшему московскому врачу-реаниматологу с солидным жизненным опытом, окончательно превратиться в замкнутого, сухого сухаря. Она могла без предупреждения ворваться ко мне в пятницу вечером, бесцеремонно захлопнуть мои медицинские карты и заставить сменить белый халат на вечернее платье. — Я ничего не скажу тебе, — твердо произнесла я, пристально глядя на подругу. В ту же секунду серо-голубые глаза напротив возмущенно округлились, и, предвосхищая неминуемую бурю, я предупреждающе подняла руку. Перед тем как Сьерра успела разомкнуть губы, дабы обрушить на меня целый лавинообразный поток весомых аргументов, я мягко перебила ее, негромко усмехаясь: — Потому что нет, Сьерри, я не нюхала, как пахнет этот человек. И нет, он не выглядит как инопланетянин, прилетевший к нам из какой-то далекой, неизведанной галактики. Он обычный человек, Сьерра. Точно такой же из плоти и крови, как мы с тобой, и вообще как любой другой житель на нашей планете, — закончила я и, подавшись вперед, шутливо щелкнула надувшуюся подругу по кончику носа. Сьерра тут же демонстративно отстранилась, скрестив руки на груди, и отрицательно, упрямо замотала головой, отчего ее русые локоны взметнулись. Ее светлые, нахмуренные брови, сердито сошедшиеся на переносице, красноречиво обещали мне долгую и весьма увлекательную тираду. Я лишь тихо хмыкнула самой себе, удобнее устроилась на подушках и уложила подбородок на мягкую обивку диванной спинки. Из этой ленивой позы я устремила насмешливый, выжидающий взгляд на уже вовсю распинавшуюся девушку. Сьерру буквально распирало от эмоций. Активно жестикулируя и выражая свое крайнее несогласие всем своим видом, она в какой-то момент резко, порывисто вскочила на ноги. От этого внезапного движения она едва не перевернула хрупкий кофейный столик вместе с моей многострадальной кружкой, сиротливо стоявшей на самом его краю. За эту оплошность девушка, разумеется, мгновенно получила мой тяжелый, предупреждающий взгляд, но даже это не заставило ее остыть. Чуть отступив, она принялась мерить просторную гостиную быстрыми, размашистыми шагами, кружа вокруг дивана и разговаривая в этот момент скорее даже с самой собой, чем со мной. Она то взмахивала руками, то хваталась за голову, полностью погруженная в свои фанатские рассуждения: — Ты ничего, ну просто абсолютно ничего не понимаешь, Капелла! — экспрессивно воскликнула она, всплеснув руками и на секунду застыв посреди комнаты. — «Обычный человек»? Ты серьезно сейчас это говорила?! Это же Майкл Джексон! Человек, который заставляет стадионы падать в обморок от одного только взмаха руки! Ты вообще слушала его песни, Блэк? Ты видела, что творится, когда он выходит на сцену? Конечно, ты слушала его «Триллер», его сейчас крутят из каждого утюга от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса! И после этого ты с таким невозмутимым видом заявляешь мне, что он такой же, как все? Да он перевернул всю музыкальную индустрию, он легенда, оживший миф! И сейчас этот миф лежит в нашей больнице, а ты рассуждаешь о нем так, будто к тебе на прием пришел обычный автомеханик с соседней улицы, порезавший палец! — Потому что, может, он и не «автомеханик с соседней улицы, порезавший палец», — повторила я ее слова певучим, возмущенным голосом, усаживаясь поудобнее и бережно подтягивая колени к груди. Воспользовавшись тем, что подруга в своем запале отступила на шаг, я наконец дотянулась до кружки и перехватила ее обеими ладонями, согревая пальцы о фарфор. — …но на моем операционном столе он в первую очередь именно пациент, Сьерра. Точно такой же испуганный и уязвимый перед лицом боли, как любой другой человек. Болезням и ожогам глубоко плевать на количество наград и мировую славу. Они забирают силы у всех одинаково, — спокойно, без тени нравоучения закончила я. Поднеся кружку к губам, я сделала первый долгий, спасительный глоток. Я почти физически зажмурилась от блаженного, обжигающего тепла, которое мягкой волной пронзило мое пересохшее горло, приятно растекаясь по уставшему телу и принося долгожданное умиротворение посреди утренней активности. — «Такой же испуганный, такой же уязвимый…» — принялась откровенно кривляться Сьерра, забавно искажая голос и картинно всплескивая руками в воздухе, словно разыгрывала дешевую драму на подмостках бродвейского театра. На это театральное представление я ответила лишь откровенно насмешливым, ленивым взглядом из-под пушистых опущенных ресниц. Наблюдать за этой невероятно упрямой, экспрессивной и эмоциональной девушкой было сплошным удовольствием. Ее бьющая через край энергия, которая обычно утомляла окружающих, сейчас действовала на меня как чашка крепкого чая — бодрила и забавляла. — Мы говорим о Майкле Джексоне, Элла! — Сьерра внезапно сделала шаг вперед, стремительно сокращая между нами расстояние. Она низко нагнулась ко мне, бесцеремонно опершись ладонями о мои обтянутые домашним халатом колени, и заговорщически зашептала прямо в лицо, будто выдавала мне какую-то страшную тайну мирового уровня. — О человеке, который устроил на «Грэмми» настоящий исторический разгром! Он унес домой сразу восемь статуэток за одну ночь, Элла! Восемь! Никто — слышишь меня? — абсолютно никто в истории музыки до него не сумел сделать ничего подобного! Он единственный и неповторимый во всем мире, а ты равняешь его с простыми смертными! «ФБР, ага, как же. Секретные материалы государственного значения», — иронично пронеслось в моей голове. Услышав про триумфальные статуэтки «Грэмми», я лишь едва заметно вскинула брови. Информационный вакуум, в котором я пыталась существовать, оберегая свой рассудок от чужого поп-культурного шума, Сьерра пробивала с легкостью тарана. — Какой молодец, — спокойно, без тени должного трепета отозвалась я и снова сделала неторопливый глоток, чувствуя, как приятное тепло окончательно побеждает утреннюю прохладу в груди. Оторвав губы от края фарфоровой чашки, я медленно подняла взгляд на подругу, в чьих серо-голубых глазах все еще горел фанатский праведный огонь. — А ты, я вижу, всю его биографию наизусть выучила? — с тонкой, едва уловимой усмешкой спросила я, лениво разглядывая темный осадок на дне своей чашки. — Может, ты еще и помнишь, во сколько именно минут он родился, и по именам перечислишь всех его братьев и сестер, которых, судя по всему, там целая армия? После этих слов Сьерра буквально застыла на месте, но вопреки моим ожиданиям, её лицо не выразило привычной иронии. Напротив, серо-голубые глаза подруги загорелись самым настоящим, одержимым блеском искреннего триумфа. Она восприняла мой глубоко саркастичный вопрос как официальный вызов своей профессиональной и личной эрудиции. — Вообще-то, Элла, он родился в 19:33, двадцать девятого августа! — без секунды колебаний, с неподдельной гордостью выдала Сьерри, победно вздернув аккуратный подбородок. — А что касается его семьи, то у него три сестры — Ребби, Ла Тойя и Джанет, и целая куча братьев! Сначала идет Джеки, потом Тито, следом Джермейн, Марлон, сам Майкл, разумеется, а еще Бр… Она оборвалась на полуслове, так и не успев закончить свое триумфальное перечисление. Я вовремя осознала, что девушка восприняла мою шутку за чистую монету с пугающей серьезностью. Если прямо сейчас не остановить её лавинообразный словесный поток, мне придется еще несколько долгих, мучительных минут слушать подробную родословную поп-короля. Глядишь, Сьерри увлечется и в своем запале не заметит, как дойдет до его прапрапрабабушек и прапрапрадедушек. Мягким, но решительным взмахом свободной руки я прервала чужой исторический экскурс. Поставив наконец пустую посуду на журнальный столик, я плавно поднялась с дивана, чувствуя, как уставшие за ночь мышцы протестующе ноют. — Мне абсолютно нет до этого дела, Сьерра, — спокойно произнесла я, слегка пожимая плечами и аккуратно запихивая босые ноги в пушистые мягкие домашние тапочки. Услышав за своей спиной крайне недовольное, обиженное сопение, я не удержалась и обернулась. Подруга стояла, скрестив руки на груди, состроив такую уморительно-несчастную и одновременно злую мину, что я едва подавила новый смешок. Из-за нахмуренных бровей она метала в меня самые настоящие молнии, искренне возмущенная моей непробиваемой душевной черствостью к кумиру миллионов. Я тихо выдохнула и с теплой, обезоруживающей улыбкой на губах сделала к ней шаг: — Сьерра, я действительно рада, что тебе так сильно нравится этот парень и всё его творчество. Правда, я не сомневаюсь в его таланте, — с мягкой усмешкой добавила я, глядя в капризно сузившиеся глаза. — Но лично мне нет никакого дела ни до его ста двадцати братьев и сестер, ни до конкретной минуты, когда он соизволил появиться на свет. Развернувшись на пятках, я легкой походкой направилась в сторону кухни, мечтая наконец соорудить себе полноценный завтрак и смыть с себя этот бесконечный, тяжелый день. Но уйти далеко мне не удалось. Из тишины гостиной неожиданно донеслись стремительные, подозрительно быстрые шаги. Я едва успела сообразить, что происходит, как со спины на меня ураганом напрыгнула теплая и невероятно активная девичья тушка. От неожиданности и напора я глухо ойкнула, сгибаясь под ее весом буквально в три погибели и едва удерживая равновесие, чтобы мы обе не растянулись на паркете. Сьерра намертво обхватила мои плечи руками, уткнулась подбородком мне в макушку и победно, оглушительно воскликнула прямо над ухом: — Раз так, доктор Блэк, значит, мы сделаем всё, чтобы тебе стало не все равно! Из этой квартиры ты не выйдешь, пока не выучишь все его коронные движения и эту горячую «Лунную походку»!

***

Весь оставшийся день я провела в неугомонной, бьющей через край и порой излишне активной компании Сьерри. Её присутствие напоминало внезапно налетевший калифорнийский шторм — шумный, яркий, не оставляющий вокруг ни единого островка тишины. Однако, к моему глубокому облегчению, подруга, несмотря на всю свою видимую безбашенность и эксцентричность, обладала удивительной чуткостью. Стоило ей заметить, как мои веки начинают наливаться свинцом, а плечи бессильно опускаются, как она тут же умерила свой пыл. Благодарная ей за это безмолвное понимание, я смогла выбить для себя несколько часов столь необходимого передыха. Измотанная до предела — и будто бесконечной, изнуряющей ночной сменой в реанимационном отделении, и лавиной восторженных фанатских рассказов подруги, — я буквально рухнула на подушки. Сознание отключилось мгновенно, утянув меня в глубокий, беспросветный сон без сновидений за считанные мгновения. Проснулась я уже в тот момент, когда за панорамными окнами гостиной начали сгущаться густые, синеватые вечерние сумерки. Лос-Анджелес зажигал первые неоновые огни, а в комнате царил приятный, прохладный полумрак. Сердце по привычке испуганно екнуло — многолетняя врачебная деформация заставила меня резко подорваться на постели в панической мысли, что я проспала вызов на дежурство. Я судорожно отыскала глазами циферблат будильника, стоявшего на прикроватной тумбочке, а затем перевела взгляд на настенный календарь, висевший прямо у двери. С тяжелым, невероятно облегченным выдохом я бессильно упала обратно на мягкие простыни, позволяя телу окончательно расслабиться. На работу мне нужно было явиться только следующим вечером. Впереди была целая ночь и половина дня абсолютной, благословенной свободы от белых халатов, запаха лекарств и писка мониторов. Я, безусловно, любила то, чем занималась. Медицина была моей сутью, моим призванием, стержнем, который держал меня на плаву даже после того, как моя прежняя жизнь в Москве оборвалась, оставив меня выживать в теле Капеллы Блэк. Но любить эту профессию не означало не чувствовать её удушающей, неподъемной тяжести. Каждый божий день, заступая на дежурство в ожоговую реанимацию, я становилась невольным свидетелем человеческой хрупкости. Я видела самые страшные, уродливые травмы, обугленную кожу, физические мучения, от которых люди теряли рассудок, и невыносимую, разрывающую душу боль их близких, дежуривших в коридорах Бротмана. Но самым тяжелым испытанием, вопреки всему моему колоссальному опыту и той броне хладнокровия, которую я так старательно выковывала внутри себя годами, оставались совершенно определенные смены. Те самые проклятые дежурства, когда, хочешь ты того или нет, тебе приходилось сталкиваться со Смертью лицом к лицу. Собственной персоной. Это всегда происходило по одному и тому же кошмарному сценарию. Вспышка неотложной суеты, отчаянная, до кровавого пота борьба за уходящую жизнь, которая в конечном итоге заканчивалась пронзительным, бесконечным писком на мониторе, возвещающим о прямой линии. А за этим неизменно следовали оборванные, сделанные дрожащей рукой звонки родственникам. Самое страшное начиналось потом, когда эти люди приезжали в больницу. Их слезы, переходящие в истошный вой, глухие рыдания, бьющие по барабанным перепонкам, и глухое, яростное отрицание очевидного. Иногда случалось так, что человеческая психика, не способная переварить и принять такое колоссальное горе, просто ломалась. Родственники и близкие умершего, на какое-то мгновение совершенно теряя связь с реальностью от шока, в слепой ярости накидывались на врачей. Словно мы были вершителями судеб, а не обычными людьми, пытавшимися склеить разбитое. Так было однажды и в моей прошлой жизни, когда я еще была Надей. Тот день навсегда выжегся на обратной стороне моих век. В приемный покой доставили тринадцатилетнего мальчишку — он едва успел добраться до больничных стен, как его сердце остановилось прямо у нас на руках. Мы сделали всё. Мы качали его до посинения, вливали адреналин, но чуда не случилось. И когда я вышла к его матери, бледная, опустошенная, чтобы сказать эти страшные, неотвратимые слова, женщина просто обезумела. Она с диким воплем накинулась на меня, намертво хватая пальцами за грудки медицинского халата, сминая ткань и тряся меня из стороны в сторону с пугающей, нечеловеческой силой. Она умоляла, кричала и почти приказывала мне взять свои слова обратно. Будто если бы я сейчас произнесла, что пошутила, её мертвый мальчик снова задышал бы. Я, конечно же, ничего уже не могла сделать. Реаниматологи часто спорят с Богом, но если черта пройдена — мы бессильны. И вот это осознание собственного абсолютного, ничтожного бессилия, пожалуй, было во сто крат тяжелее и мучительнее, чем сама смерть. Плавно спустившись на первый этаж, я направилась в сторону кухни, откуда уже вовсю доносились аппетитные, дразнящие запахи домашней еды и приглушенный, оживленный гул голосов. На пороге я невольно застыла. Застав картину абсолютного, но такого уютного хаоса, я обнаружила Сьерру, которая буквально металась от открытого холодильника к шкворчащей плите и обратно, умудряясь делать несколько дел одновременно. На ней были накинуты легкие хлопковые штаны и моя собственная, излишне растянутая домашняя футболка, которая смешно спадала с одного ее плеча. В правой руке подруга крепко сжимала деревянную лопатку, методично и уверенно помешивая что-то ароматное в глубокой сковороде, а левой прижимала к уху увесистую пластиковую телефонную трубку. Спиральный телефонный провод, сильно натянувшись, струной тянулся через половину комнаты от тяжелого стационарного аппарата, расположенного на массивном столе посередине кухни. Опершись плечом о деревянный дверной косяк и лениво скрестив руки на груди, я еще несколько тихих, благословенных мгновений стояла неподвижно. На моих губах сама собой играла легкая, теплая улыбка, пока я наблюдала за прыгающей по кухне, невероятно живой и увлеченной девушкой. Сьерри была в своей стихии — искрящаяся, деятельная, успевающая и за ужином следить, и вести светскую беседу. — Да-да-да, мистер Блэк, вы, как и всегда, абсолютно правы! — звонко и весело щебетала она в трубку, заливисто смеясь над чем-то на том конце провода. В следующий момент, ловко зажав трубку между приподнятым плечом и ухом, чтобы освободить руки, девушка резко развернулась на пятках, намереваясь снова распахнуть дверцу холодильника. Но ее взгляд наткнулся на меня — застывшую в дверном проеме, слегка растрепанную и еще окончательно не протрезвевшую от тяжелого сна. Лицо подруги тут же озарилось широкой, лучезарной улыбкой, а в серо-голубых глазах заплясали задорные чертики. — О, а вот и наша соня наконец-то соизволила проснуться! — громко объявила она в пространство кухни, а затем снова обратилась к невидимому собеседнику: — Мистер Блэк, я передаю трубку ее законной владелице. Она стремительно направилась в мою сторону, изящно лавируя между стульями, и с победным видом протянула мне увесистый пластиковый аппарат. Я послушно переняла его из ее теплых пальцев, поднося к уху. Проходя мимо, подруга заговорщически подмигнула мне и, приблизив свои губы к моему уху, едва слышно, интригующе прошептала: — Они уже всё знают, — после чего, довольная произведенным эффектом, крутанулась на месте и упорхнула обратно к плите, как ни в чем не бывало продолжая орудовать деревянной лопаткой. Кинув короткий, полный немого вопроса взгляд на отвернувшуюся подругу, которая уже вовсю принялась мурлыкать себе под нос какую-то легкомысленную мелодию, забавно пританцовывая бедрами у плиты, я вздохнула. Опустив глаза на зажатый в ладони пластиковый аппарат, я поднесла прохладную трубку ближе к уху и мягко произнесла: — Привет, пап. На том конце провода, пробиваясь сквозь легкие помехи телефонной линии, мгновенно раздался до боли знакомый, глубокий теплый голос. От его первых звуков внутри меня разлилось такое щемящее чувство уюта, какого не могла дать ни одна, даже самая роскошная квартира во всем мире. — Солнышко, привет! — искренне обрадовался отец, и я почти физически почувствовала, как он тепло улыбается. Из динамика донеслось какое-то шуршание, глухой стук переставляемой посуды и приглушенный женский возглас на заднем плане. Отец отвлекся на секунду, а затем снова заговорил в трубку, слегка посмеиваясь: — Мама тут вовсю машет руками, передает тебе огромный привет и строго-настрого приказывает узнать, что ты сегодня ела. Ты же знаешь её, она не успокоится, пока не получит полный отчет о твоем рационе. На моем лице невольно возникла легкая, ничем не прикрытая, сонная улыбка. Вся та тяжесть, что скопилась в груди после кошмарной ночной смены, вдруг разом отступила, тая под натиском простого родительского тепла. Переступая босыми ногами, я подошла к массивному кухонному столу, плавно опустилась на стул и по привычке поджала под себя ноги, устраиваясь поудобнее. — Передай маме, что я её тоже очень люблю, целую и шлю самые крепкие объятия, — ответила я, поудобнее перехватывая увесистую трубку плечом. — И скажи, что я сыта. Мы тут со Сьерри, похоже, устраиваем поздний обед, плавно переходящий в ужин… Да и попробуй у неё не поесть, себе дороже. Она из меня всю душу вытрясет, если я откажусь от её стряпни. На этих словах я бросила откровенно насмешливый, лукавый взгляд на подругу. Сьерра, обладавшая, судя по всему, идеальным слухом, тут же обернулась. Встретившись со мной глазами, она забавно надула губы и с самым детским, непосредственным видом показала мне розовый язык. Только сейчас я заметила, что её ладони были по локоть измазаны в белой муке, а на воротнике моей растянутой футболки красовался отчетливый мучной отпечаток пальца. Она выглядела настолько уморительно в этом своем кулинарном амплуа, что я лишь беззвучно покачала головой. Отрешившись от кухонной суеты, я отвела взгляд в сторону и устремила его в окно. За стеклом колыхалась густая, сочная калифорнийская зелень, подсвеченная первыми робкими вечерними фонарями, а я лишь крепче стиснула в пальцах пластиковый аппарат, ловя каждую секунду этого разговора. Мы поболтали еще несколько минут: отец расспрашивал про погоду, ненавязчиво интересовался моим самочувствием после дежурства, аккуратно обходя тяжелые медицинские темы, и делился какими-то мелкими домашними новостями. Но вдруг на том конце провода снова послышалось оживленное копошение, шорох перехватываемой трубки и громкие, шутливые препирательства. Спустя мгновение в динамике раздался совсем другой голос — более молодой, звонкий и сквозящий неподдельной, чистой лихостью. — Привет, лисенок! Услышав старое, забавное прозвище, я замерла на секунду, а затем моя улыбка расплылась до самых ушей. Мне пришлось даже прижать ладонь к губам, чтобы подавить невольно рвущийся наружу искренний, счастливый смешок. — Ну привет, — тепло отозвалась я, устраивая подбородок на коленях. — Рассказывай давай, — в трубке послышался задорный, до невозможности довольный смех. — Ты там времени зря не теряешь, да? Сьерра нам тут уже все уши прожужжала, пока ты спала. Что, сестренка, уже мировых знаменитостей к себе в больницу прикармливаешь? Решила открыть охоту на поп-королей? Я лишь усмехнулась, в очередной раз качая головой от этой неиссякаемой порции братского подтрунивания. Обернувшись Сьерре, которая в этот момент как раз мазнула по мне любопытным взглядом через плечо, я шутливо показала ей сжатый кулак, напускно и грозно нахмурив брови — мол, «вот получишь у меня за длинный язык». Подругу, впрочем, моя наигранная суровость ничуть не тронула. Сьерри лишь весело, обезоруживающе улыбнулась во все тридцать два зуба и уже в следующее мгновение безмятежно отвернулась обратно, продолжая свой незамысловатый, плавный танец бедрами под шкворчание ужина. — Ты такой придурок, Каспиан, ты ведь знаешь об этом? — мягко, с теплом в голосе произнесла я в телефонную трубку, поудобнее перехватывая тяжелый пластиковый аппарат. — Да, лисенок. Как скажет любимая сестренка, так оно и будет, — с отчетливо слышимой, нарочитой покорностью в голосе отчеканил он на том конце провода, словно примерный солдат на плацу. Я лишь беззлобно хмыкнула на эту его мгновенную капитуляцию. Но брат не был бы собой, если бы так просто оставил эту тему в покое. Затаив дыхание, он выдержал короткую паузу, а затем продолжил уже гораздо тише, и в его тоне прорезалось самое обыкновенное, чисто мальчишеское любопытство: — А если серьезно… Ты правда этой ночью спасала самого короля поп-музыки? Самого Майкла Джексона? Я плавно свесила ноги со стула, позволяя домашним тапочкам коснуться прохладного кухонного пола, и лениво откинулась на высокую деревянную спинку. Мои брови насмешливо приподнялись вверх, и хотя я прекрасно понимала, что Каспиан в данный момент находится за тысячи миль и физически не способен видеть мою мимику, этот жест вышел абсолютно неосознанно. — И с каких это пор ты стал питать столь живой интерес к американской поп-культуре? — протянула я, забавляясь его внезапной осведомленностью. — Или, может, тебя резко потянуло к изучению биографий отдельных ее представителей? На этих словах стоявшая у плиты Сьерри, которая, разумеется, жадно ловила каждое мое слово, не выдержала. Она громко, до неприличия отчетливо прыснула в кулак и, резко обернувшись, победно выставила в мою сторону большой палец вверх, безмолвно одобряя этот колкий выпад. В ответ я, не задумываясь, повторила её же жест, подтверждая наше молчаливое женское единомыслие. А на другом конце телефонной линии тем временем раздался низкий, хриплый искренний мужской смех. Каспиан оценил шпильку. — Один-один, маленький лис, — сквозь смех выдохнул брат, признавая свое тактическое поражение в нашем словесном поединке. Я лишь тихонько фыркнула в трубку, но мягкая, счастливая улыбка так и не исчезла с моих губ, окончательно стирая остатки ночной тревоги. Следующие полчаса пролетели совершенно незаметно, растворившись в бесконечной череде наших привычных, беззлобных препирательств. Мы с Каспианом, словно маленькие, упрямые близнецы, которые никак не могут поделить любимую игрушку, то и дело пытались подколоть друг друга буквально на каждом слове. Стоило ему вставить очередную едкую шпильку, как я тут же, не задумываясь, возвращала её обратно с тройным процентом, и этот круговорот семейного юмора затягивал нас всё глубже. Периодически трубка буквально выскальзывала из моих рук и перекочевывала к подруге. Несмотря на то что в нашем нынешнем времени еще даже в помине не существовало такого удобного понятия, как видеозвонки, и она никогда вживую не видела моих близких, она умудрялась поддерживать с ними невероятно теплые, почти родственные отношения. Она легко находила общий язык и с вечно вставляющим свои пять копеек Каспианом, и с папой, и, конечно же, с мамой, очаровывая их своей калифорнийской непосредственностью прямо через тысячи миль телефонных проводов. Душевный разговор подошел к своему логическому и куда более опасному финалу в тот момент, когда к аппарату вернулась Вивиан. Мама вместе с задорно поддакивающим на заднем плане Каспианом — разумеется, делавшим это намеренно, исключительно ради забавы, — принялась мягко, но настойчиво расспрашивать меня о подробностях прошедшей ночной смены. А если говорить точнее, то о кое-ком конкретном, кто, к моему огромному, как теперь выясняется, несчастью, повстречался мне в стенах больницы. Сьерра, которая к этому времени уже переложила ужин на тарелки, устроилась прямо на стуле рядом со мной и с особым, заразительным аппетитом поглощала еду, на этих словах мгновенно замерла. Она застыла с вилкой в руке и уставилась на меня во все глаза, словно баран на новые ворота или преданный щенок, ожидающий команду от мамы. Днем ей так и не удалось выведать у меня ни одной сочной детали, и сейчас в её взгляде читалась отчаянная, фанатская надежда на то, что перед родителями я буду более откровенна. Её безумно интересовало буквально всё: «Как же Майкл пахнет?», «Есть ли у него на лице или шее родинки?», «Действительно ли у него пухлые губы?» и, что самое абсурдное, «Правда ли, что у него такие большие, сильные и мужественные ладони?». Последнее девушка вычитала в каких-то сомнительных, идиотских газетах. Идиотских — именно потому, что ну какой нормальный человек в здравом уме станет всерьез выпускать целые статьи и обсуждать на страницах прессы, насколько у мужчины «крепкие, жилистые и мужественные руки»? Пиздец. Других слов у меня для этого сумасшествия просто не находилось. Днем, еще до того, как мне наконец-то посчастливилось оказаться в блаженном плену собственной постели, сморенной и истощенной до крайности, мне пришлось пережить настоящую ментальную осаду. Моя усталость была двоякой: тяжелый эмоциональный груз прошедшей смены переплелся с колоссальной физической вымотанностью, но для Сьерры это, кажется, не являлось весомым аргументом. Кто бы, собственно, сомневался. После своего громогласного и пафосного заявления о том, что она обязана «все исправить» и немедленно привить мне искреннюю любовь к культу поп-короля, подруга развила поистине пугающую бурную деятельность. Она всерьез вознамерилась усмирить мой скептицизм и была полна решимости силком утащить меня к себе домой. А там, как я успела мимоходом понять из ее сбивчивых, восторженных речей, этого самого творчества Джексона было хоть отбавляй. Сьерри годами, с какой-то фанатичной, ювелирной тщательностью коллекционировала виниловые пластинки, редкие кассеты, глянцевые журналы и целые громоздкие альбомы с газетными вырезками, посвященными ее кумиру. Попасть туда в моем состоянии означало добровольно сдаться в музыкальное рабство без права на амнистию. От этой незавидной, поистине катастрофической участи меня, похоже, спас сам Господь Бог. И хотя я никогда в жизни не являлась верующим человеком, не соблюдала религиозных канонов и всегда полагалась исключительно на сухие научные факты и скальпель, в тот момент мне искренне хотелось вознести небу благодарственную молитву. Спасибо ему за то, что у Сьерры все-таки сработал тумблер сострадания. Заметив мое осунувшееся, бледное лицо с темными тенями под глазами и уловив мои вялые, заторможенные движения, в каждом из которых неоновым светом сквозило лишь одно отчаянное желание: «Пожалуйста, оставьте меня в покое и просто дайте добраться до кровати», она в конечном итоге отступилась. Моя немая мольба о пощаде была услышана. Подруга сжалилась, умерила свой пыл и позволила мне доползти до подушки, решив перенести мою культурную эвакуацию на неопределенный срок. И слава богу.

***

29 января 1984 года.

Калифорния, Лос-Анджелес. Окрестности Калвер-Сити.

— Капелла, ну ты там где застряла? Всё самое интересное пропустишь! — раздался из гостиной нетерпеливый, звонкий голос подруги, перекрывая звуки телевизионной заставки. — Бегу-бегу, не нуди! — отозвалась я, на ходу щелкая выключателем и погружая просторную кухню в приятный, мягкий полумрак. Схватив свободной рукой огромный, глубокий тазик, до самых краев наполненный еще горячим, одуряюще пахнущим соленым попкорном, я поудобнее перехватила другой рукой большую пушистую подушку. С этим нехитрым стратегическим запасом я направилась в сторону уютно освещенной гостиной, откуда уже вовсю доносился характерный белый шум работающего экрана и требовательные вздохи распластавшейся на мягком диване Сьерры. Девушка, которой по графику её суматошной, непредсказуемой работы на местном телевидении Лос-Анджелеса наконец-то перепало три дня законных выходных, вела себя как полноправная хозяйка положения. Впрочем, так бывало всегда. Если у нас двоих волшебным образом выдавались свободные минуты, Сьерра неизменно оставалась у меня на ночь, спасая меня от подступающего одиночества. А на следующий день, едва разлепив веки, мы без долгих раздумий единогласно решили, что подруга задержится у меня еще на какое-то время — благо, её руководству на ТВ не было до неё дела до вторника. Наше ленивое воскресное утро началось непривычно рано. Еще на рассвете, когда окутанный прохладным туманом город только-только начинал медленно оживать, а сонные, заспанные люди нехотя выходили из своих аккуратных домов, мы уже вовсю бодрствовали. Глядя на этих редких прохожих из окна, я невольно сочувствовала им — видимо, это были те самые несчастливчики, которым приходилось трудиться в воскресенье. Мы же со Сьеррой, ведомые жаждой утренней свежести и желанием сбежать подальше от душных мыслей, прыгнули в ее аккуратную легковушку и покинули пределы Калвер-Сити. Нашей целью стал живописный и уединенный пляж Эль-Матадор, спрятавшийся чуть дальше по побережью Малибу. Сьерра, как истинный телевизионщик, знала все самые эстетичные локации штата. Дорога пролетела незаметно под громкий, качающий ритм из радиоприемника, и уже через час мы парковались у песчаного обрыва. Воздух там был совершенно особенным — соленым, резким, пропитанным прохладой бьющихся о скалы океанских волн. Вплоть до вечера мы пробыли там в абсолютном, чистом блаженстве. Сьерра, уставшая от бесконечных кастингов, капризных актеров и капризов режиссеров, наконец-то выключила свой рабочий режим «продюсер-тиран». А я смогла полностью выкинуть из головы переживания. Мы медленно бродили вдоль кромки воды, позволяя холодной пене ласкать щиколотки, забирались в прохладные скалистые гроты и без умолку болтали обо всем на свете. Сьерра травила смешные байки со съемочной площадки, заставляя меня хохотать до колик в животе. Позже, расстелив прямо на золотистом песке огромный плед, мы лениво подставляли лица теплому калифорнийскому солнцу, являя кожу мягкому морскому бризу. Это был тот самый редкий, бесценный глоток нормальной, размеренной жизни, который дарил колоссальный заряд сил и заставлял меня чувствовать себя по-настоящему живой. Вернувшись домой ближе к четырем часам дня, уставшие, но по-настоящему счастливые, мы тут же окунулись в предвкушение ленивого домашнего вечера. Наспех смыв с себя под прохладными струями душа остатки морской соли и налипший золотистый песок, я переоделась в чистую, пахнущую кондиционером домашнюю одежду. Мы со Сьеррой, словно перед подготовкой к серьезной осаде, принялись суетливо обустраивать наше уютное гнездо в гостиной: притащили из спальни тяжелые, невесомо-пушистые шерстяные покрывала, вооружились горой всевозможных сладостей, карамельных батончиков и заварили по большой кружке ароматного чая. План на вечер был предельно прост и идеален — утонуть в подушках и не думать абсолютно ни о чем, кроме мерцающего экрана. Но планам, как это обычно и бывает в жизни практикующего реаниматолога, не суждено было сбыться так просто. До того как я успела перешагнуть порог гостиной, откуда меня уже, наверное, в третий раз подряд нетерпеливо вызывала Сьерра, громко кричащая что-то о том, что экранное время идет и она принципиально не станет пересказывать мне всю суть завязки сюжета, меня заставил замереть на месте резкий, оглушительный звук. По дому эхом разнесся телефонный звонок. В его требовательной, дребезжащей трели мне мгновенно почудился недобрый знак. Врачебная интуиция, обостренная до предела годами работы, глухо заворочалась внутри, подсказывая: спокойный вечер официально подошел к концу. Тяжело вздохнув, я развернулась у самого входа в комнату, сделала пару шагов назад к кухонному столу и перехватила увесистую трубку. Остановившись прямо в дверном проеме, так и не дойдя до манящего дивана, я прижала пластиковый аппарат к уху. Сьерра, до этого вальяжно и расслабленно лежавшая на животе, забавно свесив босые ноги к полу, мгновенно уловила перемену в моей осанке. Она тут же привстала, опираясь на локти, и вполоборота повернулась ко мне, устремив на меня пронзительный, изучающий и крайне вопросительный взгляд своих серо-голубых глаз. Экран телевизора продолжал что-то вещать, но в самой комнате повисла звенящая тишина. Я лишь качнула головой и шепнула подруге одними губами короткое: «Потом», прежде чем на том конце провода, пробившись сквозь щелчок соединения, раздался знакомый, глубокий мужской голос. — Капелла, привет. Извини, что дергаю в твое личное время, — без лишних церемоний, но как-то непривычно порывисто и глухо начал Маркус. Его интонации мгновенно выдали то, что он так тщательно пытался скрыть за дежурным приветствием: в приемном покое определенно происходило что-то из ряда вон выходящее, ломающее привычный больничный ритм. — Маркус, привет, — я вздохнула, стараясь говорить мягко, но скрыть легкую досаду мне не удалось. — Что случилось? Я недовольно покосилась на наручные часы, выразительно постукивая подушечкой пальца по стеклу циферблата. До моей официальной ночной смены оставалось еще целых пять часов — огромный пласт неприкосновенного личного времени, который я мысленно уже расписала между теплым пледом, горой вредной еды и фильмом в компании Сьерры. — Планы меняются. Срочно, — выдохнул Лоуренс, и я буквально кожей почувствовала, как он там, на другом конце провода, нервно трет переносицу. — Бросай всё, Капелла, и езжай в клинику прямо сейчас. Постарайся уложиться в полчаса. Извини, что порчу тебе вечер, но дело действительно дрянь. Я лишь скептически приподняла одну бровь, и в моем голосе прорезались привычные холодные, язвительные нотки. Бежать по первому щелчку пальцев, даже если этот щелчок исходил от хорошего коллеги, было не в моих правилах. — Маркус, при всем уважении, ты ничего не перепутал? — ровно, с легким налетом иронии отозвалась я, поудобнее перехватывая трубку. — В приемном покое сейчас дежурит целая дневная бригада дипломированных специалистов. Если на Лос-Анджелес не упал метеорит и к нам не везут три десятка пострадавших от массового пожара, я не вижу ни одной логической причины нарушать мой регламент отдыха. Объясни внятно, с какой стати я должна работать сверхурочно? В трубке послышался глубокий, тяжелый вздох Лоуренса, а на заднем плане донесся типичный больничный фон: отдаленный писк кардиомониторов, шуршание каталок и приглушенный гул голосов. Маркус всегда отличался абсолютным, почти железобетонным хладнокровием, но сейчас в его интонациях сквозило странное, липкое напряжение. — Никакой катастрофы нет, Капелла, — Маркус почти перешел на полушепот, словно всерьез опасался, что его могут подслушать. — Но ситуация… максимально деликатная. И она не терпит ни минуты отлагательств. Дело не в загруженности покоя и уж точно не в нехватке рук. Дело в конкретном пациенте. Я нахмурилась, мысленно перебирая тяжелых больных за последние дни, но в голове не сразу сложился нужный пазл. После безумной ночи мысли ворочались неохотно. В нашей клинике богатые капризные клиенты не были редкостью. — И что с ним? — холодно поинтересовалась я, возвращая голосу профессиональную дистанцию. — Начались ранние осложнения? Гемодинамика нестабильна? Пошел ожоговый шок или отек легких? Маркус, не тяни резину, если человеку нужна экстренная реанимационная помощь, почему дневной хирург еще не на месте? — С его показателями всё в норме, Блэк. Физически он стабилен, насколько это вообще возможно после пережитого, — выдохнул Лоуренс. В его голосе прорезалась какая-то обреченная, глухая покорность перед обстоятельствами. — Дело в другом. Он пришел в себя окончательно. В полном сознании. Дневная смена делает всё по протоколу, перевязки и терапия идут по плану, но… он устроил нам настоящую проблему. Он требует тебя, понимаешь? Я приподняла брови, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на капризы очередного высокопоставленного эгоиста. Мои глаза недовольно сузились. — В каком смысле «требует меня»? — процедила я, теряя остатки терпения. — Причем здесь вообще я? Я реаниматолог, а не личная нянька для капризных богатеев, потерявших связь с реальностью. Пусть дневная смена занимается своими прямыми обязанностями и учится ставить людей на место. Кто он вообще такой, чтобы вызывать меня посреди моего законного отдыха? В трубке снова повисла тяжелая, густая пауза, от которой воздух в моей уютной гостиной, казалось, стал на несколько градусов холоднее. Я слышала лишь прерывистое дыхание хирурга на том конце провода, и до меня наконец-то начало доходить, почему Лоуренс говорит об этом почти шепотом. Напряжение в проводах сгустилось до предела. — Капелла, это Майкл, — тихо, но чертовски отчетливо произнес Маркус. Я замерла. В голове мгновенно выстроилась четкая логическая цепочка, возвращая меня к событиям ночной смены, стерильным бинтам и человеку, чье имя сейчас было у всех на устах. — Майкл Джексон, — повторил Маркус, понимая мою паузу. — Менеджеры пытались с ним поговорить, я сам заходил к нему, но он никого не хочет слушать. Дневной врач пытался скорректировать назначения, но Майкл просто прервал его. Он прямо заявил, что не намерен обсуждать свое лечение ни с кем другим. Маркус выдержал секундную паузу, и его следующий шепот прозвучал максимально веско, заставляя меня мгновенно собраться: — Он сказал: «Я хочу её».

***

Я хочу её. Прислонившись лбом к прохладному, покрытому едва заметной дорожной пылью стеклу автомобиля, я шумно выдохнула. Салон Сьерриной легковушки казался тесным, а воздух в нем — густым и перенасыщенным эмоциями, которые волнами исходили от моей подруги. Я с силой стиснула в ладонях прочную ткань сумки, лежащей у меня на коленях, словно этот жест мог вернуть мне привычную внутреннюю опору, которая пошатнулась после звонка Лоуренса. Сьерра, чьи руки уверенно вели машину по заполненным воскресным трафиком улицам Калвер-Сити, кинула на меня очередной мимолетный взгляд. За те несколько минут, что мы провели в дороге, она делала это, казалось, каждую миллисекунду. Её так откровенно распирало от бурлящего внутри восторга, что только после моего пятого, уже откровенно ледяного замечания она перестала так активно и нервно ерзать на водительском сиденье. До этого она была готова вот-вот свалиться если не на меня, то, что еще хуже, лицом прямо на приборную панель от избытка чувств. Краткое молчание, подарившее мне всего несколько драгоценных секунд покоя и времени на то, чтобы сделать полноценный, глубокий вдох и выдох, бесцеремонно оказалось прервано. Не в силах держать рот на замке, Сьерра снова пошла в атаку — опять же, уже в который раз за эти несчастные мили, которые мне, в свою очередь, показались целой бесконечной вечностью. — Я просто… боже, Элла, я до сих пор не могу поверить, что он действительно сказал это! — Сьерра импульсивно завертела головой, едва не упуская из виду идущий впереди пикап. — О боги мои, золотые котята, кошечки, божечки! Ты вообще своей умной головой понимаешь, что сейчас произошло? Сам Майкл Джексон… Господи, он сказал: «Я хочу её»! Он действительно произнес это, Капелла! Я сейчас своими собственными руками везу тебя в больницу просто потому, что Майкл Джексон хочет видеть именно тебя! Элла, «я хочу её» — он правда так и сказал! Он ждет тебя прямо сейчас. Блять, да это же до безумия горячо! Это звучит так дьявольски сексуально, что у меня мурашки по коже! Я тяжело, с отчетливым раздражением отпрянула от окна. Терпеть этот фанатский экстаз, смешанный с продюсерской экспрессией, у меня не было ни малейшего желания. Подавшись вперед, я перехватила подбородок подруги тонкими пальцами и с силой, одним резким движением дернула его, заставляя Сьерру развернуть голову лицом строго к лобовому стеклу. Девушка от такой фамильярности лишь недовольно надула губы, став похожей на обиженного ребенка. Действительно, малое дитя, ей-богу. Взрослая девушка, кастинг-директор, а ведет себя как школьница, впервые увидевшая плакат кумира. — Прошу тебя, Сьерра, смотри на дорогу, — с предупреждающим нажимом процедила я, не убирая руки еще секунду, чтобы зафиксировать её внимание на асфальте. — Молча. Подруга послушно уставилась вперед, стараясь больше не поворачиваться ко мне, но её так просто было не заткнуть. Она тут же снова защебетала, смешно активно жестикулируя одной рукой, свободной от руля: — Нет, Элла, серьезно! Я не понимаю, совершенно не понимаю, почему ты такая деревянная? Ты что, не догоняешь? Майкл Джексон сказал: «Я хочу её»! Он… — Сьерра в очередном порыве эмоциональности попыталась снова крутануться ко мне корпусом, но я сработала на опережение. Я просто ткнула указательным пальцем ей прямо в щеку, заставляя отвернуться обратно к стеклу. Но даже это её не остановило. — Да ладно тебе, ну согласись, что это горячо! — не унималась она, прибавляя газу. — Да, боже! Ты ведь сейчас приедешь и будешь с ним говорить! Ты увидишь его так близко, Элла! Ты будешь касаться его кожи… Божечки, благослови эту девочку и её ночные смены! Я кинула на нее удивленный, предельно скептический взгляд и плотно поджала губы. Мои глаза сузились, пока я созерцала фонтан чужого безумия. В голове крутилась только одна здравая мысль: моя подруга, кажется, окончательно и бесповоротно свехнулась на почве лос-анджелесского шоу-бизнеса. Сьерра открыла рот, собираясь выдать очередную тираду про «горячего поп-короля», но тут прямо перед ними из переулка нагло вылетела серая машина. Подруга сдавленно пискнула и резко, до упора вдавила педаль тормоза. Нас слегка занесло на сухом асфальте, корпус легковушки ощутимо наклонило вперед по инерции, и я едва не приложилась о лобовое стекло, вовремя успев выставить руку. — Блять, Сьерра! — уже не скрывая ярости, оборвала её я, когда машина со скрипом замерла у стоп-линии перед внезапно загоревшимся красным сигналом. — Просто. Смотри. На. Дорогу! Сьерра, на секунду ставшая выглядеть действительно испуганной — то ли от опасного маневра, то ли от моего леденящего тона, — тут же притихла. Несколько мгновений, пока мы стояли на светофоре, в салоне царила тишина. Но стоило загореться зеленому и колесам плавно тронуться с места, как её продюсерская натура снова взяла верх. Она осторожно, вкрадчиво спросила: — Ну почему ты так раздражена? Ты расстроена? Ты зла? Ты… Не дав ей договорить и выстроить очередную глупую теорию, я прервала её тираду тяжелым, измученным вздохом. Я прикрыла глаза и запустила тонкие пальцы в рассыпавшиеся по плечам густые, смоляные кудрявые волосы, массируя виски. — Да, Сьерра, я раздражена, — прямо отчеканила я, — и у меня есть на это все основания. Кем бы этот человек ни был — хоть гребаным супергероем из комиксов, хоть бездомным с окраины, хоть тем же самым Майклом Джексоном, — все они в стенах клиники должны оставаться в первую очередь людьми. Пациентами. А не наглыми, своенравными эгоистами, которые почему-то вдруг решили, что могут просто так, по щелчку пальцев отказываться от специализированной помощи дежурных врачей. Без которой он, к слову, очень быстро и гарантированно отправится на тот свет от банального сепсиса. Я коротко, зло усмехнулась, глядя на то, как Сьерра недовольно сужает глаза от моей черствости. — И ладно бы он просто капризничал, — с нажимом продолжила я, складывая руки на груди. — Но он начинает просто требовать кого-то. Требовать конкретного врача. Требовать. Я что, по-твоему, врач по вызову, чтобы меня вызывали в мое нерабочее время ради удовлетворения чьих-то персональных запросов? Сьерра сначала молчала, крепче перехватывая руль и переваривая мою гневную отповедь. Однако через пару секунд на её губах против воли начала расползаться хитрая улыбка. Она чуть склонила голову набок, косясь на меня, и протянула своим самым ехидным тоном: — Ну… может, конечно, и не врач по вызову, но… Я не дала ей закончить. Повернувшись, я резко уткнула два пальца прямо ей в лоб, с силой отталкивая её голову обратно к водительскому окну, и холодно оборвала: — Заткнись, Сьерра. За руль держись.

***

Я решительным шагом направилась к раздвижным стеклянным дверям клиники. Знакомый, до боли родной запах стерильности, смешанный со слабым шлейфом свежего кофе из автомата, мгновенно окутал меня, едва я переступила порог. Прохладный воздух центрального холла приятно остудил разгоряченное после спора лицо. На стойке регистрации, как и всегда в это время, царила непотопляемая миссис Хаггард. Стоило мне приблизиться, как пожилая женщина оторвала взгляд от монитора и удивленно вскинула густые, подкрашенные карандашом брови. — Здравствуй, дорогая! — искренне изумилась она, поправляя съехавшие на кончик носа очки в роговой оправе. — Рано ты сегодня, Капелла… Твоя смена ведь только через несколько часов, разве нет? Потеряла счет дням в свои редкие выходные? — Здравствуйте, миссис Хаггард, — я вежливо кивнула, стараясь сохранить на лице маску абсолютного спокойствия и приветливости, хотя внутренне вся горела от нетерпения и раздражения. — Нет, с часами всё в порядке. Просто возникли некоторые… рабочие нюансы. Стоило мне произнести это, как глаза миссис Хаггард заблестели тем самым опасным огоньком, который предвещал долгую, непрерывную тираду. Эта женщина была местной легендой: она умудрялась щебетать обо всем на свете с каждым встречным, но по какой-то неведомой мне причине именно со мной она делилась исключительно подробностями жизни своего законного супруга. Причем делилась абсолютно всем — начиная от его кулинарных неудач и заканчивая такими интимными медицинскими деталями, о которых, пожалуй, не следовало бы знать вообще никому, а уж тем более реаниматологу дежурной смены. — Ох, нюансы, понимаешь ли! А вот у моего Артура, представь себе, опять обострилось это жуткое воспаление! — тут же заговорщицки зашептала она, подаваясь вперед через стойку и активно жестикулируя пухлыми руками. — Я ему говорю: «Артур, не смей есть ту остроту на ночь!», а он ни в какую! В итоге всю ночь не спали, бедный так мучился, там припухлость образовалась прямо возле… Я почувствовала, как у меня начинает дергаться веко. Собрав в кулак всю свою железную волю и заставив губы растянуться в дежурной, предельно вежливой улыбке, я мягко, но настойчиво перебила словоохотливую регистраторшу: — Миссис Хаггард, я бы с огромным удовольствием и во всех терапевтических подробностях послушала про воспаление вашего мужа, но, к сожалению… Договорить мне не удалось. Неожиданно на мои напряженные плечи легли широкие, ощутимо теплые мужские ладони. От неожиданности я едва заметно вздрогнула, но, обернувшись через плечо, мгновенно столкнулась взглядом с усталыми, но внимательными глазами Маркуса. — Извините, миссис Хаггард, вынужден прервать вашу беседу. У нас срочное дело в отделении, — спокойно, но с той самой интонацией, которая не терпит возражений, произнес Маркус. Он аккуратно, но уверенно перехватил меня за локоть и буквально оттащил от стойки регистрации, увлекая за собой вглубь коридора, подальше от разочарованно вздохнувшей женщины. Оказавшись вне зоны досягаемости чужих ушей, я позволила себе на секунду расслабиться и облегченно, шумно выдохнула. Опека Лоуренса сейчас была как нельзя кстати. Однако минутная слабость мгновенно прошла, стоило мне подстроиться под его стремительный, размашистый шаг. Наша маленькая процессия быстро продвигалась по белому коридору, и я, слегка повернув голову в его сторону, язвительно зашипела, понизив голос до опасного полушепота: — Какого черта здесь происходит, Лоуренс? Что вообще значит фраза «он требует тебя»? Ваша хваленая больничная конспирация и хладнокровие, о которых так отзываются, что — не могут самостоятельно разобраться с нелепыми прихотями одного-единственного пациента? Вы разучились читать инструкции и ставить людей на место без моего личного присутствия? Маркус не сбавил стремительного, широкого шага и даже не повернул головы в мою сторону, продолжая упорно смотреть строго перед собой. Его челюсть была так сильно сжата, что на скулах отчетливо проступали жесткие желваки. По тому, как напряглись его плечи под тонкой тканью медицинской формы, я поняла: ситуация злила и выбивала его из колеи ничуть не меньше, чем меня. — Я сам толком ничего не знаю, Блэк, — глухо и отрывисто бросил он, увлекая меня за собой мимо дверей, за которыми тянулся привычный, размеренный ритм больничной жизни. — Извини, если моя «конспирация» тебя задела, но поверь, сегодня на уши поставлена вся администрация клиники, включая совет директоров. И никто из них, черт возьми, не понимает, что делать. Он замолчал на секунду, сворачивая в более тихий, изолированный коридор, где у дверей уже дежурили пара крепких мужчин в строгих темных костюмах — личная охрана нашего звездного пациента. Маркус глубоко вздохнул, наконец сбавил темп и, чуть наклонившись ко мне, заговорил тише, сжато и быстро проясняя картину: — Всё началось примерно полтора часа назад. Он пришел в себя. Не так, как ночью — без сопора, без бреда и остаточного действия седативных. Открыл глаза, абсолютно осмысленно осмотрелся. Аппараты зафиксировали полную стабилизацию показателей. Дневной реаниматолог, как и положено по протоколу, сразу же вызвал его личного менеджера и юриста, которые дежурили внизу, чтобы те зафиксировали улучшение состояния. Ну и, разумеется, в палату сразу вошла дежурная стерильная бригада, чтобы провести плановый осмотр, оценить состояние ожоговых поверхностей и заменить повязки. Он чуть сбавил шаг, когда мы подошли ближе к палатам, и заговорил тише, быстро вводя меня в курс дела: — И вот тут, Блэк, система дала сбой, — Маркус наконец бросил на меня быстрый взгляд, продолжая упрямо шагать вперед. — Как только дневной хирург приблизился к его кровати, Майкл его просто затормозил. Сказал сразу: «Мне нужна та девушка». Я нахмурилась. С чего бы пациенту, который ночью едва балансировал между жизнью и смертью, сразу после возвращения в сознание требовать меня? — Менеджер там вокруг него сразу прыгать начал, — хмуро усмехнулся Маркус, игнорируя мое молчание. — Стал расспрашивать, какая именно девушка ему нужна, ассистентка или кто-то из семьи. Предлагал сейчас же её привезти. Дневной врач тоже попытался вставить свои пять копеек, мол, мистер Джексон, вам нужен покой, перевязки не ждут. Но он их даже слушать не стал. Просто отвернулся к стене и сказал, что никого из них к себе не подпустит. Мы как раз свернули в нужное крыло и подошли почти к самому концу коридора. Около палаты действительно было непривычно людно: дневной врач стоял с совершенно растерянным видом, а рядом на нервах мерил шагами коридор мужчина в дорогом, но изрядно помятом костюме. — В итоге они прибежали за мной, — закончил Маркус, останавливаясь в паре метров от этой суетливой компании и переводя на меня прямой, серьезный взгляд. — Я зашел к нему сам. Попытался объяснить, что стерильность швов и противоожоговая терапия — это не те вещи, с которыми можно спорить, и если пойдет инфекция, будет хреново. А он смотрит на меня трезвым, ясным взглядом и говорит, что дневную смену близко не подпустит. Я спросил прямо: кто конкретно тебе нужен? Маркус выдержал короткую паузу. Он устало потер переносицу, словно до сих пор пытался переварить абсурдность того разговора у постели больного, и шумно, рвано выдохнул. Весь его вид выражал крайнюю степень утомления от столкновения с упрямством мировой величины, которое никак не вписывалось в жесткие рамки медицинской инструкции. Воздух между нами, казалось, стал еще более плотным и осязаемым, пока я ждала его ответа. — Он ведь не знает твоего имени, Блэк, — тише добавил Лоуренс, внимательно всматриваясь в мое лицо. — Но он прекрасно запомнил твой голос. Запомнил, как ты отдавала команды реанимационной бригаде, пока он был на грани, и как успокаивала его перед тем, как подействовал наркоз. Поэтому, когда я потребовал конкретики, он просто отчеканил: «Я хочу её». Коротко усмехнувшись, я мазнула быстрым, безразличным взглядом по компании, образовавшейся возле дверей палаты. Все они — и растерянный хирург, и взвинченный до предела менеджер — уже вовсю смотрели на меня в ответ, словно я была каким-то диковинным спасительным артефактом, способным мгновенно разрешить этот нелепый кризис. Не имея ни малейшего желания играть в глупые, никому не нужные гляделки и тратить на это остатки терпения, я демонстративно отвела взгляд в сторону. Как раз в этот момент с той же стороны коридора показалась уже знакомая мне высокая фигура. Билл, облаченный в мягкий светлый пуловер, выглядел уставшим и непривычно собранным. Стоило его взгляду наткнуться на меня, стоящую рядом с напряженным, как натянутая струна, Лоуренсом, он неожиданно и понимающе кивнул, признавая мое присутствие. Тяжело, с глубоким вздохом я снова перевела взор на Маркуса, скрестив руки на груди и всем своим видом демонстрируя крайний скептицизм по поводу происходящего. — И что мне теперь — бежать туда сломя голову прямо в этом виде, даже не переодевшись в стерильное? — в моем голосе прорезалась привычная, острая ирония. Я коротко усмехнулась, качнув головой. — Скажи мне, Маркус, мы теперь каждый раз будем так развлекаться? Стоит нашей главной мировой звезде капризно надуть губы и потребовать что-то конкретно от меня, я должна буду бросать всё и лететь по первому щелчку? Даже если это мои законные, честно заработанные выходные, и даже если в этот момент я буду находиться вообще в другом штате? У нас клиника или бюро индивидуальных услуг для капризных знаменитостей? Лоуренс, вопреки моим ожиданиям, на эту тираду ни разу не усмехнулся и даже не попытался сгладить углы привычной дружеской улыбкой. На его лице, суровом и застывшем, не дрогнул вообще ни один мускул. Он остался абсолютно серьезен, лишь сильнее завязав узел напряжения между нами своим тяжелым, прямым взглядом. — Сначала давай зайдем, — глухо и веско оборвал он, проигнорировав мой сарказм. — Посмотрим, чего именно он от тебя требует. И сможет ли он вообще требовать что-то дальше, когда увидит тебя. Я еще несколько секунд молча смотрела на такого же молчавшего коллегу, сканируя его непреклонное выражение лица. Поняв, что спорить сейчас бесполезно и Лоуренс не отступит, пока я не перешагну порог этой злополучной палаты, я просто обошла его, направляясь в сторону ординаторской и кабинетов персонала. Уже на ходу, даже не оборачиваясь, я бросила через плечо четким, ледяным тоном, который эхом разнесся по притихшему коридору: — Передайте его высочеству, что в стенах этой больницы правит бал строгая медицинская форма, а не личные прихоти. Мне нужно хотя бы переодеться, чтобы соответствовать статусу его персонального спасителя. Пусть ждет. Определенно, этот человек умудрился стать мне глубоко неприятен, еще даже толком не придя в себя.