Полëт.

Утреннее солнце Техаса безжалостно пробивалось сквозь пыльные жалюзи, заливая однушку на четвертом этаже плотным, раскаленным светом. Дженна медленно открыла глаза, возвращаясь в реальность из глубокого, тяжелого сна без сновидений. Первое, что она почувствовала, это мерное, успокаивающее тепло чужого тела под своей щекой. Она спала на груди Эммы, свернувшись калачиком, словно пыталась спрятаться от всего остального мира. Сама Эмма спала абсолютно безмятежно, вольготно развалившись посреди дивана: её руки и ноги были раскинуты в стороны, клетчатая рубашка замялась, а короткие шатенистые волосы растрепались по подушке. Она дышала глубоко и ровно, полностью погруженная в сон после изнурительной ночной смены. В следующую секунду в сознании Дженны яркой, ослепительной вспышкой воскрес момент их засыпания. Перед глазами с пугающей четкостью возник предрассветный полумрак комнаты, тонкие пальцы Эммы на её затылке и тот самый поцелуй, медленный, до боли нежный, лишенный всякой похоти. Этот образ ударил по её рецепторам сильнее, чем любая «Невесомость» Ксавьера. Внутри Дженны мгновенно взвилась паническая, леденящая волна животного страха. Она резко, судорожно рванулась вверх, практически соскочив с дивана на прохладный пол. От этого внезапного толчка Эмма на секунду нахмурилась во сне, недовольно заворочалась, перевернувшись на бок, но так и не проснулась, увязая в тяжелой усталости. Дженна замерла посреди комнаты, тяжело и прерывисто дыша. Сердце колотилось в груди как безумное, отдаваясь глухим, рваным стуком в ушах. Ей стало по-настоящему, до дрожи в коленях страшно. Весь её многолетний опыт идеальной пригородной девочки, привыкшей следовать четким, стерильным инструкциям родителей, сейчас буквально кричал от ужаса. Дженна Ортега никогда, ни разу в жизни не позволяла себе ничего подобного. Тогда, в изолированном туалете «Полёта», это можно было легко списать на сумасшедшее действие нелегального химического состава Ксавьера, на зашкаливающий адреналин и обостренную сверхчувствительность. Там её телом управляла биология. Но сегодня ночью… сегодня ночью они обе были абсолютно трезвыми. Химия выветрилась, оставив их один на один с реальностью, и этот поцелуй был осознанным, искренним шагом в бездну. Внутренний мир отличницы погрузился в катастрофическое, удушающее замешательство. В голове лихорадочно крутились строгие, забитые с детства догмы: «Сначала учеба, карьера, медали, а думать о любви будешь потом». Дженна обхватила себя руками за плечи, чувствуя, как свободная серая футболка Эммы, в которую она была одета, жжет её кожу. Кожа всё еще помнила прикосновение горячих пальцев шатенки. «Что я делаю? Кто я теперь? — панически думала Дженна, растерянно глядя на спящую Эмму. — Я сбежала из дома, обманываю родителей, храню в рюкзаке у порога почти триста тысяч криминального кэша, меня признали люди самого Пилота… а теперь еще и это? Я перешла черту, откуда уже нет возврата». Этот контраст между её лавандовой, правильной комнатой и грязной, но такой манящей однушкой дилера пугал её до дрожи. Она боялась собственной уязвимости перед Эммой. Боялась того, как сильно эта девчонка в клетчатой рубашке подчинила себе все её мысли и чувства, заставив забыть о прошлом за какие-то считанные дни. Дженна сделала несколько шагов назад, упираясь спиной в прохладную стену, и зажмурилась, пытаясь унять внутренний шторм и вернуть себе леденящую маску хладнокровного Счётчика Китаны. Но нежность того предрассветного поцелуя продолжала гореть на её губах, намертво связывая её с этой опасной, неидеальной техасской ночью. Дженна сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь силой затолкнуть панику поглубже в грудную клетку. Стены обшарпанной однушки на четвертом этаже, казалось, начали медленно сжиматься вокруг неё. Внутренний маятник метался между диким, непреодолимым желанием остаться рядом с этой девчонкой и животным, первобытным страхом перед полной неизвестностью. Она ведь действительно ничего о ней не знала. Кто такая Эмма Майерс, когда на ней нет клетчатой рубашки и ледяного взгляда? Где её дом? Жива ли её семья? Пытаясь заземлиться и найти хоть какую-то опору, Дженна приняла решение уйти на кухню. Ей отчаянно нужно было занять чем-то руки, заварить крепкий черный кофе, вдохнуть знакомый аромат и просто дождаться, пока Эмма проснется сама. Тогда, при дневном свете, они смогут поговорить трезво. Но стоило Дженне сделать первый шаг в сторону кухонной зоны, как липкий, расползающийся под кожей страх нашептал ей другое решение. Рациональный, въедливый мозг отличницы требовал фактов. Ей нужны были ответы прямо сейчас, до того, как шатенка разомкнет веки. Страх и замешательство заставили её решиться на безумный шаг: Дженна мысленно приказала себе незаметно порыться в личных вещах Эммы, заглянуть в прикроватную тумбочку или шкаф, чтобы найти хоть какую-то зацепку, старое фото или документы, способные сорвать эту пугающую маску неизвестности. Она развернулась, собираясь на цыпочках подойти к тумбочке у края дивана, но перед этим инстинктивно бросила взгляд на место, где только что спала Эмма. И всё внутри Дженны с грохотом оборвалось. Капкан захлопнулся. Эмма уже не спала. Она сидела прямо по центру дивана, вольготно подогнув под себя одну ногу. Плед сполз к её бедрам, обнажая помятую чёрную футболку, а растрепанные шатенистые волосы хаотичным облаком падали на плечи. Две передние пряди, которые Дженна так бережно высвободила вчера, слегка закрывали лицо. В абсолютной тишине комнаты Эмма сосредоточенно, с предельно серьезным и непроницаемым лицом что-то быстро, лихорадочно печатала в своем старом смартфоне. Сенсорный экран тускло подсвечивал её бледную кожу и огромные, потемневшие от напряжения зрачки. Она была настолько погружена в этот процесс, что даже не подняла головы, когда Дженна замерла посреди гостиной. Дикий, парализующий испуг сковал Дженну. Цветные пятна поплыли перед глазами, а футболка Эммы, в которую она была одета, показалась раскаленным железом. Ей почудилось, что Эмма поймала её мысли, прочитала это позорное усмотрение совершить обыск. Пытаясь скрыть свою панику и выровнять сорванное дыхание, Дженна сделала шаг вперед и спросила, слишком быстро, почти сорвавшись на нервный писк: — Эмма… Что… что ты делаешь? С кем ты переписываешься? Звук её голоса заставил Эмму на секунду замереть. Её пальцы застыли над экраном. Она медленно, плавно подняла свои пронзительные голубые глаза, и в этом взгляде на долю секунды промелькнуло что-то странное, жесткое и закрытое, то, чего Дженна еще никогда в ней не видела. Но уже в следующее мгновение Эмма привычным, ленивым движением заблокировала телефон, погружая дисплей в черноту, и небрежно отбросила гаджет на журнальный столик, прямо к пачкам вчерашнего заработанного кэша. На её губах появилась бледная, холодноватая и совершенно нечитаемая ухмылка уличной оторвы. Она просто отмахнулась, переводя тему. — Не важно, Отличница, — хриплым спросонья, равнодушным тоном отрезала Эмма, потягиваясь всем телом так, что хрустнули суставы. — Просто рабочие моменты по «Полёту». Ксавьер проснулся, шлёт всякую чушь. Лучше сделай кофе, босс. Внутри всё горит после этой убойной смены, мне срочно нужен допинг. Дженна стояла неподвижно, чувствуя, как внутри неё завязывается новый, еще более тугой узел подозрения и страха. Эмма врала. Мозг Счётчика моментально уловил эту фальшь в её голосе, это было не сообщение от Ксавьера. Но, сделав над собой колоссальное усилие, Дженна молча кивнула и побрела на кухню, понимая, что эта техасская утренняя тишина теперь стала хрупкой как тонкий лед, и под ней скрывались тайны, готовые в любой момент разрушить их общий полет. Дженна стояла у кухонной стойки, уставившись невидящим взглядом на капельную кофемашину, из которой с монотонным, глухим шипением струилась темная жидкость. Вся её былая собранность, хваленая выдержка Счётчика Китаны, рассыпалась в прах. Пальцы, сжимавшие ручку пустой кружки, мелко подрагивали, а в груди клокотал удушливый, липкий страх, смешанный со смущением. Каждое воспоминание о ночном поцелуе обжигало губы, а скрытность Эммы с телефоном только подливала масла в огонь, заставляя внутренний маятник метаться от подозрения к панике. Дженна отчаянно пыталась скрыть эту нервозность, выпрямив спину и затаив дыхание, но её выдавали слишком резкие, угловатые движения. Эмма, обладавшая хищной, обостренной уличной интуицией, моментально считала это напряжение. В тишине однушки раздались её тихие, бесшумные шаги по прохладному полу. Шатенка медленно подошла со спины. От неё веяло теплом постели, родным цитрусовым шампунем и едва уловимым шлейфом табака. Плавным, осторожным жестом Эмма опустила ладонь на плечо Дженны, слегка сжав пальцы. — Эй, Отличница, — тихо, со своей привычной бархатистой хрипотцой позвала она, наклонив голову к её шее. — Что с тобой? Ты какая-то деревянная с самого момента, как открыла глаза. От этого внезапного прикосновения Дженну словно ударило мощным разрядом тока. Всё её тело инстинктивно, судорожно дернулось в сторону, сбрасывая руку Эммы. Кружка в её пальцах жалобно звякнула о мраморную столешницу. Дженна резко обернулась, тяжело дыша и глядя на подругу расширенными, испуганными зрачками, в которых плясало дикое замешательство. Эмма от такой бурной, испуганной реакции на секунду буквально застыла на месте, так и оставив ладонь висеть в воздухе. Её пронзительные голубые глаза округлились. В них отразилось полное, абсолютное непонимание происходящего. Уличная оторва, всегда контролировавшая ситуацию, сейчас выглядела растерянной и даже немного задетой таким резким отторжением со стороны своей «Отличницы». — Всё… всё нормально, Эмма, — торопливо, пытаясь выровнять сорвавшийся голос, отмахнулась Дженна, делая шаг назад к плите. — Я просто… задумалась. Испугалась. Всё хорошо, правда. Эмма медленно опустила руку, парализующе долго всматриваясь в бледное лицо Дженны, словно пыталась прочесть её мысли. На её губах на секунду промелькнула тень жесткой, закрытой маски дилера Майер, но она силой подавила её. Тяжело вздохнув, шатенка вальяжно отошла к кухонному столу и с размаху опустилась на деревянный стул, закинув ногу на ногу. — Ладно, — сухо и лениво бросила она, решив не давить и дать Дженне пространство. Эмма потянулась к кружке, которую Дженна молча пододвинула к ней, сделала большой глоток обжигающего черного кофе и уверенно перевела тему, возвращая в голос привычную уличную расслабленность: — Короче, Счётчик, план на сегодня такой. В «Полёт» нам вечером идти не нужно, Ксавьер закрыл лабораторию на переучет после убойной субботы, так что касса чиста. Но… — Эмма сделала короткую паузу, сделав еще глоток и упрямо глядя в окно. — Ближе к вечеру мне нужно будет отъехать по одному делу. Одной. Это личное, не по бизнесу Ксавьера. Так что у нас выходной. Что думаешь делать? Подвезти тебя домой, в твой лавандовый замок? Тебя ведь мамочка на обед ждала, кажется. Услышав фразу про «личное дело», Дженна внутренне похолодела. Мозг отличницы моментально, с катастрофической скоростью начал накручивать всякое дерьмо. В голове диким вихрем закрутились пугающие вопросы: с кем это дело? Связано ли это с тем загадочным сообщением, которое она судорожно строчила утром, пряча экран? Может, Эмма встречается с другим дилером? Или, что еще страшнее, это как-то связано с Хантером? Подозрение и ревность обжигали изнутри, но Дженна понимала, что не имеет права устраивать сцены человеку, которого знает всего несколько дней. Чтобы не вызывать подозрений и не выдать свой пугающий внутренний шторм, она заставила свои губы растянуться в спокойной, послушной улыбке и согласно кивнула. — Да, — тихо, но твёрдо ответила Дженна, делая глоток из своего стакана. — Да, это отличная идея, Эмма. Подвези меня домой. Родители действительно с ума сойдут, если я не явлюсь к обеду после «фестиваля». Мне нужно переодеться и… побыть дома. Эмма внимательно выслушала её, и в её голубых глазах промелькнул едва заметный укол разочарования, скрытый за маской безразличия. Она лишь молча кивнула, принимая этот ответ. Мягкий, но натянутый как струна переход к сборам официально состоялся. Две девчонки сидели друг напротив друга в свободных вещах, разделенные общим столом, и предвечерняя техасская жара за окном казалась теперь ничем по сравнению с тем леденящим напряжением, которое медленно, но верно росло между ними после их безумного ночного полета. Быстро собравшись и натянув ту самую одежду, в которой они приехали, Дженна в новые плотные темно-синие джинсы и черную футболку, а Эмма в свою привычную расстегнутую клетчатую рубашку, девушки бесшумно спустились во двор. Матовый черный Dodge Challenger встретил их раскаленным от полуденного солнца кузовом. Они синхронно сели в салон, и тяжелый хлопок дверей словно запечатал внутри них то самое гнетущее, леденящее напряжение, зародившееся еще в ванной. Эмма резко крутанула ключ в зажигании, мотор отозвался глухим, хищным рыком, и машина рванула с места, устремляясь в сторону благополучного пригорода, где жила Дженна. Спустя минут пять бешеной гонки по хайвею Эмма уже максимально сильно, буквально физически ощущала это удушливое напряжение отличницы. Дженна сидела неестественно прямо, вцепившись тонкими пальцами в край кожаного сиденья, её взгляд был намертво прикован к проносящимся за окном зеркальным высоткам. Эмма, не глядя на неё и продолжая уверенно удерживать руль одной рукой, решила нарушить эту свинцовую тишину. Её голос прозвучал удивительно спокойно, но в нем сквозила скрытая, глухая тревога. Намеренно не обозначая ничего конкретного, она спросила: — Скажи… ты жалеешь о каком-то из своих решений? Дженна от неожиданности внутренне вздрогнула, но заставила себя сохранить маску хладнокровия Китаны. Она медленно повернула голову к шатенке, сглотнув вязкую слюну, и тихо переспросила: — Каких именно? Эмма опять неопределенно, словно прощупывая почву, пожала одним плечом и лениво бросила: — Да о любых. Обо всем, что случилось за последнее время. В этот миг в голове Дженны безумным калейдоскопом пронеслись все её решения за эту сумасшедшую неделю: побег из дома, первая розовая таблетка с Хантером, безумная гонка на Додже без ремней, нелегальный кэш от Ксавьера в рюкзаке, статус Счётчика криминального мира… и тот предрассветный, обжигающий своей нежностью поцелуй на диване однушки. В груди на секунду снова разлилось знакомое, мучительное тепло, смешанное с ужасом перед родительским контролем. Но, заставив себя выдохнуть, она твёрдо ответила: — Нет. Я ни о чем не жалею. Всё нормально. Эмма от этого сухого, отрепетированного ответа лишь сильнее, до побеления суставов сжала пальцами руль. Этот короткий, резкий жест выдал её внутреннее разочарование с потрохами, но она ничего не сказала, продолжая упрямо смотреть на дорогу перед собой. Дженна моментально заметила это мимолетное движение её руки, и от этого её собственное тело сковало еще большим, парализующим напряжением. Поняв, что разговор не склеился, девушки окончательно замолчали. Вся оставшаяся поездка до пригорода прошла в абсолютной, гнетущей тишине, где каждая из них была полностью заперта в лабиринте собственных, пугающих мыслей. Дженна безостановочно накручивала себя, глядя на точеный профиль Эммы и на её две передние пряди, мягко развевающиеся на ветру из приоткрытого окна. Её аналитический мозг отличницы буквально взрывался от вопросов. Кто такая на самом деле Эмма Майерс? На что она способна в этом жестоком бизнесе, если Пилот безоговорочно признал её своим первым дилером? Где её семья, почему она живет совершенно одна в этой обшарпанной однушке на четвертом этаже, и почему она так судорожно прятала экран телефона утром? Дженне было дико страшно от того, как сильно она привязалась к абсолютному незнакомцу, призраку из криминального подполья Техаса, чьё прошлое было скрыто за плотной завесой тайн «Полёта». Она боялась, что этот полет страсти может в любой момент закончиться жестким падением. А Эмма в это же время крутила руль, и внутри её уличной души бушевал не меньший, глухой шторм. Она лихорадочно думала о том, что именно она сделала не так. Что в её действиях или словах так сильно напугало эту хрупкую отличницу, заставив её судорожно дергаться от малейшего прикосновения? Эмма проклинала себя за то, что позволила себе проявить уязвимость, улыбнуться той чистой, детской улыбкой перед сном и ответить на этот нежный поцелуй. Она привыкла быть Майер, жесткой, хладнокровной, не знающей пощады. Но рядом с Дженной вся её криминальная броня осыпалась, превращая её в беззащитного подростка, и теперь этот внезапный холод со стороны напарницы ранил её сильнее, чем любые уличные разборки. Она безумно боялась, что Дженна просто испугалась её грязного мира и теперь навсегда вернется в свой стерильный пригородный замок, оставив её одну в этой неоновой темноте. Матовый купе Challenger плавно свернул на чистую, залитую солнцем улицу и замер у безупречно подстриженного газона перед домом Дженны, но двигатель продолжал глухо и угрожающе рокотать. Дженна, не в силах больше выносить эту удушливую, звенящую тишину салона, рванула ручку двери и уже хотела буквально вывалиться наружу, в спасительную прохладу тени деревьев. Но Эмма сработала на чистых уличных рефлексах. Её тонкие пальцы молниеносно, мертвой хваткой сомкнулись вокруг запястья Дженны, намертво удерживая её на пассажирском сиденье и не давая сделать даже шага наружу. Дженна резко, испуганно повернулась к ней, её дыхание перехватило, а в темных расширенных зрачках отразился чистый, первобытный страх. Она замерла, готовая защищаться, но то, что она увидела в голубых глазах Эммы, заставило её внутренний шторм споткнуться. Хватка уличной оторвы была крепкой, фиксирующей, но при этом удивительно, до боли нежной, Эмма словно физически балансировала на грани, безумно боясь причинить отличнице боль или напугать её еще сильнее. Её пронзительный взгляд был абсолютно трезвым, обнаженным и полным такой глубокой, щемящей тоски, что Дженне на секунду стало трудно дышать. — Джен… пожалуйста, — тихо, с надрывной, бархатистой хрипотцой в голосе произнесла Эмма, и её губы, которые она нервно покусывала всю дорогу, едва заметно дрогнули. — Мы можем поговорить завтра? Нормально. Обо всем, что тебя так дико тревожит с самого утра. Я не знаю, что я сделала не так, но… я обещаю тебе, что сделаю всё возможное, чтобы помочь. Просто не закрывайся от меня. Дженна смотрела на её тонкие пальцы, удерживающие её руку, чувствовала это обжигающее тепло чужой кожи, и внутри неё всё плавилось от противоречивых чувств. Поцелуй, Ксавьер, ложь, неизвестное прошлое Майер, всё это давило на неё многотонным прессом. На секунду ей безумно захотелось разрыдаться, уткнуться в клетчатую рубашку Эммы и вывалить всё своё замешательство, но выученный годами самоконтроль заставил её выстроить ледяную стену. Она силой выдавила из себя короткое, безжизненное: — Возможно. И в ту же секунду Дженна резко, импульсивным движением выхватила свое запястье из рук Эммы. Выскочив из салона Доджа, она буквально побежала по бетонной дорожке к крыльцу, не оглядываясь. Паника подгоняла её в спину. Она была в таком безумном расчете, что даже забыла закрыть за собой тяжелую дверь машины, оставив её распахнутой настежь прямо посреди тихой улицы. Эмма осталась сидеть за рулем, намертво вцепившись левой ладонью в обод руля. Она неподвижно, не мигая, смотрела Дженне вслед сквозь эту незакрытую пассажирскую дверь, и в её голубых глазах отражался крах её уличной брони. Вся её гордость дилера «Полёта» сейчас была растоптана. В голове Эммы на повторе крутился один и тот же изнуряющий вопрос: почему? Почему Дженна так себя ведет? Неужели тот предрассветный, чистый поцелуй в темноте однушки разрушил всё, что они так бережно строили эти дни? Она пыталась понять, где совершила ошибку, и этот страх потерять своего единственного Счётчика и любимого человека выжигал её изнутри сильнее любого уличного оружия. Дженна тем временем с разбегу влетела в дом, захлопнув за собой массивную дубовую дверь. Внутри царил могильный покой. На часах был полдень, но дома никого не было, родители, судя по всему, задержались на работе, и праздничный обед откладывался. Для Дженны это было благословением. Она мгновенно прижалась спиной к прохладному дереву закрытой двери, сползая по ней на пару сантиметров, и тяжело, рвано задышала, хватая ртом кондиционированный воздух холла. Каждое её сухожилие дрожало. В этой звенящей тишине пригородного холла она буквально, на физическом, ментальном уровне чувствовала через толщу дубовой двери, что Эмма там, на улице, всё еще стоит и пристально, неотрывно смотрит на окна её дома. Рев мотора Доджа не возобновлялся. Шатенка ждала. Дженна обхватила голову руками, запуская пальцы в темные растрепанные волны волос. Всё её существо было расколото надвое. У неё было время ровно до завтрашнего утра. Время, чтобы принять самое главное решение в своей новой жизни. Её аналитический мозг отличницы лихорадочно перебирал варианты, выстраивая стратегии, но логика впервые давала сбой. Что ей делать, когда Эмма приедет за ответом? Сказать ей чистую, обжигающую правду? Признаться, что она до смерти боится своей внезапной, сумасшедшей привязанности, боится того, что ничего не знает о её прошлом, о её семье, о том, какая Эмма настоящая под маской Майер? Рассказать, что поцелуй на диване напугал её своей искренностью сильнее, чем весь криминальный кэш Ксавьера? Или… или просто хладнокровно соврать? Натянуть маску Китаны, отмахнуться, сослаться на усталость после ночной смены и вернуть их отношения в строго деловое, безопасное русло, где есть только цифры, пакеты и Пилот? Ложь для неё всегда была легким щитом, но Дженна понимала: соврать Эмме после той ночи, значит навсегда разрушить то хрупкое, святое доверие, которое уличная оторва впервые в жизни отдала ей в руки. Дженна стояла в тишине пустого дома, завернутая в эти удушающие мысли, а матовый Додж за окном продолжал безмолвно хранить их общую, сладкую и пугающую тайну. Отлепившись наконец от прохладного дерева входной двери, Дженна на негнущихся, словно чужих ногах медленно поднялась по лакированной винтовой лестнице на второй этаж. Каждое движение давалось ей с трудом, тело казалось налитым свинцом от запредельного ментального напряжения. Она толкнула белую дверь и переступила порог своей лавандовой комнаты. Дженна остановилась посреди помещения и медленно, отрешенно осмотрелась по сторонам. Взгляд скользнул по пастельным, идеально выкрашенным стенам, безупречно заправленной кровати с аккуратной стопкой декоративных подушек, стерильно чистому рабочему столу и стеклянной витрине, где в идеальном порядке выстроились её золотые медали и кубки за фигурное катание. И вдруг внутри неё поднялась мощная, удушливая волна непреодолимого отвращения. Ей стало по-настоящему тошно от этого помещения. Этот рафинированный, вылизанный до блеска пригородный мирок, который родители годами выстраивали для неё как витрину, теперь казался ей тесной, безжизненной клеткой, где нечем дышать. С ужасом она поймала себя на мысли, что ей гораздо, в миллион раз приятнее находиться в той маленькой, обшарпанной однушке Эммы на четвертом этаже. Ей до дрожи в пальцах не хватало того хаоса: разбросанных на полу журналов, пепельниц, шуршащих пачек криминальных денег на журнальном столике и рок-плакатов на стенах. Там, в том неправильном беспорядке, была жизнь. Настоящая, бьющая через край, свободная жизнь, которой её лишили с самого детства. Она обессиленно рухнула на кровать, закопавшись лицом в мягкую подушку, и зажмурилась. Шёлк наволочки пах лавандой и кондиционером, и этот запах теперь казался ей фальшивым. В темноте закрытых глаз её аналитический мозг отличницы снова заработал на пределе возможностей, лихорадочно перебирая варианты грядущего разговора. Дженна начала судорожно думать: что будет, если завтра она выберет честность и скажет Эмме чистую правду? Что, если она откроется и напрямую начнет расспрашивать про скрытое прошлое Майер? Спросит, сколько ей вообще лет, где она жила до мегаполиса, где её семья и почему она осталась совершенно одна в этой вселенной? Но ответит ли Эмма? Страх ледяной иглой прошил её грудь. Шатенка ведь может просто дико разозлиться на то, что домашняя, правильная девочка без спроса лезет со своими расспросами туда, куда её вообще не просят. Вдруг Эмма сочтет это слабостью, закроется в своей ледяной броне первого дилера «Полёта» и навсегда выставит её из машины и из своей жизни? Но, с другой стороны, Дженна отчетливо понимала: соврать не получится. Эмма видит. Видит её насквозь. Эта уличная оторва моментально считывает любые, самые мимолетные изменения в её настроении, движениях и голосе. Она чувствует, когда Дженна врёт, как это было сегодня на хайвее. Ситуация казалась абсолютно тупиковой, безвыходной. Внутренний маятник Дженны разрывал её на части между страхом разоблачения и жаждой близости. Ей отчаянно, до дрожи хотелось узнать правду заранее, чтобы подготовиться, но узнать про Эмму было просто не у кого. Дженна мысленно начала перебирать в голове всех людей из их нового неонового окружения, и этот список только подтверждал её полное одиночество. Ксавьер? Он единственный, кто прошел с Эммой весь путь со школы и наверняка знает каждую деталь её жизни. Но Ксавьер, хладнокровный производитель химии, преданный только Майер. Стоит Дженне заикнуться о расспросах, и он в своей дерзкой, издевательской манере просто пошлет её нахер, еще и Эмме сдаст с потрохами. Может быть, Хантер может что-то знать? Судя по его хвастливым рассказам, он уже давно покупает дурь у Майер на холмах. Дженна горько, скептически хмыкнула в подушку. Зная Хантера, его эгоизм и поверхностность, нихрена он на самом деле не знает. Для него Эмма всегда была просто опасной девчонкой-дилером с холма, не более того. Биби? Эта синеволосая скупщица в кожаном корсете? Дженна вспомнила её жесткий, оценивающий взгляд. Биби, прожженная уличная девка, она просто поднимет Дженну на смех, посчитав её наивной дурочкой, и на этом всё закончится. Пилот? Хозяин «Полёта» точно обладает досье на каждого своего сотрудника, но Дженна даже в глаза не видела самого Пилота, его фигура оставалась для неё пугающим мифом. Круг замкнулся. Окончательно и бесповоротно. Дженна перевернулась на спину, уставившись пустым взглядом в потолок лавандовой комнаты. Осознание обожгло её изнутри: узнать скрытое прошлое Эммы было абсолютно не от кого, кроме как от неё самой. Ей придется рискнуть всем. Завтра, когда матовый Додж Challenger снова затормозит у её газона, Китане придется сбросить ледяную маску, посмотреть в пронзительные голубые глаза Майер и сделать самый честный, трезвый и пугающий шаг в своей жизни. Дженна неподвижно пролежала в кровати до самой ночи, практически полностью растворившись в удушливой тишине собственной спальни. Она вставала разве что в туалет и раз в час через силу, монотонным голосом отвечала на настойчивые вопросы обеспокоенной матери. Чтобы скрыть пугающий масштаб катастрофы, Дженне пришлось скормить ей очередную, наспех придуманную ложь, она тихо соврала, что всё в порядке, просто они с Эммой немного поссорились по дороге с фестиваля. На часах было около десяти или одиннадцати вечера, Дженна не знала точно, да ей было абсолютно все равно. Единственным облегчением стало то, что родители наконец-то выключили свет в своей спальне и легли спать, перестав изводить её одними и теми же расспросами. Вдруг идеальную, сонную тишину загородного квартала бесцеремонно разрушил тяжелый, утробный звук приближающегося автомобиля. Этот низкий, рокочущий рокот двигателя Дженна теперь узнала бы из тысячи похожих звуков. Эмма. Её матовый Додж. Выругав в мыслях все известные ей маты, Дженна резко взметнулась с постели. Сердце мгновенно пустилось вскачь, болезненно ударяя в ребра. Она подбежала к окну, осторожно отодвинула лавандовую занавеску и посмотрела вниз, во двор. Напротив дома, тускло поблескивая в свете одинокого уличного фонаря, действительно замер матовый черный Challenger. А прямо на безупречно подстриженном газоне стояла сама Эмма. В своей неизменной клетчатой рубашке, растрепанная, она забавно задрала голову вверх, растерянно блуждая взглядом по фасаду здания и отчаянно пытаясь угадать, какое именно окно принадлежит её «Отличнице». Заметив силуэт Дженны в проеме, Эмма на секунду замерла. Затем она торопливо выудила из кармана джинсов свой старый смартфон, и через секунду в руках Дженны настойчиво зажужжал её собственный выключенный до этого телефон. Экран вспыхнул, отображая короткое, заставляющее затаить дыхание сообщение. Эмма: «Может, всё-таки поговорим сейчас? И ты скажешь правду? Обещаю постараться помочь. Пожалуйста». Дженна быстро прочитала эти строчки, и всё её хваленое хладнокровие Китаны рассыпалось в прах. Она подняла взгляд на стоявшую внизу шатенку. Эмма больше не пряталась за маской Майер. На её лице, обрамленном двумя передними прядями, читалось такое искреннее, детское непонимание и глубокая, обнаженная мольба выйти, что Дженна просто физически не смогла сдержаться. Все плотины её одиннадцати лет родительской выучки рухнули окончательно. Судорожно натянув на себя первые попавшиеся под руку широкие штаны и теплую кофту, Дженна бесшумно, словно тень, выскользнула из своей лавандовой комнаты. Повинуясь криминальным инстинктам, которые она переняла за эти дни в притоне, она максимально тихо спустилась по лестнице, на цыпочках миновала спящий холл и аккуратно выскользнула на улицу через дверь заднего двора. Оказавшись на прохладной ночной траве, она забыла про осторожность. Дженна со всех ног, задыхаясь от нахлынувших чувств, адреналина и щемящей нежности, побежала на встречу к своему дилеру, готовая полностью сжечь мосты и отдать ей всю свою скрытую, пугающую правду. Дженна летела по мягкой, влажной от ночной росы траве газона, и техасский прохладный воздух обжигал её легкие. Вся её былая, стерильная жизнь отличницы оставалась там, позади, за запертой дубовой дверью родительского дома. Подбежав к Эмме, она резко, почти судорожно затормозила, остановившись ровно в одном шаге от неё. Дженна тяжело и прерывисто дышала, её сердце бухало в груди как сумасшедшее. Она не стала тратить время на приветствия или пустые слова. Устремив свой ледяной, пронзительный взгляд Китаны прямо в потемневшие от напряжения голубые глаза шатенки, Дженна задала один-единственный, главный вопрос, который решал всё: — Ответишь ли ты на мои вопросы честно, Эмма? Эмма на секунду опешила. Её привычная уличная броня Майер дала глубокую трещину. Увидев эту пугающую, стальную решимость в глазах отличницы, она растерянно моргнула, сглотнула вязкую слюну и едва заметно, робко кивнула. — Да… — тихо, почти на грани выдоха сорвалось с её искусанных губ. Дженна, получив этот заветный ответ, больше не проронила ни слова. Она уверенно прошла мимо застывшей шатенки, рванула на себя ручку пассажирской двери Доджа и скользнула на прохладную кожу сиденья, уставившись неподвижным, застывшим взглядом прямо перед собой в лобовое стекло. Эмма постояла на траве еще пару секунд, лихорадочно переваривая услышанное и пытаясь унять бешеный стук собственного сердца. Поняв, что Отличница готова сжечь мосты, она быстро пошла следом, обошла капот и села за руль, захлопнув тяжелую металлическую дверь. В салоне воцарилась давящая тишина. Эмма повернула к ней голову, ожидая начала шторма прямо здесь, под окнами пригорода, но Дженна совершенно спокойно, леденящим тоном Счётчика произнесла: — Едем в квартиру. Услышав это, Эмма послушно кивнула. Она вставила ключ и аккуратно завела мотор. Прекрасно понимая, что родители Дженны сейчас спят за тонкими стенами дома, и безумно боясь выдать их побег, она не стала вжимать педаль газа в пол. Матовый черный Challenger медленно, почти бесшумно покатился по спящей темной улице, и только когда они отъехали чуть подальше, скрывшись за поворотом хайвея, Эмма сорвала машину с места, устремляясь в сторону спального района. Вся их ночная дорога до однушки на четвертом этаже была наполнена тяжелой, свинцовой и давящей тишиной предстоящего, неизбежного разговора. Каждая секунда в салоне казалась вечностью. Дженна сидела, намертво сцепив пальцы в замок, и лихорадочно, до мельчайших деталей перебирала в своей голове вопросы, которые она собиралась задать. Её аналитический ум отличницы выстраивал жесткую структуру: она должна узнать, кто такая Эмма Майерс на самом деле. Сколько ей лет? Из какого она города? Но самое главное, что выжигало её изнутри, где её семья? Почему она осталась совершенно одна в этом безжалостном криминальном мегаполисе и что произошло в её прошлом, заставив ковать эту ледяную броню дилера «Полёта»? Дженна безумно боялась услышать правду, боялась, что эта правда окажется слишком грязной или жестокой, но неопределенность пугала её еще сильнее. А Эмма в это же время крутила руль, впившись взглядом в летящие навстречу размытые огни хайвея, и её пальцы на кожаном ободе заметно подрагивали. Она судорожно перебирала в голове то, что именно хочет сказать ей Дженна. Эмма была уверена, что Отличница сейчас начнет отчитывать её за ночной поцелуй, обвинять в том, что она втянула примерную девочку в притон Ксавьера, ломает её безупречное будущее и заставляет врать родителям. Шатенка мысленно готовила оправдания, собираясь доказать, что Дженна нужна ей в «Полёте» как Счетчик, хотя на самом деле её уличная душа кричала совсем о другом, о том, как сильно она боится потерять этот единственный источник чистого тепла в своей жизни. Каждая из них, запертая в коконе собственного страха, еще даже близко не знала, что они далеко не будут готовы к тем реальным вопросам и ответам, которые сейчас обрушатся на них. Трагедия прошлого Эммы и глубокая, пугающая привязанность Дженны были слишком ошеломительными для их девичьих сердец. Но пути назад больше не было. Каждая из них была внутренне, до самого конца готова говорить только кристально чистую, обнаженную правду. Матовый Додж Challenger с визгом затормозил у знакомого обшарпанного подъезда, и впереди их ждал четвертый этаж, где все тайны Майер и Китаны должны были наконец-то выйти наружу в предрассветной темноте Техаса. Дженна, не дожидаясь Эммы, стремительно вышла из машины и пошла прямиком к подъезду. Поднявшись на четвертый этаж, она замерла у знакомой обшарпанной двери, дождавшись, пока тяжело дышащая Эмма поднимется следом и провернет ключ в замке. Стоило двери открыться, как Дженна быстро разулась и, минуя погруженную в полумрак гостиную, сразу прошла на кухню. Сев за грубый деревянный стол, она точным, резким движением выудила из помятой пачки Эммы сигарету и щелкнула старой зажигалкой. Кухня мгновенно наполнилась пряным, сизым дымом. Дженна смотрела, как Эмма заходит следом, шатенка двигалась неестественно медленно, осторожно, словно шла по минному полю, боясь сделать одно неверное движение. Без лишних слов Эмма опустилась на стул напротив неё, точно так же вытащила сигарету и прикурила. Около пары секунд они курили в абсолютной, звенящей тишине. Медленно выдыхая струю горького дыма прямо в пространство между ними, Дженна резко, без подготовки спросила: — Сколько тебе лет, Эмма? Шатенка, явно не ожидавшая, что допрос начнется с таких простых, но интимных цифр, на секунду растерялась. Её пронзительные голубые глаза удивленно округлились, и она тихо, сбивчиво ответила: — Двадцать два. Дженна коротко, понимающе кивнула, и в её сознании мгновенно включился безупречный математический мозг Счётчика. Вспоминая недавние откровения Эммы в Додже, она начала говорить, жестко и последовательно выстраивая логическую цепочку: — Двадцать два, — повторила Дженна, заглядывая ей в самую душу. — Ты сама рассказывала, что вы с Ксавьером начали делать и продавать наркоту в старших классах школы. То есть тебе тогда было около шестнадцати лет. Но где твоя жизнь до шестнадцати, Эмма? Ты жила здесь, в этом мегаполисе, всю жизнь, или приехала откуда-то? Где твоя семья? Где твои родители? За эти дни я не увидела в этой квартире ни одной фотографии, вообще ничего, что напоминало бы о том, что у тебя есть хоть кто-то в этом мире. Кем была Эмма Майерс до того, как началась вся эта история с наркоторговлей в «Полёте»? Услышав этот непрерывный, бьющий наотмашь поток вопросов, Эмма буквально застыла на месте с зажженной сигаретой у самого рта. В этот шокирующий момент в её глазах отразилась такая сокрушительная, дикая боль, какую Дженна не видела не то что у Эммы, она вообще за все свои восемнадцать лет ни у одного человека в жизни не видела столько первобытного страха и выжигающей тоски. Ледяная броня грозного дилера Майер осыпалась в прах. Её пронзительные голубые зрачки судорожно расширились, затопляя радужку чернотой, а взгляд стал пустым, разбитым, словно Дженна одним точным ударом вскрыла её самую старую, кровоточащую рану. В этом взгляде читалось отчаяние ребенка, которого заставили заново пережить самый страшный кошмар его жизни. Увидев эту невыносимую, обнаженную муку на её лице, Дженна мгновенно, до глубины души пожалела о том, что вообще начала задавать эти вопросы. Внутренний перфекционизм отличницы отступил, уступая место щемящей, разрывающей сердце нежности. Ей захотелось забрать свои слова обратно, затушить сигарету и просто закрыть Эмму от этой боли. Прошло несколько томительных, кошмарных секунд тишины. Эмма медленно опустила руку с дымящейся сигаретой к пепельнице. Из её груди вырвался тяжелый, рваный вздох, и она ответила, тихо, с такой невыносимой свинцовой тяжестью в голосе, словно каждое слово давалось ей с колоссальным трудом: — Есть фотографии… Дженна замерла, боясь сделать лишний вдох. Опустив тлеющую сигарету на край жестяной пепельницы, Эмма медленно, свинцово потянулась к своему старому смартфону. Каждое её движение было пропитано такой невыносимой тяжестью, словно она поднимала многотонный груз. Тонкие, длинные пальцы дилера Майер, обычно безупречно точные, когда они считали криминальный кэш, сейчас едва заметно дрожали. Она аккуратно подцепила край силиконового чехла, с тихим сухим щелчком сняла его и вытащила оттуда небольшую распечатанную фотографию. Снимок явно пролежал там не один год, бумага была сильно помятой по краям, местами потертой, хранящей следы пальцев и времени. Эмма опустила снимок на деревянную поверхность стола и с видимым усилием, медленно пододвинула его к Дженне. Пространство между ними, сизое от табачного дыма, словно наэлектризовалось. Дженна затаила дыхание. Она опустила взгляд на глянцевую поверхность и принялась жадно, до мельчайших деталей сканировать изображение своим въедливым, аналитическим взором. На фотографии были запечатлены четыре человека, от которых веяло ошеломительным, кристально чистым семейным счастьем. В центре стоял высокий, широкоплечий мужчина с добрыми морщинками вокруг глаз и крепкими, натруженными руками; одной ладонью он бережно, защищающе обнимал за плечи красивую, худую женщину со светлыми волосами и мягкой, умиротворенной улыбкой. А впереди них, на переднем плане, стояли две девочки. Одной из них было около четырнадцати лет. Её шатенистые волосы мягкими волнами спускались до самых плеч, пронзительные голубые глаза сияли первобытной, еще не обожженной улицами свободой, а на лице цвела лучезарная, открытая улыбка. Увидев этот изгиб губ, Дженну словно ударило током: это была та самая редкая, беззащитная, наивная улыбка, которой Эмма улыбнулась ей тогда ночью перед сном. Дженна сжала пальцы на коленях, понимая: это Эмма. До того, как мегаполис стер её личность. А рядом с ней стояла крошечная маленькая девочка лет семи, которая доверчиво и крепко обнимала Эмму за талию, словно ища в старшей сестре главную опору. Малышка была такой же шатенкой, но с более длинными, слегка растрепанными волосами, и улыбалась точно такой же искренней, ангельской улыбкой. Все они стояли на фоне простого, но невероятно уютного двухэтажного деревянного дома с открытой верандой. Позади них раскинулся сочный зеленый сад, залитый раскаленным техасским солнцем, а на перилах крыльца висело какое-то детское полотенце. На этом снимке была жизнь, о которой Дженна, выросшая в лавандовой клетке, могла только мечтать, теплая, настоящая, живая. Медленно, боясь испортить хрупкую бумагу, Дженна перевернула фотографию. На обороте размашистым, неровным почерком подростка была выведена короткая, леденящая душу фраза: «Лето 2018, последнее лето, перед падением». Каждая буква буквально кричала о том, что человек, писавший это, испытывал нереальную, выжигающую внутренности боль. Дженна перевернула фото обратно, не в силах оторвать взгляда от счастливых лиц, которые теперь казались призраками. Внутренний мир отличницы перевернулся. И в этой мертвой, звенящей тишине кухни она снова услышала всё такой же тихий, надрывный, совершенно лишенный прежней уличной брони голос Эммы: — Мама, папа, Изабель и я. Дженна подняла глаза, и сердце её сжалось от невыносимой, щемящей нежности. Прошлое Эммы Майерс открылось перед ней, обнажая глубокие шрамы, и Китане нужно было решить, что делать с этой горькой правдой. _______________________________________________ Лето 2018 года на юге Техаса оборвалось в один миг, превратившись в пылающий, удушливый ад. Четырнадцатилетняя Эмма стояла посреди гостиной своего родного дома, но этого дома больше не существовало, вокруг бушевал яростный, голодный огонь. Пламя с гулом пожирало деревянные стены, обои слезали черными лоскутами, а потолок над головой страшно, обреченно трещал. Было невыносимо, обжигающе жарко, кожа горела от раскаленного воздуха. Густой, едкий, черный дым заполнил всё пространство, выедая глаза и проникая глубоко в легкие. Эмма судорожно, надрывно кашляла, задыхаясь и теряя ориентацию. Ничего не было видно дальше вытянутой руки, мир сузился до багровых языков пламени и непроглядной смоляной тени. В ушах звенело от треска горящих балок и собственного безумного пульса. Внутренний, животный страх сковал её тело, она кричала, звала маму, папу, Изабель, но собственный голос казался задушенным сипом. Силы покидали её, колени подогнулись, и когда она уже готова была рухнуть прямо в полыхающий огонь, её сознание зафиксировало резкое, мощное движение. Кто-то сильный в тяжелой брезентовой куртке рванул её на себя, подхватывая на руки. Сквозь рев пожара пронесся оглушительный, искаженный маской крик спасателя: — Тут еще ребенок! Живой! Сюда, скорее! Это были последние звуки, которые запомнил её подростковый мозг. Воздух окончательно кончился, и раскаленная реальность сменилась провалом в глухую, ледяную темноту. Резко, словно от сильного удара, сознание вернулось, но оно было размытым, зыбким, похожим на полубред. Четырнадцатилетняя Эмма не чувствовала своего тела. Всё вокруг бешено, хаотично двигалось. Её с сумасшедшей скоростью везли на каталке по длинному, стерильно-белому коридору больницы. Вокруг неё лихорадочно суетились четверо врачей в зеленых халатах. Их голоса доносились до неё словно сквозь толщу воды, искаженные, панические, перебивающие друг друга: — Пульс падает! Давление семьдесят на сорок! — Ингаляционная травма, сильный ожог дыхательных путей! Срочно готовьте операционную! — Она уходит, она теряет сознание! В реанимацию её, быстрее, шевелитесь! Эмма лежала, не в силах пошевелить даже пальцем, а прямо перед её затуманенным, полуприкрытым взглядом с бешеной скоростью проносились потолочные плитки и неоновые лампы, одна за другой, одна за другой, сливаясь в сплошную, слепящую белую полосу. Каждая вспышка света отзывалась острой болью в висках. Ей хотелось закричать, спросить, где её семья, где маленькая Изи, но на лице плотно сидела кислородная маска, покрывающаяся утренним паром от её слабого дыхания. Мир вокруг завертелся в безумной карусели, потолок качнулся, и лампы окончательно погасли, утягивая её обратно в черную бездну беспамятства. Очередное возвращение сознания было медленным, тягучим и болезненным. Больше не было бега и криков. Эмма приоткрыла глаза, ощущая во рту сухой, металлический привкус. Изгибы её тонких, детских рук были буквально утыканы кучей катетеров и капельниц, от которых тянулись прозрачные пластиковые трубки к висящим на стойках флаконам. Кожа на запястьях была бледной, почти прозрачной. В тишине стерильной палаты раздавался лишь один монотонный, сводящий с ума звук, постоянный, ритмичный писк аппарата жизнеобеспечения, фиксирующий её слабый, рваный сердечный ритм. Вокруг не было ни души. Ни мамы, караулившей её у кровати, ни папы. В углу палаты, спиной к ней, стоял лишь один дежурный врач, который тихонько шуршал бумагами и что-то проверял на мониторах. Эмма попыталась позвать на помощь, но из горла вырвался лишь сухой, беззвучный хрип. Внутреннее, леденящее одиночество и понимание, что случилось нечто непоправимое, сковали её грудь сильнее любого ожога. Сил держать глаза открытыми больше не оставалось. Веки налились свинцом, писк аппарата стал отдаляться, и темнота снова безжалостно поглотила четырнадцатилетнюю девочку, оставляя её один на один с этой страшной, предвечерней тишиной. Резко, словно от сильного толчка изнутри, сознание вернулось снова. На этот раз оно было другим, более плотным, осознанным, убирающим вязкую пелену беспамятства. Эмма открыла глаза и зажмурилась от резкого белого света больничной палаты. Вокруг была всё та же стерильная тишина, нарушаемая писком приборов, а из её тонких рук всё так же тянулись трубки кучи капельниц. Рядом у кровати стоял пожилой врач в белом халате. Увидев, что четырнадцатилетняя девочка наконец пришла в себя и осознанно смотрит на него, он мягко улыбнулся и сразу принялся проверять рефлексы. Он осторожно посветил маленьким медицинским фонариком ей в глаза, заставляя зрачки сузиться, и негромко спросил: — Привет, милая. Ты меня слышишь? Скажи мне, как тебя зовут? Ты помнишь, какой сейчас год? Эмма с трудом сглотнула вязкую, сухую слюну, чувствуя, как саднит обожженное горло. Её голос прозвучал как слабый, надрывный хрип, но она ответила верно: — Эмма… Эмма Майерс. Сейчас… лето две тысячи восемнадцатого. — Умница, — одобрительно кивнул доктор, делая запись в планшете. Попытавшись инстинктивно приподняться на локтях, чтобы оглядеться и найти глазами маму или папу, Эмма тут же судорожно вскрикнула и поморщилась от дикой, режущей боли в районе правого бедра и живота. Ожоги и гематомы отозвались невыносимым пожаром под больничной сорочкой. Врач аккуратно, но твердо положил ладонь ей на плечо, укладывая обратно на подушки. — Тише, тише, Эмма. Не шевелись, тебе сейчас нужен абсолютный покой, — строго, но с сочувствием произнес он. — Отдыхай. Он проверил датчики и тихо вышел из палаты, оставив её одну в этой звенящей пустоте. Мягкий переход от реальности к забытью произошел снова: сил удерживать сознание не было, и Эмма опять погрузилась в состояние полубреда. Это были кошмарные, вязкие часы, где реальность смешивалась с галлюцинациями. Ей казалось, что стены палаты полыхают багровым огнем, сквозь писк мониторов она слышала далекий, искаженный крик Изабель, а мамины теплые руки гладили её по лбу, но стоило открыть глаза, и вокруг была лишь холодная белая плитка и капли, мерно падающие внутри прозрачных трубок капельниц. Через пару дней состояние Эммы заметно улучшилось. Физическая боль в бедре и животе никуда не ушла, она осталась тупой, тягучей мигренью во всем теле, но лихорадочный полубред наконец полностью отступил, вернув ей кристальную, безжалостную ясность ума. Родителей не было. Ни в первый день, ни во второй. К ней никто не приходил, кроме медсестер. И тогда Эмме сказали. Рассказали абсолютно всё, сухо и прямо, как это принято у взрослых, когда скрывать правду больше нет смысла. Мама и папа погибли там, в полыхающей гостиной их дома, задохнувшись угарным газом до того, как спасатели успели прорваться сквозь огонь. Маленькая Изабель жива, её успели вынести секундой позже, и сейчас она находится в такой же реанимации, всего этажом выше. Внутренний мир четырнадцатилетней Эммы в это мгновение рухнул окончательно, погребая под обломками всю её детскую невинность. Крупные, обжигающие слёзы текли по её бледным щекам второй день подряд, не останавливаясь ни на минуту, пропитывая подушку. В её подростковой груди бушевал дикий, первобытный коктейль из разрывающей боли, глухой злости на несправедливость этой вселенной и удушающего отчаяния. Она осталась главой семьи в четырнадцать лет. Скорбь по родителям выжигала душу, но осознание того, что её маленькая Изи жива там, наверху, заставило её сжать зубы и выжить вопреки всему. Прошли еще две бесконечные недели, полностью наполненные слезами, физической болью и запахом лекарств. Эмма уже могла самостоятельно стоять на ногах, хотя каждый шаг в кедах отзывался резью в правом бедре. В день выписки Эмма стояла в палате, бережно и медленно одевая маленькую Изабель в её единственное уцелевшее легкое платьице. Малышка выглядела бледной, испуганной, на её ручке еще белел след от медицинского пластыря. Позади них, у самой двери, молча стояла та самая строгая женщина в сером государственном костюме из опеки, она не торопила, лишь бесстрастно перебирала папки с бумагами, ожидая окончания процедуры. Закончив застегивать пуговицы на спине сестренки, Эмма сделала глубокий вдох, собирая в кулак всю свою новую, вынужденную стальную жесткость. Она аккуратно, стараясь не потревожить собственные шрамы на животе, взяла семилетнюю Изабель на руки, крепко прижав её к своей клетчатой рубашке, и безмолвно пошла вслед за развернувшейся женщиной по длинным коридорам больницы. Они сели на заднее сиденье невзрачного казенного седана. Машина плавно тронулась с места, увозя их прочь от сгоревшего прошлого, туда, на окраину огромного, чужого мегаполиса, где в сером кирпичном доме тети должен был начаться их новый, неправильный и жестокий полёт. Эмма, выплакавшая абсолютно все слёзы за эти две недели, сидела неподвижно, уставившись застывшим, мертвым взглядом в окно. На её лице медленно, но верно ковалась та самая холодная, непроницаемая маска. Одной рукой она намертво, до судорог сжимала крошечную ладошку Изабель. Малышка, прижавшись к её плечу, тихонько шмыгала носом и с искренним, детским непониманием смотрела на проносящийся мимо хайвей. Она то и дело дергала Эмму за край рубашки, тихо спрашивая: — Эмм… а где мама и папа? Почему они не приехали за нами? Когда мы вернемся домой? Эмма не отвечала. Она лишь сильнее сжимала её пальцы, сглатывая подступающий к горлу удушливый ком. Сказать семилетнему ребенку правду было выше её сил. Четырнадцатилетняя девочка везла свою сестру навстречу неизвестности, в этот безжалостный мегаполис, давая себе ту самую священную клятву, выжить, заработать любые деньги и защитить Изи от всего мира. Дом тети встретил осиротевших девочек серой, давящей пустотой. Пространство внутри казалось безжизненным, лишенным каких-либо ярких красок. В прихожей их ждала взрослая, еще крепкая, но выглядевшая изнуренной женщина. На её бледном лице выделялись глубокие темные круги под глазами, то ли от вечной бессонницы, то ли от непомерного количества выпитого накануне алкоголя. Женщина злой не была. В её движениях не сквозило жестокости, она была просто глубоко, неизлечимо разбита. Её родная сестра, мать этих девочек, была мертва, и эта трагедия выжгла в ней все живые эмоции. Тетя взяла племянниц к себе под крышу исключительно из уважения к памяти погибшей сестры, выполняя тяжелый, навязанный долг крови. Она механически заполнила все протянутые женщиной из опеки бумаги, расписалась где нужно и захлопнула дверь за казенным автомобилем. Тетя выделила девочкам небольшую прохладную комнату на втором этаже, купила им самую необходимую базовую одежду и без лишних слов устроила в местные государственные школы. Но на этом её участие закончилось. Как только сотрудники опеки убедились, что сироты обустроены, и перестали приходить с проверками, женщина просто забыла про них. Она полностью отгородилась от племянниц стеной ледяного равнодушия. Женщина пила. Много, страшно и регулярно. Она отчаянно, исступленно пыталась запить то удушающее горе, что поселилось в её груди после гибели сестры. С раннего утра и до позднего вечера она пропадала на своей изнурительной работе, пытаясь отвлечься, но сразу после возвращения домой неизменно откручивала крышку очередной бутылки. В одиночестве, в полумраке гостиной тетя пила до глубокой ночи, медленно превращаясь в агрессивный, хмельной призрак. Прошло пара месяцев, и этот алкогольный туман окончательно лишил женщину остатков самоконтроля. В одну из темных осенних ночей, пошатываясь от выпитого, она ворвалась в комнату девочек. Её бледное лицо было перекошено от злости и скорби. Тетя начала неистово, надрывно кричать на семилетнюю Изабель, которая испуганно сжалась на своей кровати. В своем пьяном бреду женщина опустилась до чудовищных обвинений, выкрикивая, что это из-за детей, из-за капризов Изабель её сестра теперь мертва. — Это ты виновата! Ты! Если бы не ты, твоя мать была бы жива! — хмельным, срывающимся на визг голосом кричала тетя, сжимая кулаки перед лицом плачущего ребенка. В этот миг четырнадцатилетняя Эмма, чье сердце готово было разорваться от дикой ярости и ужаса за сестру, действовала на чистом инстинкте. Она коршуном взметнулась со своего места и жестко, непоколебимо встала прямо между ними, закрывая маленькую Изабель своим телом. Четырнадцатилетняя Эмма уже тогда была заметно выше и физически сильнее увядающей, пьяной женщины. Она расправила плечи, её пронзительные голубые глаза превратились в две ледяные щелки, а взгляд стал настолько пугающим и стальным, что тетя инстинктивно сделала шаг назад. — Замолчите, — тихо, но с леденящей, не по-детски взрослой жесткостью процедила Эмма сквозь зубы. — Убирайтесь отсюда. Живо. Женщина, наткнувшись на этот непреклонный отпор и силу, мгновенно сдулась. Она лишь грязно выругалась, махнула рукой и быстро ушла к себе, с грохотом захлопнув дверь коридора. Едва шаги тети стихли, Эмма мгновенно растеряла всю свою напускную жесткость. Она обессиленно села на корточки перед кроватью сестры и крепко, до боли в суставах прижала к себе дрожащую, навзрыд плачущую Изабель. Эмма бережно укутала её в одеяло, пряча её лицо на своей груди, и принялась нежно гладить по растрепанным волосам, качаясь из стороны в сторону в полумраке комнаты. — Тише, Изи, тише, маленькая моя… Я рядом, — горячим, прерывистым шепотом повторяла она ей на ухо, с трудом сглатывая подступающие к горлу слезы. — Она пьяна, она не знает, что говорит. Ты ни в чем не виновата, слышишь меня? Я никогда, никому не дам тебя в обиду. Я клянусь тебе. Как только появится первая же возможность, как только я найду способ… мы заберем вещи и навсегда уйдем отсюда. Далеко-далеко. Потерпи еще немного, сестренка. В этом сером кирпичном доме Эмма вынужденно заменила Изабель абсолютно всех. В свои четырнадцать лет она в один момент стала для малышки и погибшей матерью, и защитником-отцом, и любящей старшей сестрой. Она стала для неё целой вселенной. Утром Эмма прилежно училась в школе, превозмогая усталость, а днем полностью посвящала себя заботе о сестре: помогала ей с уроками, стирала их вещи втайне от тети и на скорую руку готовила нехитрую еду на кухне, пока хозяйка дома была на работе. Но настоящая, тайная жизнь Эммы начиналась ночью, когда весь дом погружался в тяжелый алкогольный сон тети. Беззвучно вышмыгивая через окно первого этажа, Эмма уходила на грязные, залитые неоном уличные переулки мегаполиса. Там, в сырых подвалах окраин, она до самого рассвета торговала наркотиками вместе со своим новым школьным другом, бледным, фанатичным парнем по имени Ксавьер. Пока он варил химию, Эмма ковала свой первый авторитет на улицах, сбывая товар и собирая кэш. Каждая заработанная купюра, каждый с боем вырванный у торчков доллар бережно откладывались ею в потайной тайник. Этот криминальный, опасный промысел стал для неё единственным шансом на спасение. Четырнадцатилетняя девочка медленно, но верно превращалась в хладнокровного дилера, готового переступить любой закон, лишь бы сдержать свою главную клятву, забрать Изабель и подарить ей свободу. К семнадцати годам жизнь Эммы окончательно раскололась на две параллельные, непересекающиеся реальности. Днем она всё еще оставалась тенью в серой школе, но ночью их подпольный бизнес с Ксавьером вырос до масштабов, которые пугали её саму. Ксавьер оказался гением: его чистая, мощная формула экстази быстро подмяла под себя весь уличный рынок мегаполиса, вытеснив старых, неповоротливых конкурентов. Именно на пике этого взлета и произошло их судьбоносное знакомство с Биби, которая оценила качество товара и привела их в «Полёт», прямиком к Пилоту. Деньги потекли рекой, но хранить их дома было нельзя. Конец этой двойной жизни наступил внезапно. Тетя, чья алкогольная паранойя с каждым месяцем становилась всё сильнее, однажды ночью обнаружила пустое окно на первом этаже. Когда Эмма под утро бесшумно проскользнула в прихожую, пахнущая перегаром женщина уже ждала её. Скандал был чудовищным: тетя кричала, швыряла в нее посуду, угрожала вызвать полицию и сдать Эмму в колонию, а Изабель, в закрытый интернат. В тот момент, уворачиваясь от летящего стакана, Эмма с леденящей ясностью поняла: их время истекло. Если она останется, тетя уничтожит их обеих. Чтобы выжить, заработать настоящие деньги и получить силу, способную защитить их, нужно бежать. Прямо сейчас. Эмма дождалась следующей ночи. Она сидела на полу их прохладной комнаты на втором этаже, слушая, как из родительской спальни доносится тяжелый, хриплый храп полностью пьяной тети. Женщина выпила столько, что отключилась в ноль, идеальный, последний шанс. Действуя в абсолютной темноте, Эмма лихорадочно, но бесшумно собирала в старый рюкзак свои немногочисленные вещи. Её сердце бешено колотилось, а дыхание перехватывало от подступающих слез, которые она силой загоняла обратно в грудь. Закончив, она подошла к кровати сестры. Десятилетняя Изабель не спала. Малышка сидела, поджав под себя колени, и её огромные шатенистые глаза блестели от наворачивающихся слез. Она всё понимала. Она видела рюкзак на плече старшей сестры. Эмма опустилась на колени перед кроватью, крепко, до боли сжав маленькие плечи Изи. — Послушай меня, Изи, — горячим, прерывистым шепотом заговорила она, и её голос впервые дрогнул от нечеловеческой боли. — Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Если я останусь, нас разлучат силой. Но я даю тебе слово… я скоро вернусь за тобой. Я заработаю столько денег, что никто и никогда больше не посмеет кричать на тебя или указывать нам. Я заберу тебя, как и обещала в тот первый день в больнице. И у нас всё будет хорошо. Ты веришь мне, маленькая моя? Изабель смотрела на неё, и в её детском взгляде не было обиды, только безграничное, абсолютное доверие. Эмма заменила ей весь мир, и её слова были для девочки единственным законом. — Я верю тебе, Эмм… — тихо, со слезами прошептала Изабель. — Я буду ждать. Сколько нужно. Только вернись. В следующую секунду десятилетняя Изи рванулась вперед и обняла Эмму за шею так крепко, с такой отчаянной детской силой, словно пыталась удержать уходящую жизнь. Она уткнулась носом в её клетчатую рубашку, беззвучно плача и содрогаясь всем телом. Эмма зажмурилась до цветных пятен перед глазами, впиваясь пальцами в её лопатки. Это было не просто прощание, это был момент окончательного, беспощадного взросления. Семнадцатилетняя девочка, которая когда-то любила мамины пироги, в эту секунду умерла на полу этой комнаты. На её месте рождался монстр, готовый сжечь этот город ради безопасности сестры. Эмма разомкнула объятия, резко встала, не позволяя себе обернуться, и шагнула в окно. Она ушла. Ушла в «Полёт», прямиком в пасть к Пилоту, навсегда закрыв за собой дверь в нормальное человеческое детство. Семнадцатилетняя Эмма шагнула в криминальный мир мегаполиса с одной-единственной, выжигающей мозг мыслью: защитить Изабель. И этот мир начал безжалостно ломать её под себя, выковывая из неё легенду. Она буквально выгрызала зубами доверие и уважение от пугающего Пилота, выполняя самые грязные и опасные поручения. Она неделями не спала, бегая по темным переулкам от полиции с полными карманами наркотиков, зная, что если её поймают, Изи останется одна. Ей приходилось часами сидеть в душных, прокуренных вип-ложах «Полёта» в одной комнате с вооруженными психопатами, убийцами и крупными наркобаронами, которые в любой момент могли пустить ей пулю в лоб просто за неверный взгляд. Но Эмма держалась. Она выживала назло всему. И с каждым прожитым днем, с каждой новой проданной партией экстази и каждым собранным уличным долгом маска хладнокровной, расчетливой и циничной Майер медленно, но верно начала заполнять её лицо. Эта ледяная уличная броня росла, словно вторая кожа, постепенно затмевая собой ту прежнюю, мягкую и улыбающуюся Эмму со старой фотографии. Постепенно Майер вытеснила всё человеческое, оставляя внутри лишь глухую пустоту и одну священную, кровоточащую клятву, вернуться в дом тети и забрать свою маленькую Изи. _______________________________________________ Эмма сидела неподвижно, намертво, до побеления суставов вцепившись пальцами в помятые края старой семейной фотографии. Её взгляд, пустой и разбитый, был прикован к счастливым лицам из прошлого. Она сделала тяжелый, судорожный вздох, изо всех сил сжимая зубы и сдерживая подступающие к горлу слёзы, которые не имели права вырваться наружу перед её Счётчиком. — Через три года, когда мне исполнилось двадцать, я вернулась в тот дом… — тихо, свинцово-тяжелым голосом добавила она, и её плечи под чёрной футболкой мелко задрожали. — Я приехала, чтобы наконец-то забрать Изабель. У меня был кэш, была сила, была тачка. Я была готова подарить ей ту жизнь, которую обещала… — Эмма резко осеклась, сглотнув удушливый ком. — Но Изабель там не было. Её просто не было у тети. Эта сука стояла на пороге, смотрела на меня своими пропитыми глазами и… ухмылялась. Смертельно, злорадно ухмылялась мне в лицо. — Эмма сделала еще одну рваную затяжку, но сигаретный дым больше не приносил облегчения. — Я искала её повсюду, Джен, — её шепот сорвался на глухой, отчаянный надрыв. — Мы с Ксавьером взламывали закрытые государственные базы данных, проверяли списки по всем приютам, интернатам и детским домам штата. Но девочки по имени Изабель Майерс нигде не было. Будто её никогда не существовало. Я возвращалась к тете несколько раз, пыталась выбить из неё правду, угрожала, но всё, что я получала в ответ, это её безумный смех в лицо. Она сказала, что раз я заставила её страдать, бросив её одну с её скорбью, то теперь и я обязана на своей шкуре ощутить ту же самую выжигающую боль при потере сестры. Я два года ищу её, Джен… Два года каждую ночь. Но она будто сквозь землю провалилась. Я не знаю, что эта тварь сделала: сменила ей имя, тайно отдала в чужую семью, держит где-то запертой или что… Эмма снова опустила взгляд на стол. Её тонкий, заметно дрожащий палец медленно, с непередаваемой нежностью принялся гладить глянцевую поверхность снимка в том самом месте, где маленькая семилетняя Изи преданно обнимала её за талию. Слёз в глазах Майер не было, они давно, еще в криминальных переулках Китайского квартала, выплакались и высохли до дна. В её пронзительных голубых зрачках сейчас горели лишь глухая, изнуряющая тоска и дикая, бессильная злость на весь этот мир. Дженна сидела напротив, замерев и боясь сделать даже лишний вздох. Она неотрывно смотрела на эту картину, и внутри её собственного тела происходил колоссальный, тектонический сдвиг. Перед ней больше не было той грозной, циничной и хладнокровной уличной оторвы, которая держала в страхе половину криминального подполья «Полёта» и технично выбивала долги из уличных банд. Прямо здесь, за кухонным столом, сидела сломанная, глубоко раненая девчонка, которая с невыносимой, ядерной болью смотрела на единственную фотографию и шепотом признавалась в том, что у неё отобрали единственный смысл её существования. Единственное, ради чего она вообще выживала под пулями и ковала себе эту ледяную криминальную броню. Её сестру. Дженна больше не могла оставаться в стороне. Все её утренние панические страхи, сомнения, рамки примерной девочки и глупые накрученные подозрения по поводу скрытности Эммы лопнули как мыльный пузырь. Всё это перестало иметь хоть какое-то значение. Она резко встала со своего стула и буквально в два широких шага преодолела расстояние, разделяющее их. Оказавшись у стула Эммы, Дженна рванулась вперед и крепко, отчаянно прижала дрожащую шатенку к своей груди, так крепко, с такой защищающей силой, как сама Эмма в 2018 году обнимала маленькую Изи на больничной койке. Эмма от этого внезапного, горячего порыва сначала инстинктивно вздрогнула, но уже в следующую секунду полностью обмякла в её руках. Окончательно сдавшись, она уткнулась лицом в изгиб шеи отличницы, вцепляясь пальцами в ткань её кофты до хруста в суставах. — Пожалуйста… Джен, умоляю тебя, — сорвавшимся, уязвимым шепотом, полным слепого отчаяния, взмолилась Эмма прямо ей в плечо. — Помоги мне найти её. У тебя этот твой гениальный мозг, ты видишь цифры и зацепки там, где мы с Ксавьером тупим. Я без неё не могу дышать. Помоги мне. Дженна еще сильнее сжала объятия, баюкая эту сломанную уличную королеву в своих руках и чувствуя, как её собственные слезы обжигают глаза. Вся её аналитическая сущность Счётчика Китаны в этот миг обрела свой единственный, нерушимый закон. — Я здесь, Эмма… Я с тобой, — горячим, прерывистым шепотом выдохнула Дженна ей на ухо, нежно гладя её по распущенным шатенистым волосам. — Слышишь меня? Мы найдем её. Обязательно найдем. Мой мозг перевернет этот чертов мегаполис до самого основания, мы заставим твою тетю заговорить, Ксавьер поднимет новые архивы, мы задействуем все связи в «Полёте». Я даю тебе клятву Счётчика: я верну тебе сестру. Я не отпущу твою руку до самого конца. Эмма сидела, намертво вжавшись в Дженну, и в тишине окутанной сизым дымом кухни две совершенно разные девчонки окончательно скрепили свой союз — союз, в котором больше не было места страху, похоти или уличным маскам, а существовала лишь кристально чистая, осознанная преданность и та самая скрытая любовь, готовая объявить войну всему Техасу. Эмма медленно, словно через силу, отстранилась от Дженны. Плотная ткань серой футболки соскользнула, но физическое ощущение этого отчаянного, защищающего объятия всё еще отчетливо горело на коже уличной оторвы. Шатенка подняла голову, и Дженна заглянула в её лицо. В пронзительных голубых глазах Эммы, секунду назад до краев наполненных выжигающей изнутри болью и бессильной уличной злостью, вдруг, словно сквозь грозовые тучи, пробилась крошечная, робкая и хрупкая нить надежды. Эмма смотрела на неё так, словно Дженна была её единственным, последним спасительным кругом в этой вселенной. — Ты… ты правда хочешь помочь мне найти Изабель? — тихо, сдавленно спросила Эмма, и её хрипловатый голос, обычно такой твёрдый и уверенный в залах «Полёта», сейчас дрогнул от пугающей уязвимости. Дженна не стала отвечать словами. Вместо этого она сделала шаг еще ближе, бережно и уверенно взяла лицо Эммы в свои ладони. Её пальцы коснулись бледной, горячей кожи скул, аккуратно заправляя две передние пряди шатенистых волос за уши. Дженна устремила весь свой ледяной, непоколебимый взгляд отличницы прямо в её зрачки, вкладывая в это прикосновение всю свою новую сущность Счётчика Китаны. — Я обещаю тебе, Эмма, — кристально четко, чеканя каждое слово, произнесла Дженна. — Я обещаю сделать абсолютно всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы Изабель снова оказалась здесь, рядом с тобой. Мы перевернем этот чертов город. Слышишь меня? И в эту секунду на лице Эммы медленно, несмело расцвела небольшая, но удивительно чистая улыбка, та самая, беззащитная, наивная и живая, которую Дженна только что видела на старой помятой фотографии 2018 года. В ней больше не было маски Майер. Дженна, завороженно глядя на этот изгиб губ, почувствовала, как внутри её собственного тела зарождается мощный, сокрушительный пожар. В этот предрассветный миг она окончательно поняла: она готова пойти на любое преступление, переступить через любые законы, обмануть весь мир и саму себя, лишь бы видеть эту настоящую, искреннюю улыбку Эммы как можно чаще. Внутренний аналитический мозг Дженны мгновенно включился в работу на максимальных оборотах, лихорадочно перебирая варианты действий. Эмоции отступили, уступая место холодному расчету Счётчика. Структура плана выстроилась в её голове за долю секунды: им нужна отправная точка. Зацепка. Цифры, даты, имена. — Нам нужно к Ксавьеру, — решительно озвучила она, прерывая тишину кухни. — Прямо сейчас. Его хакерские навыки и доступ к скрытым сетям, наш единственный шанс. Нужно поднимать все закрытые государственные архивы штата за последние пять лет, с того самого две тысячи восемнадцатого года. Мы найдем след, за который можно уцепиться. Сказав это, Дженна, больше не теряя ни секунды, крепко схватила Эмму за запястье и властным, тянущим движением повела её прочь из кухни в темный коридор прихожей. В ней проснулась та самая безупречная, жесткая хватка лидера, которая ранее заставила прогнуться уличных торчков у стола. Эмма, удивленная этой внезапной вспышкой чужого авторитета, послушно подчинилась, позволяя отличнице вести себя. В прихожей они синхронно, в суматошном темпе обулись в свои кеды. Дженна рванула на себя ручку входной двери, и они буквально пулей вылетели из квартиры на четвертом этаже, проносясь мимо бетонных ступеней прямо в остывающий предрассветный воздух мегаполиса. Они добежали до матового черного Dodge Challenger в несколько широких шагов. Запрыгнув в салон, девушки с тяжелым хлопком закрыли двери, и Эмма, чьи глаза теперь горели яростным, безумным азартом надежды, до упора крутанула ключ в зажигании. Мотор Доджа отозвался оглушительным, хищным ревом, разорвав тишину спящего спального района. Эмма жестко вбила педаль газа в пол, шины с визгом полоснули по асфальту, и черная машина пулей вылетела на полупустой хайвей, на бешеной скорости направляясь обратно в криминальное сердце мегаполиса, к бару «Полёт». Им предстояло ворваться в лабораторию Ксавьера и поднять из цифрового небытия каждый скрытый документ, чтобы вернуть Изабель Майерс домой. Матовый Challenger еще не успел до конца замереть у обочины, как Майер и Китана синхронно рванули ручки дверей. Сорвавшись с мест, они пулей вылетели из машины и на чистом адреналине бросились к стеклянному входу в «Полёт». Внутри бара предрассветный гул уже понемногу затихал, но людей на танцполе и у стойки всё еще было предостаточно. Не сговариваясь, девушки пошли напролом сквозь сизый дым, бесцеремонно и жестко толкая зазевавшихся посетителей плечами. Дженна, крепко сжимая телефон Кайро Свит в кармане широких серых штанов, чувствовала, как под клетчатой рубашкой бешено колотится сердце. Весь её математический мозг сейчас был нацелен только на одно, заставить цифровой мир выдать след Изабель. Они буквально взлетели по металлической лестнице на второй ярус. Эмма с силой, с петель, толкнула тяжелую дверь служебной вип-зоны. Раздался резкий, оглушительный грохот, дверь с размаху ударилась о стену. Ксавьер в этот момент спокойно сидел за стеклянным столом, методично раскладывая свежий порошок по зип-пакетам. Услышав этот яростный толчок и уловив рваное, загнанное дыхание ворвавшихся, его тело среагировало за долю секунды. Сработали жесткие уличные инстинкты: он мгновенно подобрался, и его ладонь хищным движением опустилась на левое бедро, готовая выхватить оружие из-под черной шелковой рубашки. Но, опознав в полумраке бледные, взбудораженные лица своих напарниц, он медленно опустил руку. Его бледное лицо вытянулось, и он уставился на девушек с немым, тяжелым вопросом. Эмма стояла посреди комнаты, её грудь бурно вздымалась, а пальцы судорожно сжимались в кулаки. Переводя дикий, лихорадочный взгляд то на Дженну, то на Ксавьера, она на одном дыхании, срываясь на хрип, выдавила: — Доставай ноутбук. Прямо сейчас. И делай всё, что говорит Дженна. У нас появился шанс… появился шанс найти Изабель! Услышав имя сестры Эммы, Ксавьер замер. Вся его вальяжная, циничная маска создателя химии мгновенно слетела. Он медленно перевел свои темные, окруженные тенями глаза на Дженну, оценивающе всматриваясь в её ледяную осанку Китаны, и глухо задал вопрос: — Какой, блять, шанс, Майер? Мы два года копаем пустоту. — Мизерный, Ксавьер! Но это шанс! — Эмма уже не контролировала себя. Вся её многолетняя, выжигающая изнутри боль потери вырвалась наружу бурной лавиной, и она буквально прокричала на всю вип-зону, срывая голос и выдавая его самое охраняемое, секретное имя: — Перси, блять! Хули ты стоишь и вопросы мне задаешь?! Доставай ноутбук, живо! Едва это имя сорвалось с её губ, Эмма осеклась, испуганно прижав ладонь ко рту. В вип-комнате в ту же секунду воцарилась оглушительная, мертвая и звенящая тишина. Словно воздух в ложе внезапно превратился в лед. Дженна перевела взгляд на Ксавьера. Теперь уже известный как Перси, парень стоял неподвижно, и его лицо побледнело еще сильнее. Он зло, исподлобья, с пугающей криминальной яростью посмотрел на Эмму, за раскрытие этого имени в «Полёте» на улицах убивали без предупреждения. Дженна, которая секунду назад сама была на грани паники, глядя на эту немую сцену, вдруг почувствовала, как напряжение внутри неё забавно лопнуло. На её губах появилась легкая, дерзкая ухмылка Счётчика. Она тихо, немного посмеявшись над ситуацией, нарушила эту замороженную тишину: — Перси, значит… А тебе идет. Ксавьер выразительно, мучительно долго закатил свои глаза к потолку. Мысленно он, кажется, уже прибил Эмму самыми изощренными способами прямо здесь, на этом кожаном диване. Шумно выдохнув сквозь зубы и понимая, что перед Китаной скрывать что-то уже поздно, он раздраженно двинулся к дальнему шкафу, где лежал его рабочий, защищенный ноутбук для скрытых сетей. — Садитесь к столу, обе, — буркнул он, его тягучий южный акцент вернулся, но теперь в нем звучало глухое ворчание. — Распустили язык, блять… Ладно, Китана, показывай свой математический гений. Куда нам лезть? Дженна и Эмма синхронно прошли к стеклянному столу и сели на диван, намертво переплетя свои пальцы под столом в знак нерушимой поддержки. Экран ноутбука Перси ярко вспыхнул в полумраке, открывая перед ними черные окна кодов и баз данных. Дженна поправила воротник клетчатой рубашки и придвинулась вплотную к монитору. В её глазах, обычно спокойных, сейчас горел холодный огонь Счётчика. — Мне нужно знать всю историю с две тысячи восемнадцатого года, — твёрдо и властно произнесла она. — До того самого момента, где след Изабель Майерс обрывается. Я должна понять общую картину. Перси молча кивнул, его длинные бледные пальцы лихорадочно забарабанили по клавиатуре. Окна кодов сворачивались одно за другим, пока на экране не открылись скопированные, заархивированные файлы новостных агентств Техаса с того самого пожара 2018 года. Дженна впилась взглядом в строчки, впитывая информацию как губка. Её мозг отличницы фиксировал каждое слово. На экране вспыхнул первый заголовок крупным шрифтом: «КАТАСТРОФА В ОКРУГЕ ИДАЛЬГО: БОЛЬШОЙ ПОЖАР УНИЧТОЖИЛ ЖИЛОЙ КВАРТАЛ» «Вчера ночью тихий пригородный городок на юге Техаса превратился в огненную ловушку. Загорелось несколько жилых домов одновременно, сильный ветер моментально разнес пламя по сухой траве. Пожарным потребовалось более пяти часов, чтобы локализовать возгорание. Известно, что среди жертв есть как взрослые, так и дети. Спасатели продолжают разбирать завалы…» Дженна быстро пролистала страницу вниз, к официальным спискам, предоставленным местной полицией и госпиталем: СПИСОК ПОСТРАДАВШИХ (Доставлены в окружную больницу): * Майерс Эмма, 14 лет — ожоги дыхательных путей, гематомы брюшной полости, состояние тяжелое. * Майерс Изабель, 7 лет — ингаляционная травма, отравление угарным газом, состояние средней степени тяжести. СПИСОК ПОГИБШИХ: * Майерс Джонатан, 42 года. * Майерс Эмили, 40 лет. Следом шел фрагмент из криминальной хроники того же месяца: «ОФИЦИАЛЬНО: ПРИЧИНОЙ МАСШТАБНОГО ПОЖАРА В ИДАЛЬГО СТАЛ ПОДЖОГ» «Следственная группа обнаружила сразу три очага возгорания с остатками горючей смеси на верандах уничтоженных зданий. Причина масштабного пожара на несколько домов — преднамеренный поджог. Кем именно и с какой целью он был совершен — на данный момент неизвестно. Следствие зашло в тупик, свидетелей нет…» Эмма сидела рядом, намертво переплетя свои холодные пальцы с пальцами Дженны под столом. Она смотрела на эти старые статьи абсолютно ледяным, застывшим взглядом, в котором за секунду пронеслась вся её прошлая жизнь. Её дыхание было рваным, но она держалась, молясь лишь об одном: чтобы феноменальный ум Дженны заметил то, что они с Перси упустили за эти два года слепых поисков. — Пожар не был случайностью, — тихо, со звенящей жесткостью произнесла Дженна, переводя взгляд на Перси. — Твоих родителей убили, Эмма. И дома подожгли намеренно. Ладно, Перси, двигаемся дальше. Показывай архивы полиции и соцопеки после больницы. Перси быстро щелкнул клавишей, открывая сканированные копии документов со штампами государственных служб Техаса. — Вот, — глухо произнес он. — Сразу после выписки, поскольку близких родственников, кроме сестры матери, у них не осталось, соцопека экстренно передала Эмму и Изабель под опеку тёти в мегаполис. Вот их личные дела, направления в школу, адрес регистрации. Дженна быстро бежала глазами по строчкам. Следом Перси открыл медицинские карты. Медицинские выписки из госпиталя сухо констатировали: «Майерс Эмма поступила с глубокими ожогами в области правого бедра и живота. Проведена экстренная терапия. Майерс Изабель — состояние стабильное». — А вот рапорты проверок соцопеки, — Перси вывел на экран длинную таблицу с датами за две тысячи девятнадцатый и двадцатый годы. — Смотри, Китана. Опека проверяла их каждые три месяца. И тут везде стоят одинаковые, сухие отметки: «Условия проживания удовлетворительные. Дети обеспечены одеждой и питанием. Конфликтов в семье не зафиксировано. Жалоб от несовершеннолетних нет». Дженна читала эти отчеты, узнавала и понимала, стараясь читать между строк. Мозг Счётчика, привыкший искать скрытые закономерности в цифрах, моментально уловил фальшь. Она ведь знала от Эммы, какая ужасающая реальность скрывалась за этими безупречными бюрократическими строчками, пьяные дебоши тети, крики, побои и то, как Эмма защищала сестру своим телом. Но в официальных документах всё было подозрительно, стерильно идеально. Перси делал всё, как говорила Дженна, а Эмма неотрывно смотрела на неё и мысленно молилась, молилась всем богам, чтобы этот гениальный мозг отличницы нашёл хоть какую-то зацепку в сухих строчках государственных архивов.