Полëт.

Две недели пролетели как один бесконечный, изнуряющий, смазанный неоновым светом день. С того момента как Дженна, Эмма и Перси возобновили поиски Изабель, их жизнь превратилась в жесткий, беспощадный круговорот. Существование ребят раскололось на две половины. С раннего утра и до самого вечера они буквально заживо хоронили себя в душном полумраке вип-зоны «Полёта». Стеклянный стол был завален распечатками, а Перси часами не закрывал ноутбук, пока Дженна своим въедливым, математическим умом Счётчика заставляла его по сотне раз перечитывать и сопоставлять сухие строчки истории, начиная с проклятого две тысячи восемнадцатого года. Они искали скрытые зацепки, нестыковки в датах, хоть что-то, за что можно было уцепиться. А ближе к ночи и до самого рассвета начиналась их вторая, легальная для клуба смена. Девушки надевали свои клетчатые рубашки, спускались в гремящий басами зал и до кровавых мозолей на ногах продавали наркоту, собирая кэш. Спать удавалось от силы по два-три часа в сутки на том же кожаном диване в ложе. Физическое истощение выжигало тела, но адреналин и глухая, упрямая злость заставляли их двигаться дальше. Для Эммы эти четырнадцать дней стали персональным кругом ада. Чтобы выудить из цифрового небытия новые детали, ей приходилось по кругу, вновь и вновь мысленно переживать самые страшные события своей жизни. В полубреду от недосыпа она снова видела тот полыхающий пожар две тысячи восемнадцатого года, задыхалась от угарного газа, просыпалась в стерильной реанимации под писк приборов, вспоминала серую, пахнущую дешевым пойлом пустоту в доме тети, свой отчаянный побег в семнадцать лет и этот страшный, выжигающий душу момент, когда она вернулась взрослым дилером Майер и осознала, что сестры нет. Эмма сознательно вскрывала свои старые шрамы. Ей было невыносимо больно, но она знала: это нужно. Каждое воспоминание могло стать ключом к спасению Изабель. Благодаря феноменальной памяти Дженны, которая впитывала криминальные рапорты как губка, им наконец удалось поминутно восстановить хронологию. Выяснилось, что след Изабель Майерс окончательно оборвался в две тысячи двадцать четвертом году, и за этим скрывалась долгая, запутанная история. В две тысячи двадцать первом году, когда семнадцатилетняя Эмма сбежала из дома, соцопека мгновенно подняла тревогу. Инспекторы стали искать сбежавшую и начали ходить проверять Изабель в разы чаще. Вскоре, когда дело о пропаже Эммы закрыли, так как улик не было и местонахождение было неизвестно, чиновники официально посчитали, что девчонка, скорее всего, мертва где-то в криминальных подворотнях. С этого момента, начиная с конца двадцать первого года, проверки Изабель стали регулярными. Опека приходила каждый месяц и досконально проверяла условия проживания и саму Изабель. В отчетах всё выглядело нормально, и ребенок был сыт. Но в две тысячи двадцать четвертом году выяснилось, что было подано новое заявление от опеки о пропаже Изабель Майерс, которой на тот момент как раз исполнилось тринадцать лет. Девчонку объявили в розыск, копы даже взяли под стражу их тетю Анну Маршалл, но её почти сразу отпустили. Почему дело замяли, в архивных логах стоял глухой блок. Дженна, всматриваясь в монитор, часами анализировала обращения гражданских лиц, которые полиция фиксировала в дежурной базе. В органы периодически обращались обычные прохожие, утверждавшие, что видели одинокую шатенистую девочку на улицах мегаполиса. Четвертого мая две тысячи двадцать четвертого года похожая тринадцатилетняя девочка была замечена бдительным свидетелем на парковке крупного магазина: она стояла совершенно одна и о чем-то взволнованно разговаривала с прохожим мужчиной. Седьмого июля две тысячи двадцать четвертого года её снова зафиксировали одну на заправке на окраине мегаполиса, девочка просто бродила среди колонок, пытаясь заговорить с водителями. Третьего сентября две тысячи двадцать четвертого года вызов в полицию поступил от очевидцев, заметивших бледного, одинокого подростка возле какого-то придорожного бара, где она расспрашивала людей на входе. Самое последнее, леденящее душу упоминание об Изабель Майерс было датировано четвертым февраля две тысячи двадцать пятого года. Её заметили глубокой ночью возле молодежного ночного клуба в центре города, где она разговаривала с компанией людей. В отчётах полиции было четко сказано, что оперативники позже допрашивали тех, с кем видели Изабель в тот вечер. И все эти люди в один голос утверждали то, что заставило Эмму на диване разрыдаться сухими, беззвучными слезами, а Дженну, до крови прикусить губу от невыносимой нежности и боли. — Все свидетели на допросах говорили одно и то же, Эмма, — Перси тихо повернул экран ноутбука к девушкам. В ложе вип-зоны повисла мертвая тишина. — Девчонка показывала им старую, помятую фотографию какой-то четырнадцатилетней улыбающейся шатенки с голубыми глазами… Твое фото, Майер. Она со слезами на глазах спрашивала у каждого встречного на этих грязных улицах, не видели ли они её старшую сестру Эмму. Она просто искала тебя. Совершенно одна. После четвертого февраля две тысячи двадцать пятого года Изабель Майерс больше никто не видел. Полиция Техаса вяло вела поиски, но в итоге всё это зачистили, и в конце две тысячи двадцать пятого года дело было окончательно закрыто за полным недостатком улик. Дженна резко отстранилась от экрана, и её лицо превратилось в ледяную, непроницаемую маску Счётчика Китаны. Её мозг моментально выстроил безупречный, пугающий математический алгоритм из этих разрозненных фактов. — Дело закрыли слишком нагло, Эмма, — леденящим тоном произнесла Дженна, и её темные глаза сузились. — Её искали, но кто-то упрямо не давал возобновить расследование в конце двадцать пятого года. Твоя сестра одна бродила по городу и искала тебя. Но теперь у нас есть временная шкала и конкретные точки. Две недели поисков в архивах окончены, мы знаем, где был её последний след. В вип-ложе «Полёта» воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Экран ноутбука Перси продолжал тускло подсвечивать лица ребят, отражаясь зелеными и белыми бликами в их уставших, потемневших от недосыпа глазах. Все трое сидели неподвижно, затаив дыхание, и молча собирали этот страшный пазл в своих головах. В воздухе, пропитанном сигаретным дымом, висел один-единственный, удушливый вопрос: кто? Кто тот влиятельный человек, который упрямо, раз за разом закрывал глаза полиции на одинокую девочку с фотографией и принудительно оборвал расследование в конце две тысячи двадцать пятого года? И вдруг Эмма резко замерла. Её пронзительные голубые глаза, секунду назад полные слепой ярости, внезапно остекленели, уставившись в одну точку на столе. Внутренний щелчок, и до неё наконец-то дошло. Осознание ударило по нервам с силой электрического разряда, заставив её пальцы намертво вцепиться в край стола. — Тётя… — едва слышно, сорвавшимся на безжизненный шепот голосом выдохнула Эмма, и две передние пряди её волос мелко задрожали. — Анна Маршалл. Дженна мгновенно повернула к ней свое леденящее лицо Счётчика Китаны, ловя каждое изменение в её мимике. Ксавьер перестал стучать по клавишам, застыв. — Подумайте сами, — заговорила Эмма быстрее, и её хрипловатый голос начал наливаться леденящей, пугающей уличной жесткостью Майер. — Её ведь брали под стражу в двадцать четвертом году? Брали. Обвиняли в халатности, в том, что она потеряла тринадцатилетнего ребенка. Но её отпустили. Быстро. Слишком, блять, быстро для такого обвинения! А когда я приехала к ней в двадцать пятом, она… она стояла на пороге, смотрела на меня своими пропитыми глазами и ухмылялась прямо в лицо. Смеялась, когда я умоляла сказать, где Изи! Эмма резко поднялась с дивана, нервно меряя шагами тесную комнату. Вся её выжигающая боль потери сестры сейчас переплавлялась в кристально чистую логику. — Анна причастна ко всему этому дерьму от начала и до конца, — чеканила Эмма сквозь зубы, и на её бледных щеках проступил яростный румянец. — Изабель не просто потерялась. Малышка скорее всего сбежала сама, просто не выдержав этой скотской жизни с вечно пьяной бабой после моего ухода. И когда Анну прижали копы, когда ей вспомнили, что до этого из её дома уже сбежала я… она испугалась. Поняла, что дела плохи и ей светит реальный срок. И эта тварь просто заплатила кому-то очень влиятельному в департаменте. Отдала весь свой кэш, чтобы её отпустили, а дело Изабель нагло похоронили в архивах под предлогом «недостатка улик». Чтобы никто больше не совался в её дом с проверками! Эмма замолчала, и её взгляд снова упал на экран, где светилась последняя дата — четвертое февраля две тысячи двадцать пятого года. Внутри неё, под плотной тканью клетчатой рубашки, зашевелился первобытный, сковывающий дыхание ужас. — Пугает только одно… — Эмма сглотнула удушливый ком в горле, и её голос опустился до едва различимого, уязвимого шепота. — Изабель не видели больше года. Целый год, Джен… И никто в этом проклятом городе не знает, где она, жива ли, что с ней сейчас. Услышав это от Эммы, Дженна и Перси надолго задумались. Дженна медленно перебирала в уме сухие цифры дат и протоколов допросов, сопоставляя их с выводами подруги. Мозг Счётчика выдал безупречный результат: математическая логика Эммы была абсолютно верной. Всё сходилось до единого цента. Анна Маршалл зачистила хвосты, чтобы спасти свою шкуру. — Ты права, Майерс, — твёрдо и спокойно произнесла Дженна, плавно поднимаясь с дивана и поправляя свою белую оверсайз-футболку. Её темные глаза Китаны сузились, приобретая опасный, хищный блеск. — Твоя тётя, наш единственный ключ. И раз теперь мы знаем всю эту подноготную, каждую скрытую дату и фальшивый рапорт… если мы прижмем её этими фактами, она расколется. Ей просто придется выдать нам имя того чиновника, которому она занесла кэш. Ведь когда ты приезжала к ней раньше, Эмма, ты была слепа. Ты не знала ничего, кроме факта пропажи. Ты просила. А теперь… теперь Китана и Майер придут требовать долги. Перси сочной уличной ухмылкой поддержал её слова, резко захлопнув крышку ноутбука и пряча его в рюкзак. — Ну что, девчонки, — Перси многозначительно опустил бровь, и его ладонь привычным жестом легла на левое бедро, проверяя оружие под курткой. — Наведаемся к нашей дорогой тётушке? Предрассветный час, самое время для семейных визитов. Мягкий переход от изнурительного двухнедельного анализа документов к началу реальных действий заставил адреналин с новой силой закипеть в венах Дженны. Стыд и рамки её прошлого лавандового мира были стерты окончательно. Они втроем быстро вышли из вип-зоны, спустились в пустеющий зал «Полёта» и пулей полетели к выходу, направляясь к матовому черному Доджу Challenger. На этот раз они ехали не просто продавать наркоту, они выходили на финишную прямую своей личной, беспощадной войны ради спасения Изабель Майерс. Подъезжая к дому тёти, Эмма даже не стала глушить мотор, матовый Dodge Challenger остался тяжело, угрожающе рокотать у обочины, разрезая фарами густой предрассветный туман. Все трое буквально вывалились из машины и быстрым, чеканящим шагом побрели к двери. Дженна, шедшая чуть позади Эммы, впервые оказалась в этом месте и с леденящим вниманием Счётчика осматривала район. Он был достаточно плох, криминальный шлейф чувствовался сразу. Это была убогая, заброшенная окраина мегаполиса: разбитый, потрескавшийся асфальт, покосившиеся заборы, разрисованные граффити уличных банд, и тусклые, моргающие фонари, которые едва разгоняли темноту. Сам дом Анны Маршалл выглядел удручающе, облупившаяся серая краска на стенах, местами заколоченные досками окна первого этажа и заросший сорной травой палисадник. Здесь не было и намека на уют, только глухая, гнетущая атмосфера запустения. Эмма взлетела на скрипучее деревянное крыльцо и принялась стучать в дверь с такой дикой, неистовой силой, будто собиралась прямо сейчас сорвать её с петель. Глухие удары костяшек о старое дерево эхом разносились по спящей улице. Перси в это время стоял чуть сбоку, на нижней ступени, держа руку на левом бедре, готовый к любому раскладу. Спустя долгую, натянутую минуту за дверью послышался шаркающий звук, щелкнул замок, и на порог вышла Анна Маршалл. Женщина предстала перед ними в поношенном, засаленном домашнем халате неопределенного цвета. Время и алкоголь безжалостно прошлись по её внешности: глубокие, землисто-черные синяки под глазами то ли от вечной бессонницы, то ли от выпитого, спутанные, давно не мытые волосы и уже отчетливо проступающая, грязная седина на висках. От неё за версту пахло перегаром и дешевыми сигаретами. Внутренняя реакция Дженны на эту женщину была мгновенной и однозначной — это было чистейшее, концентрированное отвращение. Эта сломленная, опустившаяся фигура не вызывала в душе отличницы ни капли жалости. Внутри Дженны всё закипало от холодной ярости, особенно когда она смотрела на этот живой труп и вспоминала, как эта тварь обращалась с осиротевшими детьми, потерявшими родителей в огне, и как она годами издевалась над Эммой, над той самой Эммой, которая прямо сейчас выживала на этих грязных улицах и шла по головам ради спасения младшей сестры. Эмма стояла неподвижно, её плечи под клетчатой рубашкой были каменными. Она смотрела на родственницу сверху вниз со всепоглощающей уличной злостью, и на её лицо окончательно вернулся тот самый леденящий, безжалостный взгляд дилера Майер, перед которым прогибались торчки в «Полёте». Не тратя времени на приветствия, Эмма сделала полшага вперед, сокращая дистанцию, и отчеканила лишь одно, бьющее наотмашь предложение: — Кому ты заплатила, чтобы дело Изабель закрыли в конце двадцать пятого года? Лицо тёти изменилось за долю секунды. Вся её сонная расслабленность и привычная, ядовитая насмешка, которую она обычно готовила для племянницы, мгновенно сползли, обнажая дикий, парализующий шок. Её рот слегка приоткрылся, а в мутных глазах вспыхнуло абсолютное непонимание и ужас от того, откуда, блять возьми, эта девчонка знает закрытые тайны полицейских архивов. Анна буквально замерла на пороге, уставившись на Эмму мертвым взглядом и в упор не замечая стоявших рядом Дженну и Перси. Воцарилось тяжелое, звенящее и удушливое молчание. Предрассветный воздух Техаса казался застывшим бетоном. Все ждали. Ждали, когда эта пьяная, загнанная в угол женщина сделает свой первый неверный шаг под прицелом трех пар глаз. Анна, бледная как стена, судорожно глотнула холодный воздух и едва слышно выдавила из себя: — Откуда… откуда ты это знаешь? Эмма не удостоила её ответом. Вместо этого она сделала жесткий шаг вперед, нагло задев плечом застывшую женщину, и ворвалась в душный коридор дома. Дженна и Перси бесшумно скользнули следом, заперев за собой дверь и отрезая пути к отступлению. В тесном пространстве прихожей хриплый голос Эммы зазвучал как приговор. Она чеканила слова, обрушивая на тетку всю накопленную за две недели калькуляцию архивов: — В две тысячи двадцать четвертом году соцопека подала заявление о пропаже Изабель. Прохожие раз за разом замечали её на улицах, полиция пыталась искать, дело шло. Но кто-то начал упрямо, хирургически точно закрывать это расследование. Тебя ведь тогда взяли под стражу за халатность, Анна? Взяли! Но отпустили слишком быстро. Идиотке понятно, что в этом деле крутятся огромные деньги. Эмма резко сократила расстояние между ними. Она подошла вплотную, нависая над сжавшейся женщиной и наклоняясь к её лицу. Вся её многолетняя боль потери, весь гнев за сломанное детство сестры вырвались наружу в одном бешеном, оглушительном крике: — Так что, блять, отвечай! Кому ты, сука, заплатила?! Кто закрыл дело моей сестры?! Эмма была в ярости. Дженна, стоявшая чуть позади, никогда в жизни не видела подругу такой. Из уличной оторвы она превратилась в безжалостного, смертоносного хищника. Дженна чувствовала, как под её собственной кофтой бьется сердце, она понимала, что Эмма готова прибить эту женщину прямо здесь, на грязном линолеуме, и единственное, что сдерживало её кулаки, это критическая потребность в информации. Дженна мимолетно бросила взгляд на Перси, хакер застыл у стены, и на его лице тоже читалось крайнее удивление. Даже он, знавший Майер со школы, редко видел её в таком состоянии. Анна Маршалл стояла, вжавшись спиной в вешалку для одежды и судорожно, до треска ткани сжимая руками полы своего халата. Ей было дико, панически страшно. В прошлом Эмма всегда была выше и сильнее её, и именно эта физическая сила девчонки когда-то останавливала тетку от издевательств над маленькой Изи. Но сейчас, видя, как племянница выросла, набралась уличной жесткости и, главное, раскопала скрытые архивы, Анна окончательно сдалась. Её сломали. Опустив голову, она хрипло назвала имя влиятельного человека, который похоронил след Изабель: — Томас Кросс… Девушки и Перси синхронно замерли, ловя каждое слово. Анна, шмыгая носом, торопливо заговорила, пытаясь спасти свою шкуру: — Он адвокат. У Кросса колоссальное количество связей в полиции и судах, это помогало ему годами вытаскивать из-за решетки самых грязных преступников. За определенную, очень крупную сумму он согласился закрыть дело Изабель и мешать расследованию. Без лишних вопросов. Женщина подняла мутные глаза на Эмму, и в её голосе послышался пьяный надрыв: — Изабель сбежала от меня, да! Но даже после того, как Кросс официально закрыл дело в конце двадцать пятого года, люди всё равно продолжали звонить в полицию. Охранники, прохожие… они видели её то у клубов, то на заправках! Но Томас Кросс быстро стирал и удалял эти звонки из дежурной базы. Скрывал рапорты патрульных, потому что я… я продолжала платить ему каждый месяц, отдавая всё до последнего цента, только бы копы не вернулись в этот дом! Тишина снова повисла в прихожей, но теперь это была тишина обретения долгожданной цели. Имя Томаса Кросса — адвоката, фабриковавшего закрытие дела — было названо. Эмма стояла посреди душной, пахнущей сыростью и дешевым алкоголем прихожей, её грудь бурно и тяжело вздымалась под плотной тканью клетчатой рубашки. Услышав из уст побледневшей Анны эти рваные, испуганные признания о том, что Изабель жива, что её видели на улицах и у клубов даже после официального закрытия дела в конце двадцать пятого года, Эмма почувствовала, как её выжигающий, слепой гнев начал медленно, неохотно отступать. Ей на смену, заполняя опустошенную душу, пришла хрупкая, но ослепительная надежда. Сестра жива. С огромной, почти стопроцентной вероятностью её маленькая Изи всё еще ходит по земле этого мегаполиса. Она медленно опустила кулаки, в последний раз полоснув Анну своим леденящим, смертоносным взглядом дилера Майер, от которого у той подкосились колени. — Надеюсь, ты сгоришь в этом доме, — глухо, со звенящей уличной ненавистью бросила Эмма прямо в лицо тётке. Развернувшись на пятках, она стремительно вышла из дома, хлопнув дверью так, что задрожали старые оконные рамы. Шатенка буквально слетела со скрипучих ступеней крыльца в прохладный предрассветный воздух. Её тонкие, длинные пальцы судорожно, заметно дрожали, когда она на ходу доставала из помятой пачки сигарету и щелкала старой зажигалкой. Запрыгнув в салон матового черного Dodge Challenger, Эмма обессиленно откинулась на кожаное кресло, жадно, часто делая глубокие и долгие затяжки, заполняя легкие горьким дымом. В её голове набатом, оглушительным ритмом билась одна-единственная мысль: «Изабель видели. Она жива. Томас Кросс знает всё. Осталось только найти этого ублюдка-адвоката, и моя девочка снова будет со мной». Мягкий переход от этой домашней вспышки ярости к деловому покою произошел, когда Дженна и Перси медленно, не проронив ни слова, вышли из дома Анны и направились к машине. Они сели в салон, и Перси, устроившись на заднем сиденье, мгновенно раскрыл свой рабочий ноутбук, пальцы хакера лихорадочно застучали по клавишам, пробивая закрытые базы данных адвокатской палаты и биллинг в поисках домашнего адреса Томаса Кросса. Дженна сидела на пассажирском кресле, глубоко погруженная в собственные мысли. Её безупречный, математический мозг Счётчика Китаны сейчас тщательно переваривал всё увиденное и услышанное на грязном линолеуме прихожей. Она молча смотрела на Эмму, на то, как та, не до курив первую, нервно зажигает уже вторую сигарету, и как в её пронзительных голубых глазах впервые за всё это время теплится настоящая, живая надежда наконец-то обнять сестру. И вдруг, повинуясь какому-то внутреннему, щемящему порыву нежности, Дженна тихо, разрушая свинцовую тишину салона, спросила: — Эмма… а когда у Изабель день рождения? Эмма заметно вздрогнула от этого внезапного вопроса, оторвала взгляд от лобового стекла и повернулась к Дженне. Отличница сидела рядом, опершись подбородком о ладонь, и смотрела на неё с такой кристально чистой, искренней заботой и неподдельным интересом, что уличная броня Майер окончательно сползла с лица шатенки. Посмотрев Дженне прямо в глаза, Эмма ответила тихо, и в её хрипловатом голосе впервые за последние недели разлилось густое, безграничное тепло: — Двадцатого мая… Ей в этом году уже пятнадцать исполнилось. Совсем взрослая. Моя девочка… Знаешь, Джен, ей всегда безумно нравилось получать мягкие игрушки. Она была просто помешана на них. Каждый год, перед самым праздником, она бегала за мной хвостиком, дергала за край этой самой рубашки и умоляюще просила купить ей ту или иную плюшевую панду или медведя, которых видела в витрине магазина. И я всегда покупала. С каждой уличной точки Ксавьера откладывала доллары, только бы исполнить её каприз. И когда я приносила коробку, она радовалась так сильно… прыгала до потолка, обнимала меня своими крошечными ручками и не выпускала эту игрушку из рук неделями. Эмма говорила без остановки, её голос вибрировал от непередаваемой нежности, она буквально утопала в этих счастливых, чистых воспоминаниях о сестре, которые годами хранила на самом дне своего израненного сердца. Дженна неотрывно смотрела на неё, и внутри неё всё переворачивалось. Прямо сейчас перед ней на кожаном сиденье Доджа сидел не первый, грозный дилер «Полёта», перед которым трепетали банды мегаполиса, а безумно любящая, преданная старшая сестра. Девушка, у которой в семнадцать лет безжалостно отобрали единственное, ради чего она вообще согласилась выживать на этих грязных улицах и ковать себе ледяную маску Майер. И теперь, когда Счётчик Китана подарила ей реальный, осязаемый шанс снова увидеть Изи, Эмма рассказывала о ней, без прежней удушающей боли и отчаяния, а с тем самым глубоким, святым чувством, что их встреча произойдет уже совсем скоро. В этот предрассветный миг Дженна окончательно поняла, что пойдет за этой девчонкой до самого ада, а Перси на заднем сиденье вдруг резко замер, и экран его ноутбука победоносно мигнул. Ксавьер резко подался вперед, едва не выронив ноутбук, и быстро, на одном дыхании выкрикнул точный адрес Томаса Кросса. Услышав координаты, Эмма не произнесла ни слова, её лицо мгновенно превратилось в каменную, леденящую маску уличного бойца. Она до упора вдавила педаль газа в пол. Мотор Dodge Challenger отозвался яростным, оглушительным ревом, и черное купе пулей сорвалось с места, оставляя криминальную окраину и дом тети далеко позади. Дженна сработала как идеальный, хладнокровный Счётчик. Она моментально выудила свой телефон, лихорадочно вбила адрес в карты и начала четким, леденящим тоном диктовать Эмме каждый поворот и перекресток. Весь этот стремительный путь сквозь предрассветный Техас был до краев наполнен бешеной, взрывоопасной смесью из глухой ярости, отчаяния и ослепительной надежды. Ночной мегаполис проносился за окнами Доджа, сливаясь в одну сплошную, размытую неоновую полосу, пока они на огромной скорости приближались к дому адвоката, молясь лишь о том, чтобы вырвать у него ответы. Едва машина с визгом тормозов замерла в благополучном, тихом квартале у двухэтажного коттеджа, все трое выскочили из салона буквально на ходу. Эмма вихрем взлетела на крыльцо и с еще большей, сокрушительной силой, чем тогда у Анны, принялась неистово барабанить кулаками в массивную дверь. Глухие удары эхом разносились по сонной улице. Дженна и Перси тяжело дышали позади неё, намертво зафиксировав взгляды на замке. Спустя бесконечные две минуты дверь наконец плавно отворилась. На пороге показался высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти. На нем были простые домашние штаны и свободная футболка, но никакого сонного расслабления в его фигуре не было. У него были короткие, тронутые сединой волосы, глубокие резкие морщины упрямства на лбу и пугающе тяжелый, цепкий и проницательный взгляд человека, который привык обладать колоссальным скрытым влиянием в судах и полиции. Кросс лениво окинул взглядом тяжело дышащую троицу, остановился на пронзительных голубых глазах шатенки и своим уставшим, грубым и низким голосом размеренно проговорил: — Я расскажу тебе абсолютно всё, что знаю о местонахождении и судьбе Изабель Майерс… если ты заплатишь мне больше, чем в свое время заплатила Анна Маршалл. Здравствуй, Эмма. Все трое ребят в ту же секунду буквально застыли на месте, словно превратившись в каменные изваяния. Вся кипящая, праведная злость Эммы мгновенно испарилась, сменившись таким колоссальным, парализующим шоком, которого она не испытывала за все свои двадцать два года. Капкан захлопнулся, но с совершенно другой стороны. Этот адвокат… этот прожженный уличный игрок знал всё. Он с самого начала знал её настоящее имя, знал, чье дело он похоронил в архивах, и прекрасно понимал, что рано или поздно старшая сестра придет за расплатой. И он не собирался воевать, он просто ждал её, будучи готовым продать информацию. Но строго за деньги. Эмма стояла неподвижно, её губы мелко подрагивали, а в груди перехватило дыхание. Не в силах даже пошевелить пальцем под этим тяжелым взглядом Кросса, она ошеломленно, сиплым шепотом спросила: — Сколько? Адвокат равнодушно мазнул взглядом по её клетчатой рубашке и устало, обыденно отчеканил: — Двести девяносто тысяч долларов. Чистым кэшем. Когда принесешь всю сумму — тогда и приходи. С этими словами он плавно, но непреклонно закрыл дверь прямо перед их носами, и сухой щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Эмма медленно повернулась к Перси и Дженне. Хакер и отличница стояли в не меньшем, оглушительном шоке, переводя дыхание. Но в следующую секунду Эмма безмолвно, словно безумная, буквально полетела обратно к машине, и ребята на чистом адреналине понеслись вслед за ней. Запрыгнув в салон Доджа, Эмма резко выжала газ. Challenger взревел, устремляясь мимо спящих высоток центра. В голове Эммы набатом, сумасшедшим победным ритмом билась одна-единственная мысль: «Двести девяносто тысяч долларов. Они у нас есть! Тот самый школьный рюкзак в коридоре, касса Пилота и наши доли — у нас есть этот кэш! Информация об Изи будет в наших руках, Кросс готов сотрудничать!». Дженна сидела рядом, и её темные глаза Китаны сузились в хищном расчете. Пазл сошелся с идеальной математической точностью. Сама судьба вела их Счётчика к этой сделке, и до возвращения Изабель Майерс оставался всего один точный подсчет. Матовый черный Dodge Challenger с визгом тормозов замер у знакомого обшарпанного подъезда. Девчонки и Перси взлетели на четвертый этаж в абсолютном, лихорадочном безмолвии. Стоило Эмме дрожащими руками провернуть ключ в замке, как Дженна первой ворвалась в однушку. В её глазах горел холодный, расчетливый огонь Китаны. Пройдя в прихожую, она уверенно схватила тот самый старый школьный рюкзак, доверху набитый пачками нелегального кэша, и быстрым шагом направилась к кухонному столу. Одним точным, резким движением Дженна перевернула его, с глухим шуршанием выпотрошив тяжелые, перевязанные резинками брикеты сотенных купюр прямо на деревянную поверхность. Внутренние сомнения примерной девочки окончательно уступили место безупречной логике Счётчика. Её пальцы порхали над столом с пугающей скоростью: она лично, без единой запинки отсчитывала ровно 290 тысяч долларов для Томаса Кросса. Каждая стопка ложилась к стопке с идеальной математической точностью, пока перед ней не сформировалась внушительная, тяжелая гора наличных, которую они тут же упаковали в плотную спортивную сумку. — Готово. Кэш собран, — леденящим тоном отчеканила Дженна, застегивая молнию. Они пулей спустились обратно во двор. Но стоило Дженне замахнуться, чтобы открыть пассажирскую дверь Доджа, как Перси резко, жестко перехватил её за локоть. Его бледное лицо в предрассветных сумерках Техаса выглядело пугающе серьезным. — Стоять, — глухо, со звенящей уличной проницательностью произнес Перси, переводя взгляд с Дженны на Эмму. — Вы двое совсем головой поехали на радостях? Кросс, прожженная, беспринципная адвокатская тварь. Он годами крутится среди убийц и копов. Он слишком легко согласился. Назовите мне хоть одну причину, почему он, забрав этот мешок с деньгами, просто не пустит нам по пуле в лоб или не сдаст спецназу? Этот ублюдок может вести двойную игру. Нам нужно подстраховаться оружием перед обменом. Едем в «Полёт». Живо. Эмма от этих слов мгновенно разозлилась. Её голубые глаза сверкнули яростью, она до боли сжала кулаки, готовая закричать, что каждая минута на счету и её сестра ждет. Но, встретив холодный, оценивающий взгляд Дженны, которая безмолвно кивнула, подтверждая правоту хакера, Эмма стиснула зубы. Вся её уличная выучка Майер кричала, что Ксавьер прав. — Блять! — яростно выдохнула Эмма, запрыгивая за руль. — Садитесь! Додж с диким ревом мотора рванул с места, на бешеной скорости вшибая пассажиров в спинки сидений, и помчал обратно в криминальное сердце мегаполиса. Приехав к «Полёту», трое ребят выскочили из салона, оставив сумку с кэшем на полу машины, и буквально взлетели по темной металлической лестнице к служебной вип-зоне. Отрезая глухой ночной бас основного зала, они с грохотом ворвались в ложу Ксавьера. Перси действовал молниеносно. Он судорожно, с тяжелым хрипом приподнял массивный кожаный диван в углу, обнажая скрытый под обивкой потайной металлический ящик. Запустив туда руку, он с сухим стуком достал оттуда две кобуры и два новеньких, матовых полуавтоматических пистолета Glock 19. Черное полимерное покрытие оружия зловеще поблескивало в фиолетовых лучах неона, а тяжелые стальные затворы обещали смертоносную точность. Не теряя ни секунды, Перси резко присел на колено прямо перед девчонками. Сначала он точными, резкими движениями зафиксировал ремни первой кобуры на левом бедре Эммы, поверх её черных джинсов, и вложил туда ствол, Эмма лишь привычно, жестко передернула затвор, подтверждая готовность. Затем Перси повернулся к Дженне. Закрепляя кобуру на её левом бедре, прямо поверх свободных серых спортивных штанов, он принялся лихорадочно, на ходу объяснять отличнице базовые правила: — Слушай меня сюда, Китана, времени на полигон нет, — Перси жестко заглянул в её темные глаза, его пальцы уверенно легли на рукоять её Глока. — Оружие уже с патроном в патроннике. Предохранителя тут нет, он автоматический на спусковом крючке. Палец на спуск не клади, пока не будешь готова убивать. Снимаешь с кобуры, вытягиваешь руки вперед, совмещаешь мушку с целиком на его груди — и жмешь. Поняла меня, Счётчик? Не думай, просто стреляй, если он дернется. Дженна, ощущая непривычную, леденящую тяжесть боевого пистолета, плотно прижатого к её левому бедру, сглотнула удушливый ком. Внутренний страх перед убийством на секунду покалывал пальцы, но образ тринадцатилетней Изабель, которая где-то там одна искала сестру, мгновенно выжег все сомнения. Она смело, твердо посмотрела на Перси и уверенно кивнула: — Я поняла. Не промахнусь. — Вот и отлично, — Перси поднялся, его рука легла на его собственный ствол. — Взлетаем. Закончив сборы, вся троица, чеканя шаг, снова полетела вниз по лестнице к ожидавшему на парковке Доджу Challenger, в салоне которого лежала спортивная сумка с 290 тысячами долларов. Мотор Доджа снова яростно взревел, и они на полной скорости, вооруженные и смертельно опасные, поехали обратно к дому Томаса Кросса, забирать свою законную информацию, готовясь пролить кровь за свободу Изабель Майерс. Матовый Dodge Challenger с глухим ворчанием остывающего мотора замер у обочины. Из-за всей этой бешеной беготни между домом Анны, квартирой и «Полётом» время неумолимо близилось к семи часам утра. Небо над пригородом Техаса уже окрасилось в нежно-розовые и золотистые тона раннего рассвета, но в салоне машины атмосфера оставалась леденящей. Эмма буквально вылетела со своего сиденья. На ходу, резким и бескомпромиссным движением вырвав тяжелую спортивную сумку с кэшем из рук Перси, она бросилась по бетонной дорожке к крыльцу. Её длинные пальцы снова начали отчаянно, неистово колотить в деревянную дверь. Дженна и Перси шли следом, держась на шаг позади. Дженна физически ощущала непривычную, холодную тяжесть пистолета Glock 19, плотно прижатого кобурой к её левому бедру поверх серых спортивных штанов. Рука инстинктивно тянулась к рукояти. Слова Перси о двойной игре намертво засели в её математическом уме. Дверь открылась лишь спустя долгие, невыносимые три минуты. На пороге стоял Томас Кросс. Он уже успел посвежеть, умыться и теперь держал в руке дымящуюся фарфоровую чашку с черным кофе. Адвокат окинул тяжело дышащую троицу всё тем же цепким, проницательным и пугающе тяжелым взглядом человека, который привык вертеть законом. Эмма, не произнося ни слова, рывком подняла сумку на уровень его груди и хрипло, со звенящей уличной жесткостью Майер отрезала: — Вот. Здесь всё. Увидев плотную спортивную ткань, набитую брикетами наличных, Кросс лишь молча, шире распахнул дверь и, развернувшись, неторопливо пошел вглубь своего просторного дома. Трое ребят на секунду переглянулись, обменявшись быстрыми, напряженными взглядами, и двинулись следом за ним, бесшумно ступая по дорогому паркету. Адвокат привел их в просторную, погруженную в утренний полумрак гостиную. Он вальяжно опустился в глубокое кожаное кресло, а ленивым жестом руки показал ребятам сесть на противоположный диван и положить сумку на журнальный столик между ними. Выполнив условия, Дженна, Эмма и Перси синхронно сели. Вся их сущность сейчас превратилась в одно сплошное, натянутое как струна ожидание. Они неотрывно смотрели на мужчину. Кросс неторопливо отставил кружку с кофе на деревянную поверхность, потянул замок сумки и заглянул внутрь. Его глаза скользнули по ровным, идеально уложенным пачкам сотенных купюр, перевязанных канцелярскими резинками. На его лице не дрогнул ни один мускул, но он спокойно, с долей ленивого превосходства произнес: — Вовремя ты, Майер, обзавелась Счётчиком. Работа ювелирная. Услышав своё новое, тайное уличное прозвище из уст легального адвоката, трое ребят буквально застыли на месте от оглушительного шока. Внутренний мир Дженны в этот момент сделал крутой кульбит, капкан неизвестности захлопнулся с самой неожиданной стороны. Перси, чья рука под курткой намертво сжимала рукоять пистолета на левом бедре, не выдержал и жестко, сквозь зубы спросил: — Откуда… откуда ты, блять, знаешь про Счётчика? Кросс лениво откинулся на спинку кресла, и на его губах появилась едва заметная, ехидная и всезнающая ухмылка. — Я не один раз вытаскивал ваш «Полёт» из лап федеральной полиции, парень, — грубым, уставшим голосом размеренно ответил он, глядя Перси прямо в глаза. — Так-то я и узнал Эмму. Еще пару лет назад, когда лично приходил на закрытые встречи к Пилоту, чтобы избавить его бизнес от излишнего внимания копов. Я знаю, как устроена ваша точка. Трое ребят снова сидели в глубочайшем, парализующем ступоре. В голове у каждого из них набатом крутились сумасшедшие, пугающие мысли. Этот человек знал абсолютно всё. Он знал структуру «Полёта», знал Ксавьера, знал Пилота и, более того, регулярно помогал хозяину империи заметать следы на самом высшем уровне Техаса. И самое главное, он узнал Эмму Майерс еще тогда, когда она была лишь начинающим бегунком на уличных точках. Дженна мысленно, до глубины души благословила Перси за то, что тот заставил их заехать за оружием и нацепить кобуры в вип-зоне. Теперь она отчетливо понимала: перед ними сидит не просто коррумпированный чиновник, а опаснейший теневой игрок высшей лиги мегаполиса. Выдержав тяжелую, затянувшуюся паузу и заставив свой голос звучать максимально хладнокровно, Дженна расправила плечи под клетчатой рубашкой, смело встретила взгляд адвоката и леденящим тоном Китаны спросила: — Деньги перед тобой. Что в итоге с Изабель? Где она? Томас Кросс медленно перевел свой тяжелый взгляд на Дженну, оценивая её безупречную выдержку, потянулся к переднему карману своих штанов, и выудил оттуда небольшой, потертый кожаный блокнот. С глухим стуком он опустил его на журнальный столик, прямо рядом с расстегнутой спортивной сумкой, и плавным движением руки пододвинул ближе к ребятам. Дженна, Эмма и Перси синхронно подались вперед, не сводя глаз со страниц, исписанных мелким, убористым адвокатским почерком. — После того как дело официально закрыли в конце две тысячи двадцать пятого года, Изабель видели много раз, — грубым, уставшим голосом начал Кросс, лениво отхлебывая из своей чашки. — Она не такая скрытная, как ты, Майер. У неё нет твоих уличных навыков и паранойи. Но она все равно хороша, раз её умудрялись замечать всего раз в несколько месяцев в таком огромном мегаполисе. Послушайте хронологию. Дело похоронили в архивах в ноябре двадцать пятого. А уже двадцать седьмого декабря две тысячи двадцать пятого года её зафиксировали на бульваре в центре. Изабель сидела на лавочке рядом с каким-то случайным мужчиной, показывала ему старую фотографию и спрашивала, не видел ли он её старшую сестру. Эмма шумно, судорожно вдохнула сквозь зубы. Её пальцы, все еще переплетенные с пальцами Дженны под столом, мертвой хваткой впились в её ладонь. Дженна чувствовала, как внутри шатенки всё вибрирует от дикого, болезненного напряжения, но мозг Счётчика продолжал хладнокровно фиксировать каждую дату. — Дальше, — Кросс перевернул страницу блокнота. — Седьмого февраля две тысячи двадцать шестого года. Её заметили в круглосуточном круглосуточном магазине на самой южной окраине. Она покупала какую-то дешевую еду и точно так же расспрашивала продавца за кассой, не мелькало ли где-то имя Эмма Майерс. В полицию тогда обратился сам продавец, когда девчонка уже ушла. Следующий след, восьмое апреля две тысячи двадцать шестого года. Её видели возле старого полузаброшенного бара в самом грязном, криминальном районе города. Она подошла к компании молодых ребят и опять допытывалась про свою сестру. В полицию обратилась местная охрана. Они даже хотели задержать её своими силами до приезда патруля, но девочка оказалась шустрой и сбежала через дворы. Адвокат сделал короткую паузу, бросив тяжелый взгляд на Эмму, и его голос опустился на октаву ниже: — И последнее упоминание о ней в рапортах было совсем недавно — двадцать первого мая две тысячи двадцать шестого года. Девчонка спала прямо на лавочке в парке у автострады. К ней подошли прохожие, разбудили. Поняв по лицу, что эту малолетку подавали в розыск, они начали звонить в службу девять-один-один, но она испугалась и опять убежала вглубь кварталов. Я лично стирал все эти звонки, скрывал рапорты и удалял упоминания из базы дежурной части Техаса. Мне за это платили. Анна Маршалл исправно заносила мне кэш за то, чтобы Изабель считалась мертвой для системы. Кросс откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся, глядя на побледневшую Эмму: — Когда я узнал тебя в «Полёте» в двадцать четвертом году… помнишь, когда у Пилота снова возникли серьезные проблемы с федералами и я приезжал улаживать дела? Я сразу понял: это ты, Эмма. Я ведь знал всю вашу семейную историю от начала и до конца. И тогда, два года назад, я понял — ты поднимешься на этих улицах и рано или поздно придешь ко мне за ответами. И я просто ждал. Спокойно ждал, когда ты принесешь мне мою долю. Но где конкретно сейчас находится Изабель, в каком притоне или подворотне она прячется… я не знаю. Ребята слушали эту исповедь, застыв на диване, и не могли вымолвить ни единого слова. Внутренний мир Дженны в этот момент взорвался целым букетом эмоций. Меньше двух месяцев назад. Меньше двух месяцев назад пятнадцатилетняя Изабель была здесь, в этом самом городе. Она жива. Сто процентов, абсолютно точно жива, она ходит по этим улицам! Но где она прячется прямо сейчас, никто во всем Техасе не знает. Эмму в эту секунду словно прошибло мощнейшим разрядом тока. Слова Кросса о том, что её маленькая девочка, её беззащитная Изи, которую она поклялась защищать больше жизни, спала на холодной лавочке в парке, истощенная, пытаясь найти её саму на грязных уличных точках, ударили по её нервам с сокрушительной, ядерной силой. Её плечи под клетчатой рубашкой мелко задрожали, а Глок на левом бедре показался невыносимо тяжелым. Внутри неё выла лавина из боли, тоски и бешеной преданности. Вдруг их рваные, тяжелые размышления бесцеремонно прервал грубый голос адвоката: — Но я могу вам помочь. Точнее… Пилот может. Услышав имя загадочного и всесильного хозяина криминальной империи Техаса, все трое ребят синхронно вскинули головы, округлив глаза от искреннего удивления. — У Пилота глаза и уши везде, в каждом закоулке этого мегаполиса, — Кросс закрыл свой блокнот и постучал им по столу, кивая на сумку с деньгами. — Его бегунки, информаторы и шпионы контролируют каждый притон, каждую заправку и каждый клуб. Если Изабель всё еще на улицах, люди Пилота точно её заметят. Я сам лично передам ему информацию по вашему делу. Я скажу ему об этом. И вы должны будете встретиться с ним лично, чтобы обговорить, что конкретно вам нужно для поисков. Я лишь замолвлю за вас словечко и скажу, чтобы он вам помог. Помог Ксавьеру, Майер и Китане. На правах высшего круга. А теперь забирайте свой блокнот и убирайтесь из моего дома. У меня рабочий день начинается. Дженна быстро, точным движением Счётчика забрала со стола кожаный блокнот, пряча его в карман серых штанов. На её губах появилась ледяная, предвкушающая улыбка Китаны. Вся их двухнедельная работа в вип-зоне «Полёта» только что вывела их на самый верх теневой иерархии штата. Они получили не просто зацепку — они получили благословение на аудиенцию с легендой, и теперь возвращение Изабель Майерс становилось общим делом всей империи. Все трое синхронно поднялись с дивана гостиной Томаса Кросса. Находясь в глубочайшем, парализующем шоке от вскрывшихся масштабов заговора, они молча направились к выходу, даже не глядя на адвоката, который уже лениво потягивал свой остывающий кофе. Выйдя из душного коттеджа на прохладную улицу, ребята спустились по бетонной дорожке и замерли у матового черного Dodge Challenger. Раннее техасское утро окончательно вступило в свои права: солнце лениво поднималось над горизонтом, окрашивая спальный квартал в нежные золотистые тона, но внутри каждого из них бушевал настоящий полярный холод. Эмма, чьи длинные пальцы всё еще заметно подрагивали от переизбытка эмоций, на ходу выудила из помятой пачки сигарету. Без лишних слов она протянула вторую Дженне и точным, привычным уличным движением чиркнула старой зажигалкой, давая своей напарнице прикурить. Все трое застыли в этой густой, обволакивающей утренней тишине, мерно выдыхая сизые струи дыма и лихорадочно анализируя услышанное. Внутренний мир Дженны в этот момент работал как безупречный, холодный компьютер Счётчика Китаны. Меньше двух месяцев назад — двадцать первого мая две тысячи двадцать шестого года — Изабель спала на холодной лавочке в парке. Она жива, она ходит по этим улицам, прямо сейчас дышит этим самым воздухом мегаполиса. Но пугало то, что она совершенно одна, истощенная, в свои пятнадцать лет выживает на самом дне Техаса, разыскивая Майер. Вдруг эту звенящую тишину пригорода безжалостно разрезала резкая, настойчивая вибрация смартфона Эммы. Шатенка судорожно дернулась, достала гаджет из кармана джинсов и разблокировала экран. На дисплее вспыхнуло новое текстовое уведомление от скрытого, незарегистрированного номера. Скрытый номер: «Полёт. Завтра 11 вечера, вип-зона номер два. Сегодня смены не будет. Пилот ждёт». Прочитав эти строчки вслух, Эмма, Дженна и Ксавьер синхронно натянулись как стальные струны. Все трое замерли в оцепенении. Завтра. Ждать больше суток. В их положении, когда след Изи дымился прямо под ногами, эта задержка казалась изощренной пыткой. — Блять! — яростно, сквозь зубы выругалась Эмма. С дикой силой она затолкала телефон обратно в глубокий карман джинсов, едва не порвав ткань, и нервно, жадно прикурила уже вторую сигарету подряд, делая глубокие затяжки. Её пронзительные голубые глаза потемнели от глухого отчаяния. Ксавьер-Перси, расслабленно оперевшись спиной о крыло Доджа, медленно выдохнул плотную струю дыма и с глубоким, искренним уважением посмотрел на отличницу. В его голосе, лишенном прежней насмешки, зазвучала звенящая серьезность: — То, что мы с Майер слепо искали два года, Китана раскопала всего за две недели… Да ты просто настоящее золото «Полёта», Джен. Без тебя мы бы до сих пор копали пустоту. Дженна тепло, уставшим взглядом улыбнулась парню в ответ, её пальцы нащупали Глок на левом бедре. Она хотела было что-то сказать, поблагодарить его за признание её математического ума Счётчика, как вдруг Эмма, резко затушив окурок о подошву кеда, со всей дури, с силой хлопнула тяжелой металлической дверью Доджа и прыгнула на водительское сиденье. Машина недовольно качнулась. Шатенка застыла за рулем, упрямо глядя перед собой и ожидая этих двоих. Переглянувшись, Дженна и Перси синхронно щелчком отбросили свои окурки на асфальт и сели в салон. В ту же секунду Эмма до упора вдавила педаль газа в пол. Challenger взревел как раненый хищник, колеса с диким визгом провернулись на месте, и черная машина пулей устремилась прочь из квартала Кросса. В салоне воцарилась оглушительная, давящая и невероятно тяжелая тишина. Ни музыка, ни рокот выхлопной трубы не могли заглушить этот ментальный шторм: каждый из троих был заперт в лабиринте собственных, пугающих мыслей о завтрашней аудиенции с легендой подполья. Мягкий переход от дорожного адреналина к бытовому покою произошел быстро. Доехав до пустеющего здания «Полёта», Эмма резко затормозила у входа, высадила Перси с его рюкзаком и ноутбуком, а сама круто развернула Challenger, направляя машину обратно к своей обшарпанной однушке на четвертом этаже. Они ехали дожидаться следующего, решающего дня. Когда машина замерла на парковке у дома, Эмма наконец-то заглушила мотор. Она не спешила выходить, продолжая сжимать кожаный обод руля. Повернув к Дженне свое уставшее, бледное лицо, обрамленное двумя передними прядями, она негромко, с бархатистой хрипотцой в голосе произнесла: — Надеюсь… твои родители не против будут, если я заберу тебя из твоего лавандового замка еще на одни сутки, Джен? Одна в этой пустой квартире я этого сраного ожидания просто не вынесу. Мне нужен мой Счётчик. Дженна внимательно посмотрела на неё, всю напряженную до предела, вымотанную, с мелкими кругами под глазами от недосыпа, в чьих серых штанах и клетчатой рубашке она до сих пор сидела. В груди отличницы разлилось густое, щемящее чувство бесконечной любви и преданности. Она устало, но удивительно нежно улыбнулась, протянула свою изящную руку и уверенно положила ладонь на подрагивающее бедро шатенки, слегка сжав пальцы. — Не будут они против, Эм, — ласково, успокаивающе прошептала Дженна, заглядывая в её потемневшие глаза. — Всё нормально. Ложь про фестиваль выдержит еще один день. Изабель жива, она здесь, в этом городе. И она скоро будет с тобой. Обязательно. Мы на финишной прямой. Эмма ничего не ответила, она продолжала безмолвно молчать, уставившись застывшим взглядом в лобовое стекло, но на самом деле она не видела перед собой этой серой улицы. В её голове безумным, мучительным кинематографом крутился один и тот же образ младшей сестры: пятнадцатилетней, измученной, истощенной улицами Техаса Изи, которая засыпает на грязных лавочках парка с её старой помятой фотографией в руках. Эмма до боли, до судорог в суставах сжимала руль Доджа, и её уличная душа буквально разрывалась от глухого, удушающего чувства вины перед семьей. Она винила себя за то, что сбежала в семнадцать лет, винила за то, что оставила малышку одну с Анной Маршалл и не спасла Изабель гораздо раньше, до того, как этот безжалостный мегаполис стер её детство. Дженна не убирала ладонь с её бедра, без слов разделяя эту свинцовую семейную скорбь и готовясь завтра вечером вместе с ней переступить порог вип-зоны номер два, чтобы задействовать всю огневую мощь империи Пилота. Выйдя из машины, Эмма на абсолютно ватных, неслушающихся ногах побрела к подъезду. Поднявшись на четвертый этаж, она с нечеловеческой тяжестью переступила порог своей квартиры. Каждый шаг давался ей так, словно к лодыжкам привязали пудовые гири. Сбросив кеды у двери, она на автопилоте прошла вглубь комнаты, бессильно рухнула на кожаный диван и мгновенно закрыла лицо ладонями, прячась от этого жестокого, раскаленного утреннего света. Дженна, тихо прикрыв за собой дверь, прошла следом. Она остановилась в паре шагов и молча смотрела на Эмму. Хладнокровный дилер Майер, державшая в страхе уличные точки, сейчас сидела перед ней и мелко, судорожно дрожала всем телом. Вся её криминальная броня осыпалась, оставив лишь израненную, истощенную виной старшую сестру, чья маленькая Изи спала на лавочках Техаса. Дженна плавно опустилась на прохладную кожу дивана рядом с ней. Её рука мягко, защищающе легла на подрагивающее плечо шатенки. От этого мимолетного прикосновения Эмма резко вздрогнула, но рук от лица так и не убрала. В глухой тишине притона её хриплый, надрывный голос прозвучал как выстрел в упор: — Скажи мне… ты жалеешь о том, что поцеловала меня тогда ночью? Трепетно, без действия этой хрени Ксавьера. Жалеешь? Дженна, совершенно не ожидавшая такого прямого, обнаженного вопроса, растерянно замерла. Её аналитический мозг Счётчика впервые в жизни выдал системную ошибку. Она смотрела на неподвижную Эмму, которая сидела не меняя позы, и внутри неё завязался жестокий ментальный узел. Дженна была просто не в силах ответить. Она действительно не знала. Внутренний мир бывшей отличницы превратился в хаос. Что она чувствовала к Эмме Майерс? Там, на хайвее, её пугал этот криминальный неоновый туман, пугала пугающая неизвестность вокруг Майер. Но сегодня, узнав Эмму до самого дна, заглянув в её израненное прошлое 2018 года, этот липкий страх окончательно отступил. Он без остатка сгорел, сменившись колоссальной, щемящей нежностью к этой одинокой девчонке в клетчатой рубашке. Но переходила ли эта нежность в настоящую, легальную любовь? Дженна не знала. Она никогда не любила. Ей было безумно страшно признаться в этом даже самой себе. Хотела ли она её поцеловать прямо сейчас, в этом утреннем полумраке однушки? Внутренний голос Китаны тихо нашептывал: «Да, возможно». Особенно если этот поцелуй сможет вернуть на бледное лицо Эммы ту самую редкую, детскую и наивную улыбку со старой помятой фотографии. Молчание между ними тянулось, становясь невыносимо густым и осязаемым. Каждая секунда этой тишины больно била по натянутым нервам Эммы. Отрезанная ладонями от мира, она всё больше и больше начинала проклинать себя за то, что вообще задала этот вопрос, обнажив свою уязвимость. Ей казалось, что Отличница молчит, потому что хочет сбежать обратно в свой стерильный лавандовый замок. Но на самом деле уличная оторва Майер сейчас до безумия, до боли во всем теле хотела снова почувствовать ту предрассветную нежность. Ей нужен был этот поцелуй как единственный глоток чистого воздуха в её персональном аду, но сковавший её страх отвержения не давал решимости действовать первой. Она сидела затаив дыхание, ожидая вердикта своего Счётчика. Но свинцовое, удушливое молчание продолжало с силой давить на стены крошечной гостиной на четвертом этаже. Дженна кристально ясно, отчетливо понимала, что каждая секунда этой гробовой тишины бьет по Эмме сильнее любого уличного оружия, но ничего не могла с собой поделать. Её безупречный, хваленый математический мозг Счётчика впервые в жизни полностью капитулировал. Сколько бы она ни прокручивала в голове этот вопрос, сколько бы лихорадочно ни взвешивала все варианты, она не могла прийти к конкретному, четкому «да» или «нет». Логика отличницы бессильно буксовала перед хаосом человеческих чувств. Эмма сидела рядом, не шевелясь, но внутри её уличной души происходил настоящий ментальный крах. Ей с каждой гребаной секундой всё сильнее хотелось разрыдаться в голос от абсолютного, удушающего бессилия. Это молчание резало по живому. Острое чувство собственного позора за проявленную слабость, жгучая вина перед маленькой Изи и этот леденящий страх быть отвергнутой своей «Отличницей» душили её. Но она держалась. Годы, проведенные на безжалостных ночных улицах Техаса под маской Майер, давали о себе знать, её тело оцепенело, превратившись в стальную пружину, скрывающую внутренний шторм. Наконец, окончательно отчаявшись и не в силах больше выносить эту пытку неизвестностью, Эмма глухо, едва слышно произнесла из-под ладоней: — Можешь соврать… если тебе так будет проще. Только, блять, перестань молчать. Эта тихая, надрывная просьба, этот ломающийся, лишенный уличной брони голос, в котором физически было слышно, насколько человеку трудно и больно переступать через себя, заставил Дженну резко вздрогнуть, словно от реального физического удара в грудь. Эта фраза загнала отличницу в тупик еще глубже и страшнее, чем предыдущий вопрос. Внутренний мир Дженны раскололся в щепки. Что ей делать? Выполнить эту умоляющую просьбу Эммы и подарить ей спасительную, комфортную ложь? Сказать «нет, я не жалею», чтобы унять её дрожь? Или остаться верной себе и признаться в своем пугающем замешательстве, в том, что она сама блять не знает, где заканчивается её нежность к раненому подростку из две тысячи восемнадцатого года и где начинается настоящая, взрослая любовь? И молчание снова, тяжелым грозовым облаком, накрыло их с головой. Эмме становилось всё тяжелее и тяжелее сдерживать подступающие, обжигающие слёзы, но она отчаянно, до боли в зубах старалась не сломаться окончательно. Она, первый дилер «Полёта», перед которой гнулись банды мегаполиса, только что буквально, на коленях, умоляла домашнюю девочку хотя бы соврать ей. Это осознание с корнем вырывало остатки её уличной самооценки, это было сокрушительное падение её гордости, но Майер ничего не могла с собой поделать. Физических и ментальных сил больше не оставалось, двухнедельный марафон поисков и ночной визит к Кроссу выжали её до капли. Она сидела на кожаных подушках дивана, мелко и судорожно дрожа в оверсайз-одежде, и всем сердцем, каждой клеточкой своего существа люто, бешено ненавидела себя за эту минутную, позорную слабость перед своей напарницей. Дженна не выдержала этого удушающего, ломающего ребра давления, резко вскочила с дивана и, едва соображая от паники, бросилась в ванную комнату. Она с глухим стуком захлопнула дверь, с силой повернула замок и буквально навалилась на раковину, тяжело, рвано хватая ртом холодный воздух. Её тонкие пальцы до белизны суставов впились в фаянсовый край. Подняв голову, она посмотрела на свое отражение в мутном зеркале, бледное лицо, расширенные от ужаса зрачки Китаны, искусанные в кровь губы. — Приди к ответу… ну же, пожалуйста, приди к ответу, — лихорадочно, безумным шепотом умоляла она саму себя, вглядываясь в собственные глаза. Внутренний мир отличницы, всегда безупречно выстроенный по струнке, сейчас летел в бездну. Что ей, блять, делать? Она только что трусливо сбежала, бросив Эмму сразу после её отчаянной, разрывающей душу просьбы хотя бы просто соврать, лишь бы прекратить эту пытку тишиной. Что она творит? Дженна судорожно пыталась нащупать выход из этого проклятого лабиринта собственных чувств, но математическая логика Счётчика здесь была бессильна. Она не знала, где кончается её щемящая нежность к этой израненной уличной королеве и где начинается что-то большее. И самое главное — она понятия не имела, что чувствует сама Эмма по поводу того поцелуя. Был ли это для Майер просто поиск минутного тепла, или уличная оторва действительно вложила в него остатки своего сожженного сердца? Дженна задыхалась от неизвестности, запертая в четырех стенах прохладного кафеля. А в гостиной, едва до Эммы донесся сухой, безжалостный щелчок закрывающегося замка ванной, её стальная уличная пружина внутри окончательно лопнула. Броня дилера Майер рассыпалась в прах, и она сдалась. Окончательно и бесповоротно. Все те сдерживаемые годами слёзы, вся та выжигающая пустота, которую она так тщательно прятала под клетчатой рубашкой, хлынули наружу безумным, неудержимым ручьем. Она ревела, по-прежнему намертво прижав ладони к лицу, отчаянно пытаясь задушить, сожрать собственные всхлипы и рвущиеся из груди крики. Чтобы не закричать на всю пустую квартиру, Эмма до безумия, с животной силой укусила свою нижнюю губу. Острая боль обожгла рецепторы, кожа лопнула, и горячая, солоноватая кровь мгновенно смешалась со слезами, медленно стекая по её подбородку прямо на плотную ткань клетчатой рубашки, оставляя на ней темные, уродливые пятна. Её трясло. Отчаянно, дико, крупной лихорадочной дрожью трясло всё её худощавое тело. В последний раз она ревела именно так в далеком две тысячи восемнадцатом году, когда лежала на стерильной больничной койке и узнала, что родителей больше нет в живых. Она ревела точно так же, когда три года назад вернулась в серый дом тети и осознала, что у неё навсегда отобрали её маленькую Изабель. Вся её сущность сейчас кричала от невыносимой, ядерной боли. Больше всего на свете Эмма Майерс хотела, чтобы Дженна сейчас почувствовала то же самое, что чувствовала она сама во время того предрассветного поцелуя — ту невероятную, пьянящую свободу, абсолютную безопасность и скрытую, чистую любовь, которая спасала её от уличной грязи. Но она не могла ничего с этим сделать. Она была бессильна. Ей оставалось только выть в пустые ладони, кусать губы в кровь и захлебываться собственной скорбью, намертво запертой в тишине этой проклятой однушки на четвертом этаже, прекрасно зная, что эти слезы никак не помогут вернуть ни сестру, ни её «Отличницу». Эмма медленно, с трудом отняла дрожащие, испачканные кровью и слезами ладони от лица. Опустив их, она судорожно, почти вслепую потянулась к глубокому карману своих широких черных джинсов. Пальцы скользили по ткани, но уличные рефлексы сработали на автомате: она выудила помятую пачку и старую зажигалку. Зажав сигарету между губами, она чиркнула кремнем. Крошечный огонек на секунду выхватил из полумрака её разбитое, бледное лицо. Эмма сделала первую, жадную, обжигающую легкие затяжку с одной-единственной, отчаянной мыслью, это должно помочь, это обязано хоть немного её успокоить. Но физическая реальность безжалостно возвращала её назад. Прокушенная нижняя губа теперь кровоточила еще сильнее, рана раскрылась, и Эмма продолжала исступленно, до боли кусать её, используя эту вспышку физического страдания лишь для того, чтобы заставить себя сожрать, удержать внутри новые рвущиеся всхлипы и крики. Кровь смешивалась с солеными каплями и табачным пеплом, пачкая подбородок. Слёзы непрерывным, удушающим потоком продолжали течь по её бледным щекам. Её пронзительные голубые глаза, обычно кристально ясные, холодные и расчетливые, сейчас полностью покраснели, опухли и были до краев затоплены такой первобытной, выжигающей внутренности мукой, какую Майер не позволяла себе показывать никому из уличных псов мегаполиса. Она курила, судорожно затягиваясь сигаретой одну за другой и пытаясь ухватиться за спасительные мысли о том, что Кросс выдал хронологию, что Пилот в игре, и что совсем скоро, уже через какие-то сутки, она наконец-то увидит Изабель. Эмма пыталась заставить себя думать о сестре, но этот ментальный щит больше не работал. Настоящей, сокрушительной причиной этих непрекращающихся слёз прямо сейчас была вовсе не сестра. И любые мысли об Изи не помогали унять эту лихорадочную дрожь. Причиной этого ментального краха была Дженна. То удушливое, леденящее молчание отличницы и её трусливый побег за запертую дверь ванной комнаты ранили первого дилера «Полёта» сильнее, чем любые пули уличных конкурентов. Эмма с ужасом и омерзением к самой себе понимала: она, Майер, сейчас была готова буквально на коленях ползти к этой белой двери, содрать ногти в кровь о косяк и умолять, истошно выть, лишь бы Дженна просто перестала молчать, лишь бы вернулась и подарила ей хотя бы фальшивую, самую грязную ложь. Она сидела на кожаных подушках дивана в оверзайс-футболке, окутанная плотным облаком сизого дыма, и люто, бешено ненавидела себя. Ненавидела за свою позорную слабость, за то, что потеряла контроль над собственным разумом, и больше всего — за то, что позволила себе совершить самую страшную ошибку в криминальном подполье. Она впустила эту чистую, правильную пригородную девочку в свое израненное, выжженное дотла ночными улицами Техаса сердце, добровольно отдав ей в руки единственное скрытое оружие, которым её теперь можно было уничтожить за один миг. За глухой дверью ванной комнаты по-прежнему капала вода, отсчитывая секунды этого невыносимого предрассветного тупика. Дженна продолжала стоять в ванной, до боли в пальцах впиваясь в края раковины и неотрывно всматриваясь в собственное бледное отражение в зеркале. Она лихорадочно искала внутри себя хоть какой-то четкий, логичный ответ, но его просто не было. Внутренний компьютер Счётчика Китаны, всегда работавший безупречно, выдавал сплошную пустоту. Дженна отчетливо понимала: чем дольше длится это удушливое молчание за запертой дверью, тем хуже она делает Эмме, тем глубже вонзает нож в её и без того израненное сердце. В какой-то момент посреди этой паники к ней пришло кристальное, леденящее осознание. Соврать она не сможет. Выполнить отчаянную просьбу Эммы и подарить ей спасительную, комфортную ложь — это неправильно. Это убьет то хрупкое, святое доверие, которое уличная оторва впервые в жизни отдала ей в руки в темноте этой квартиры. Придется сказать чистую, обжигающую правду. Правду о том, что она не знает от слова «нихрена», что именно она чувствует к первому дилеру «Полёта» и жалеет ли она о том безумном предрассветном поцелуе. Сделав глубокий, рваный вдох, чтобы унять дрожь в коленях, Дженна решительно повернула замок. Она тихо вышла из ванной и бесшумными, медленными шагами направилась в гостиную, где сизый сигаретный дым плотным облаком висел под потолком. То, что она увидела, заставило её сердце болезненно сжаться. Эмма сидела на кожаном диване, полностью обмякнув в своей оверсайз-футболке. Она плакала. Дженна видела, как темные дорожки слез пачкают её бледные щеки, видела струйку свежей крови, непрерывно стекающую с прокушенной нижней губы на воротник клетчатой рубашки, видела эту крупную, лихорадочную дрожь во всем её теле. И Дженну накрыло удушающее, сокрушительное чувство вины. Она кристально ясно понимала: это из-за неё. Это из-за её трусливого побега и минутного молчания хладнокровный дилер Майер сейчас так страдает, захлебываясь собственной скорбью и позором. Дженна подошла ближе и остановилась прямо напротив дивана, замирая в одном шаге от шатенки. Чувствуя это движение, Эмма медленно подняла на неё свои опухшие, покрасневшие от слез глаза, полные первобытной муки, но уже в следующий миг в судорожном жесте стыда опустила лицо обратно, намертво закрыв его ладонями. Дженна изо всех сил сдерживала себя, чтобы не сорваться, не упасть перед ней на колени и не прижать эту сломанную девушку к своей груди. Мозг Счётчика вовремя подсказал: такое проявление жалости сейчас сделает только хуже, окончательно добив уличную гордость Майер. Оставшись стоять на месте, Дженна заговорила, быстро, лихорадочно, отчаянно боясь, что Эмма перебьет её, заткнет или просто выставит вон из квартиры, так и не выслушав: — Эмма, пожалуйста… Пожалуйста, послушай меня. После твоего вопроса я просто впала в ступор, мой мозг отключился. Я не знаю почему, но… я действительно не знаю, жалею ли я о том поцелуе или нет. Я правда не могу сейчас прийти к какому-то конкретному ответу, к этим «да» или «нет». Я не вру тебе, клянусь, у меня просто такое впервые в жизни, понимаешь? Я никогда ни к кому ничего подобного не чувствовала, я запуталась в этом лабиринте. Дженна резко замолчала, её дыхание перехватило, и она застыла в мучительном, натянутом как струна ожидании, преданно смотря на Эмму. Шатенка продолжала сидеть неподвижно, плотно закрыв лицо руками. Минута, две длились в гробовой тишине квартиры словно целый вековой час. Дженна слышала, как за окном проносились редкие машины, а внутри неё всё медленно умирало от неизвестности. Вдруг Эмма медленно, плавным движением оторвала руки от лица. Она выпрямила спину, расправила плечи под клетчатой рубашкой и, уставившись на Дженну своими красными, воспаленными глазами, с которых еще не высохли слезы, произнесла совершенно ровным, леденящим и сухим тоном: — Всё нормально, Китана. Я понимаю. Забудь. На её лице в это мгновение застыла та самая привычная, непроницаемая и жесткая маска дилера Майер, перед которой на коленях ползали уличные торчки мегаполиса. Эмоции были хирургически вырезаны из её мимики. Эта внезапная, пугающая перемена сбила Дженну с толку гораздо сильнее, чем все предыдущие вопросы. Внутренний мир отличницы погрузился в шок. Всего две минуты назад эта девчонка сидела перед ней в слезах, судорожно дрожала от бессилия и умоляла хотя бы соврать, а сейчас она сидит с абсолютно обычным, равнодушным лицом и заявляет, что «всё нормально». Единственное, что выдавало её недавнюю страшную истерику и ментальный крах, это опухшие красные глаза, искусанные в кровь губы и темные пятна на воротнике рубашки. Майер силой вернула своего монстра на место, закрывая душу на тройной замок от собственной напарницы. Дженна не поверила этой внезапной, хирургически идеальной маске ни на единую секунду. Её математический мозг Счётчика моментально зафиксировал фальшь в ровном, леденящем тоне подруги. Это не было спокойствием, это была глухая, отчаянная попытка замуровать себя заживо в уличной броне Майер. Внутренний маятник Дженны качнулся в сторону слепой, защищающей решимости. Сбросив остатки былой пригородной робости, она сделала резкий шаг вперед, вторгаясь в личное пространство шатенки, и опустилась на колени прямо перед диваном. Её пальцы уверенно, но бережно перехватили подбородок Эммы, фиксируя её голову, а большой палец правой руки настойчиво, насильно провел по прокушенной нижней губе, стирая свежую, теплую кровь и размазывая её по бледной коже. — Перестань, Эмма! Прекрати это делать, блять! — с пугающей, срывающейся на надрыв твёрдостью выдохнула Дженна ей прямо в лицо, и её темные глаза Китаны вспыхнули опасным огнем. — Хватит строить из себя Майер передо мной. Не смей закрываться. Верни мне настоящую Эмму. Ту самую, которая минуту назад сидела здесь со мной. Мне не нужен этот холодный робот из «Полёта». Эмма даже не шелохнулась. Она продолжала сидеть неестественно прямо, полностью проигнорировав это отчаянное прикосновение и то, как пальцы Дженны пачкаются в её крови. На её лице не дрогнул ни один мускул. Она упрямо, парализующе долго держала маску Майер, глядя позади Дженны своими опухшими, воспаленными от слез голубыми глазами, в которых теперь застыло глухое, непроницаемое безразличие. Внутри у неё всё выжгло дотла, и эта ледяная стена была единственным, что спасало её уличную гордость от окончательного позора. — Майер — это и есть настоящая я, Китана, — сухо, без единой эмоции отчеканила Эмма сквозь зубы, и её голос прозвучал как хруст зимнего льда. — Той девчонки из две тысячи восемнадцатого года больше нет, она сгорела в том доме вместе с родителями. Привыкай. Единственное, что нас сейчас связывает, это дело Ксавьера, Пилот и поиск Изабель. Всё остальное было ошибкой. Убери руки. Дженна замерла, её пальцы на подбородке Эммы задрожали от невыносимой, щемящей боли. Трезвое упрямство Майер ранило её сильнее, чем Глок на её левом бедре. Дженна не отступила. Стоя на коленях перед диваном, она проигнорировала этот напускной, режущий по живому холод и наносное безразличие, в которое шатенка пыталась спрятаться, как в бетонный бункер. Большой палец Дженны бережно, но настойчиво снова вытер выступившую на прокушенной губе каплю крови, размазывая её по бледной коже. Внутренний Счётчик внутри Дженны сейчас молчал, им управляла чистая, обнаженная нежность, смешанная с отчаянным упорством. — Ты не Майер, Эм, — тихо, но с непоколебимой, звенящей уверенностью заговорила Дженна, и её дыхание коснулось искусанных губ подруги. — Майер сейчас находится там, внизу, под неоновыми лампами «Полёта». Она торгует весом Ксавьера и выбивает долги на улицах. Но здесь, на четвертом этаже, сидит Эмма. Моя Эмма. И она не сгорела в том доме в две тысячи восемнадцатом году. Она жива. Она сидит прямо передо мной, испуганная, раненая и пытается спрятаться за этой ледяной маской. Но передо мной тебе не нужно прятаться, слышишь? Больше не нужно. Дженна аккуратно зафиксировала её подбородок одной рукой, а второй, отпустив воротник клетчатой рубашки, поднялась выше. Её изящные пальцы начали мягко, невесомо гладить Эмму по бледной щеке, стирая соленые дорожки слез, а затем скользнули к волосам, нежно перебирая растрепанные шатенистые пряди и убирая их с лица. От этого интимного, ласкового тепла Дженны у Эммы под кожей пробежала едва заметная, судорожная дрожь. — Убери Майер, пожалуйста, — умоляюще прошептала Дженна, заглядывая в её лицо. — Давай просто спокойно и честно поговорим. Без этой криминальной брони. Мы ведь партнеры. Во всем. Эмма принципиально, упрямо не смотрела в глаза Дженне. Она зафиксировала свой пустой, остекленевший взгляд на стене позади отличницы, намертво сжав зубы и затаив дыхание. Внутри неё в эту секунду бушевал настоящий филиал ада. Уличная оторва кристально ясно, отчетливо понимала: если она сейчас сдастся, если поддастся на эту немыслимую ласку и посмотрит в темные, любящие глаза Дженны, она просто не выдержит. Маска Майер лопнет окончательно, и она снова разрыдается, как израненный ребенок, обнажая всю свою уязвимость и позорную слабость перед девчонкой, которая до сих пор не знает, что к ней чувствует. Эмма изо всех сил цеплялась за остатки своей гордости, боясь сделать этот последний, разрушительный шаг навстречу правде. — Прекрати, Джен… — хрипло, едва слышно выдавила Эмма сквозь зубы, но её голова под ладонью отличницы оставалась неподвижной, а ресницы мелко подрагивали, удерживая новые, готовые сорваться капли слез. Дженна продолжала стоять на коленях перед диваном, полностью растворившись в этом отчаянном, упрямом порыве нежности. Ей было абсолютно плевать на ледяную стену, которую шатенка пыталась воздвигнуть между ними. Её ладонь плавно скользнула от растрепанных шатенистых волос Эммы вниз, очерчивая линию челюсти, коснулась бледной шеи и опустилась на напряженное, каменное плечо. Дженна принялась медленно, успокаивающе водить ладонью вверх и вниз, чувствуя, как под плотной тканью клетчатой рубашки буквально натянуты стальные струны чужого контроля. — Не прекращу, Эм, — обжигающим, ласковым шепотом выдохнула Дженна, сокращая расстояние до считанных миллиметров. — Я не прекращу, пока ты не вернёшься ко мне. Пока ты не снимешь эту сраную маску. Повинуясь внутреннему зову, Дженна подалась вперед и начала нежно, поддерживающе целовать её лицо. Сначала она мягко прижалась губами к бледной щеке Эммы, прямо поверх соленых дорожек от слез. Затем, в лоб, заставляя шатенку едва заметно вздрогнуть. Дженна отчаянно, исступленно пыталась поймать её ускользающий, застывший на стене взгляд, наклоняя голову так, чтобы их глаза наконец-то встретились. Не прерывая размеренных, гипнотизирующих движений руки на плече и в волосах, Дженна продолжала осыпать её лицо крошечными, теплыми поцелуями: в нос, снова в щеку, в лоб, обжигая кожу своим дыханием. Она отдавала Эмме всю себя, всю свою пригородную чистоту и зарождающуюся уязвимость, выманивая раненую девочку из её безопасного криминального бункера. И Эмма не выдержала. Она просто смертельно, до боли во всем теле устала бороться, бороться с Техасом, с Кроссом, со своей виной и, главное, с этой немыслимой, ломающей все кости нежностью отличницы. Её ледяная уличная броня Майер с глухим, ментальным треском раскололась на миллионы мелких осколков. Эмма медленно, рвано выдохнула сквозь прокушенную губу и наконец-то повернула голову. Её пронзительные голубые глаза — покрасневшие, полные боли, тоски и обнаженного, детского страха — встретились с темными, преданными глазами Дженны. В ложе воцарилась кристальная, звенящая секунда абсолютной честности. Они смотрели друг другу в самую душу, без масок и уличного пафоса. Постояв так пару секунд и словно окончательно сдавшись на милость своего Счётчика, Эмма медленно подалась вперед. Она покорно наклонилась и с глухим, прерывистым вздохом уткнулась лбом прямо в плечо Дженны, пряча лицо в изгибе её шеи. Её худощавое тело в оверсайз-футболке всё еще продолжало мелко дрожать. Она запустила пальцы в ткань кофты отличницы и едва различимым, сорвавшимся на безжизненный шепот голосом произнесла: — Я… я тоже не знаю, Джен. Я тоже, блять, не знаю, жалею ли я о том поцелуе на диване или нет… Мне до безумия страшно. Я никогда никого так близко к себе не подпускала с самого две тысячи восемнадцатого года. Этот шёпот, это запоздалое, вымученное признание уличной оторвы заставило сердце Дженны сделать сумасшедший, ликующий удар. Барьеры рухнули окончательно. Они обе были потеряны в этом огромном, запретном лабиринте чувств, обе не знали ответов на чертовы вопросы, но теперь они были в этом лабиринте вместе, намертво сжав руки в предрассветных сумерках четвертого этажа. Фиолетовые тени от жалюзи медленно ползли по ковролину, когда Дженна, не разжимая объятий, плавно приподнялась с колен. Движения её были мягкими, баюкающими, лишёнными всякой резкости. Она осторожно потянула Эмму за собой, увлекая на диван-кровать, и плавно опустилась рядом. Дженна легла на бок, прижимая к себе шатенку, укладывая её голову себе на плечо и укрывая их обеих пушистым пледом. Эмма не сопротивлялась. Она полностью обмякла, уткнувшись носом в шею Дженны, вдыхая её чистый пригородный аромат, который теперь ассоциировался у неё с безопасностью. Одна её рука, испачканная подсохшей кровью на костяшках, слабо запуталась в ткани кофты отличницы. Они лежали в абсолютной, звенящей тишине засыпающей квартиры на четвертом этаже. Две девчонки, полностью расколотые надвое. Обе они в этот момент не знали, что именно чувствуют друг к другу. В их головах не было готовых формулировок, ответов на вопросы или красивых легальных названий для того лабиринта, в котором они оказались. Ксавьер назвал бы это безумием, Пилот, уязвимостью. Но прямо сейчас, слушая рваные, постепенно выравнивающиеся удары сердец друг друга, они обе кристально ясно, на физическом уровне понимали одно: друг без друга они уже не могут. Пропасть мегаполиса сожрала бы их поодиночке, но вместе они были единым, неделимым целым. Вся уличная броня Майер и стерильный расчет Китаны окончательно растворились в этом интимном предрассветном покое. Они были смертельно вымотаны. Обессиленные, эмоционально и физически истощенные двумя неделями непрерывных, маниакальных поисков в вип-зоне, бесконечным счетом криминального кэша и этим тяжелым, разрывающим душу утренним разговором, девушки начали медленно погружаться в сон. Дженна нежно гладила Эмму по плечу, чувствуя, как уходит судорожная дрожь из её тела, а Эмма постепенно переставала кусать губы. В комнате пахло табачным дымом, остывшим кофе и тем самым цитрусовым шампунем, который стал для них общим. Они засыпали в крепких, нерушимых объятиях друг друга, увязая в глубоком, спасительном забытьи. Впереди их ждали долгие тридцать шесть часов ожидания, завтрашний поздний вечер, тяжелый штурм подпольного мира Техаса и решающая, пугающая встреча в вип-зоне номер два с самим Пилотом. Но самое главное — они засыпали в ожидании того далекого, заветного дня, когда к ним обеим наконец-то придет осознание того, что именно они чувствуют, и какая великая, чистая и легальная любовь скрывается за этой криминальной тайной на четвертом этаже.