Кровавая цена.
14 июля 2026 г., 12:33
Дженна продолжала лежать в полумраке засыпающей однушки, размеренно и плавно ведя ладонью по спине Эммы. Её пальцы бережно очерчивали лопатки сквозь тонкую ткань, ловили тепло чужого тела, а движения были настолько медленными и гипнотизирующими, будто она пыталась убаюкать не только искусанную в кровь уличную оторву, но и весь тот хаос, что бушевал внутри неё самой. Сон не шел к ней. Её аналитический мозг, уставший от бесконечных цифр и архивных дат, теперь лихорадочно, по кругу прокручивал одну-единственную, пугающую тему: что, блять, между ними происходит?
Она отчетливо понимала, что их связь уже давно и безвозвратно пересекла ту черту, за которой всё можно было бы списать на обычное криминальное сотрудничество или внезапную уличную дружбу. Взаимный расчет Счётчика и Диллера сгорел дотла. Особенно после того первого сумасшедшего случая в запертом туалете «Полёта», когда под действием «Невесомости» Ксавьера их тела и мысли сплавились в единый, неистовый поток страсти. Тогда это казалось химией. Но тот предрассветный поцелуй, трезвый, горький от слез и крови, наполненный щемящей нежностью, окончательно разорвал все её прежние шаблоны.
«Но могут ли они начать настоящие, реальные отношения?» — этот вопрос леденящим уколом пронзил её грудь.
Внутренний мир Дженны Ортеги погрузился в глухую, растерянную меланхолию. Правда заключалась в том, что она никогда в своей жизни не любила. Она понятия не имела, каково это, отдавать себя кому-то без остатка, не просчитывая шаги наперед. Все её восемнадцать лет в лавандовом пригородном замке были выстроены вокруг жесткой дисциплины, фигурного катания и идеальных оценок. За ней, конечно, ухаживали парни в школе, ей признавались в симпатии, но она всегда мягко, холодно отвергала их, считая любые чувства глупой потерей драгоценного времени. Она была стерильна.
Дженна опустила взгляд на Эмму. Шатенка спала глубоко и чутко, по-прежнему намертво прижавшись к ней всем телом и собственнически, крепко обнимая её одной рукой за талию, словно даже во сне боялась, что её Счётчик исчезнет. Дженна всматривалась в её бледное лицо, в припухшие от слез веки, и новые, ревностные мысли начали выжигать её изнутри. Эмме двадцать два года. Она уже семь лет выживает в этом безжалостном мегаполисе. Дженна думала о том, что у Эммы, такой красивой, дерзкой, притягательной и опасной, за эти годы на улицах наверняка были отношения. Она наверняка знает, каково это — любить до безумия, каково это — состоять в отношениях, делить с кем-то постель и скрытые тайны без страха. Она опытнее, она взрослая.
А Дженна… Дженна не знала ничего. Она чувствовала себя глупым, слепым ребенком, который впервые заглянул в бездну и теперь безумно боится сделать шаг, потому что не умеет летать. Ей было страшно, что её неопытность, её глупый ступор и пригородные рамки оттолкнут Майер, заставив ту снова навсегда запереться в своей ледяной броне. Но, несмотря на этот удушающий страх, Дженна сильнее прижала спящую Эмму к своей груди, утыкаясь носом в её волосы. Дженна продолжала лежать неподвижно в густеющих фиолетовых сумерках, методично и плавно ведя ладонью по спине засыпающей Эммы. Её пальцы медленно скользили от самой поясницы к лопаткам, а затем осторожно, почти невесомо очерчивали тонкие, слегка выступающие рёбра шатенки под хлопковой тканью. В этой интимной, звенящей тишине однушки Дженна отчаянно, до боли в висках пыталась препарировать собственное сердце. Она пыталась понять: влюблена ли она?
Её аналитический ум Счётчика Китаны лихорадочно перебирал факты, словно сверял сложную математическую матрицу. Ей безумно, до дрожи нравилось проводить время с Эммой — просто сидеть в вип-зоне, помогать ей с расчётами, разговаривать обо всём на свете. Ей нравилось обнимать её, прижимать к себе. Любой, даже самый мимолётный физический контакт с этой уличной оторвой отзывался в её теле приятным, покалывающим адреналином. Ей чертовски нравилось целовать её, внутри всё плавилось от одной этой мысли, ведь она только что, не задумываясь о последствиях, нежно зацеловывала её лицо, когда Эмма во время своей страшной истерики пыталась замуровать себя за ледяной маской Майер. Ей нравилось засыпать в этой чужой, пахнущей табаком и цитрусом оверсайз-одежде, зная, что настоящая хозяйка этих серых вещей лежит прямо здесь, на расстоянии одного дыхания.
«Это и называется любовью?» — безмолвно спрашивала она у лавандовой пустоты своих прежних убеждений.
Дженна непроизвольно вспоминала своих школьных подруг из прошлой, стерильной пригородной жизни. Те могли часами, без умолку и до хрипоты щебетать о том или ином парне из параллельного класса, который им мимолётно понравился, смакуя каждую деталь его улыбки или взгляда. Дженна задала себе жесткий вопрос: готова ли она так же, взахлёб и открыто говорить об Эмме? Готова ли она отдать этой израненной улицами девчонке всю себя без остатка, доверить ей своё будущее, свои секреты и свою безопасность? Внутренний голос Китаны тихо, но твёрдо нашептывал: «Да. Готова». Для неё Эмма больше не была незнакомкой из криминального подполья Техаса — она стала центром её зарождающейся вселенной. И если готовность сжечь все мосты ради одного человека и есть то самое скрытое чувство, то, возможно, именно это и можно было наконец-то назвать любовью.
Она осторожно уткнулась носом в шею Эммы, глубже вдыхая её терпкий аромат, и почувствовала, как многотонное напряжение этих суток наконец-то покидает её мысли. И мерный, успокаивающий стук сердца шатенки под её ладонью стал лучшим ответом на все вопросы, и Дженна плавно, безмятежно погрузилась в глубокий сон, обнимая свою уличную королеву.
Наступил вечер, и за окнами однушки на четвертом этаже Техас окончательно утонул в багрово-черных сумерках. Эмма, измученная и полностью опустошенная недавней, ломающей кости истерикой, медленно открыла глаза и пару секунд слепо, растерянно пыталась понять, в каком положении она находится. Голова гудела, словно после тяжелого похмелья, а шея и спина отозвались тупой, тягучей болью, когда она попыталась немного приподняться на диване. Едва она пошевелилась, как почувствовала мягкое, успокаивающее тепло. Изгиб руки Дженны по-прежнему надежно и бережно покоился на её лопатках, а сама отличница мирно, глубоко спала, уткнувшись носом в её плечо. Эмма осторожно оглянулась, игнорируя пульсирующую боль в висках, и с удивлением увидела, что её собственная рука собственнически и крепко обнимает Дженну за талию, прижимая девушку к себе. Осознание утренней уязвимости и того, насколько близко она подпустила к себе человека, на секунду парализовало её. Прошептав короткое, едва слышное в тишине комнаты: «Бля…» — Эмма аккуратно, стараясь не совершать резких движений, высвободила свою руку, сняла ладонь Дженны со своей спины и тихо встала с дивана, отодвинувшись на другой край. Она чувствовала себя абсолютно обнаженной без своей привычной маски Майер. Зацепив взглядом помятую пачку сигарет на журнальном столике, она дрожащими пальцами выудила одну, чиркнула зажигалкой и жадно закурила, мгновенно утопая в тяжелых, вязких мыслях о том, что было всего пару часов назад. Горький дым обжигал её прокушенную, покрывшуюся сухой корочкой нижнюю губу. Эмма сидела в полумраке, обхватив колени свободной рукой, и мысленно прокручивала на повторе каждое слово Дженны, её нежные, спасительные поцелуи в лоб и щеки, и это ломающее броню признание: «Я не знаю, жалею ли я… у меня такое впервые».
Внутри уличной оторвы бушевал пожар. С одной стороны, ей было дико стыдно за свой утренний эмоциональный крах, за эти слезы и кровь, которые отличница вытирала своими пальцами. Улица учила Майер никогда не показывать слабость. Но с другой стороны, Эмма впервые за семь лет одиночества чувствовала, что этот леденящий, могильный холод в её груди отступил. Дженна не ушла. Она осталась, разделила с ней эту боль и убаюкала её, когда силы окончательно иссякли. Эмма смотрела на мирно спящее лицо Дженны сквозь сизый сигаретный дым и с пугающей, кристальной ясностью понимала: пути назад к чисто деловым отношениям Счётчика и Диллера больше нет. Эта пригородная девочка прочно обосновалась в её израненном сердце, и завтра в одиннадцать вечера, когда они переступят порог вип-зоны номер два ради Изабель, Эмма будет защищать Дженну до своего последнего вздоха. Она сделала долгую, глубокую затяжку, боясь пошевелиться, чтобы не прервать этот хрупкий, мирный сон своей отличницы.
Мерный стук кофемашины и вечерний зной мегаполиса за окном возвращали их к реальности. Эмма продолжала сидеть на самом краю дивана, сжавшись в комок и неотрывно, сквозь полупрозрачную завесу сизого сигаретного дыма, смотрела на мирно спящую Дженну. Каждая глубокая затяжка горького табака обжигала прокушенную нижнюю губу, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем ментальным, сокрушительным пожаром, что бушевал сейчас в её груди. Отрезанная от всего мира вечерним полумраком однушки, первый дилер «Полёта» Майер кристально ясно, с леденящей душу очевидностью понимала: она влюблена. Влюблена окончательно, безумно и бесповоротно.
В памяти Эммы невольно вспыхнули её редкие, мимолетные подростковые отношения на этих грязных улицах мегаполиса. Тогда, в семнадцать-восемнадцать лет, ей казалось, что она что-то чувствует к тем уличным девчонкам, с которыми делила косяки и ночные гонки. Но сейчас, анализируя прошлое, она осознавала: к тем девушкам она не чувствовала и сотой доли того, что испытывала к Дженне Ортеге. То были лишь суррогаты, попытки заглушить одиночество и удушающую вину. А здесь… ради этой хрупкой отличницы в оверсайз-вещах Эмма была готова пойти на любое безумие, переступить через любой закон и, если понадобится, без секундного колебания встать прямо под пулю, закрывая её своим телом.
В голове набатом крутилось утреннее, сбивчивое признание Дженны. Её растерянный, испуганный голос: «Я действительно не знаю, жалею ли я… у меня такое впервые, понимаешь?»
Эмма знала, чувствовала каждой клеточкой кожи, насколько Дженне сейчас тяжело. Из вылизанного, стерильного пригородного замка отличницу швырнуло в криминальный омут, а теперь еще и эти пугающие, непонятные чувства. Но что она, Майер, может сделать? Как помочь этой чистой девочке распутать чертов лабиринт в её голове и дать понять, что именно она чувствует? Мозг подсказывал простые, человеческие варианты: начать делать ответные шаги. Точно так же, как Дженна утром, невзначай коснуться её руки, ласково поцеловать в щеку или в лоб, когда она расстроена, открыто говорить вслух, как сильно ей нравится, что Дженна просто находится рядом. Но безжалостная улица Техаса семь лет учила её совершенно по-другому. Улица вбивала в неё жесткие, леденящие принципы: «Покажешь слабость — тебя сожрут. Откроешь душу — туда вонзут нож. Чувства — это непозволительная роскошь, которая ведет в могилу». И сейчас эти принципы стояли внутри неё непреклонной стальной стеной. Как переступить через саму себя? Как сломать выученную годами криминальную броню и не побояться стать беззащитной? Эмма смотрела на свои длинные пальцы, стряхивая пепел, и её сердце разрывалось от драматизма ситуации. Ей до боли, до крика хотелось дать понять Дженне, что суровая, опасная Майер больше не имеет над ней власти. Что здесь, на четвертом этаже, она полностью, безоговорочно находится во власти своего Счётчика. Что она добровольно, своими руками вырывает из груди это израненное, обожженное пожаром две тысячи восемнадцатого года сердце и протягивает его Дженне на ладонях, умоляя лишь об одном — сберечь его.
Сигарета истлела до самого фильтра, обжигая пальцы. Эмма тихонько затушила окурок о край жестяной банки, шумно выдохнув остатки дыма в сгущающуюся темноту гостиной. Гипнотический переход от её внутренних терзаний к реальности произошел, когда Дженна на другом конце дивана едва заметно зашевелилась под пушистым пледом.
Почувствовав ленивое, сонное движение на другом конце дивана, Эмма мгновенно, мягко скользнула обратно под плед, она легла на бок, оперев голову на свою согнутую в локте руку. В сгущающихся багровых сумерках комнаты её пронзительные голубые глаза неотрывно, завороженно следили за тем, как Дженна медленно открывает веки, моргает и пытается осознать происходящее после тяжелого, изнурительного сна.
Эмма смотрела на неё так, словно эта хрупкая пригородная девчонка была её последним выжившим якорем во вселенной. Человеком, который одним своим присутствием, каждым вздохом удерживал её распадающееся уличное состояние в своих тонких, изящных руках. Внутри у шатенки всё ныло от невысказанных слов, и, поддавшись глухому, неосознанному порыву, она медленно протянула свободную руку. Её длинные пальцы небрежно, слегка угловато попытались убрать растрепавшиеся темные волосы с лица Дженны. Но из-за уличной неуклюжести и сковавшего её волнения она сделала только хуже, пряди запутались еще сильнее и закрыли обзор, отчего Дженна недовольно, сонно нахмурилась.
— Эй, — тихо, с хрипотцой проворчала отличница, самостоятельно, резким движением смахивая локоны со лба и приоткрывая глаза. Она заглянула в лицо шатенки и, приподняв бровь, с легкой иронией спросила: — И что это за прилив нежности после сна, Майерс?
Эмма мгновенно, словно по щелчку, вернула на место свою привычную, ленивую защитную маску. Она тихо, раскатисто рассмеялась своей фирменной бархатистой ухмылкой, уводя взгляд в сторону, и со смехом ответила:
— Заразилась от тебя, Отличница. Ты у нас главный переносчик этой хрени. Скоро вообще разучусь долги выбивать.
Но за этим напускным, дерзким смехом внутри Эммы ломались кости. Ей было невыносимо, чертовски тяжело играть эту привычную, ленивую роль. Словно ей абсолютно не хочется прямо сейчас обсудить всё то, что произошло между ними за эти сумасшедшие дни. Ей хотелось закричать, вывалить наружу всё то безумие, что началось под действием «Невесомости» Ксавьера в изолированном туалете, вспомнить тот горький, обжигающий поцелуй на рассвете прямо здесь, на этом самом диване, и эту страшную, позорную утреннюю истерику, когда Дженна не ушла, а упрямо, отчаянно пыталась её успокоить, осыпая её лицо поддерживающими, нежными поцелуями. Эмме до дрожи в коленях хотелось обсудить каждую секунду, почувствовать эту чистую, легальную нежность снова, услышать, что она нужна. Каждая клетка её тела кричала об этом. Но выученные правила криминального подполья Техаса сковывали горло стальным капканом. Переступить через свои принципы было слишком страшно. И она, как обычно, демонстративно откинулась на подушки, делая вид, что ей на всё абсолютно все равно, упрямо пряча свое израненное, бьющееся в конвульсиях сердце под непробиваемой, холодной броней первого дилера «Полёта».
Дженна, услышав эту ленивую, до боли знакомую уличную шутку, недовольно и нарочито сурово нахмурилась. Но внутри неё от этого хриплого, родного смеха Майерс мгновенно разлилась теплая, искрящаяся волна облегчения. Чтобы скрыть предательскую, счастливую улыбку, которая так и норовила расползтись по губам, отличница резко подалась вперед. Ловким, быстрым движением она потянулась к Эмме и безжалостно, со всей дури взлохматила её короткие шатенистые волосы, превращая аккуратный хвост в абсолютный, смешной хаос.
— Ах так? Заразилась она! — притворно возмутилась Дженна, уворачиваясь от ответного выпада.
Но Эмма среагировала на чистых уличных рефлексах первого дилера «Полёта». С тихим, хриплым смешком она молниеносно выставила блок, перехватила тонкое запястье Дженны прямо в воздухе и точным, мягким движением намертво переплела свои длинные пальцы с её. Дженна даже пикнуть не успела, как оказалась заблокирована. Эмма, пользуясь своим физическим преимуществом, победоносно ухмыльнулась и свободной второй рукой принялась с диким азартом лохматить длинные, густые темные волосы Дженны, превращая её идеальную прическу в пушистое воронье гнездо. Дженна, моментально поняв, что находится в абсолютно проигрышном, уязвимом положении и проигрывает эту шуточную тактическую войну, предприняла тактическое отступление. С громким, звонким смехом она изо всех сил выхватила свою руку из хватки шатенки, резко подскочила с дивана и в сердцах прокричала на всю однушку:
— Ой, да иди ты, Майерс! Серьезно!
Она осталась стоять прямо возле дивана, тяжело дыша от смеха, и сверху вниз смотрела на Эмму, отчаянно пытаясь пальцами хоть как-то пригладить и поправить свои полностью уничтоженные, вставшие дыбом волосы. А Эмма в это время продолжала вальяжно лежать на боку под пушистым пледом. Она искренне, раскатисто и громко смеялась на всю комнату, глядя на эту взъерошенную, дико нахмуренную, лохматую отличницу в её собственных серых спортивных вещах. Её пронзительные голубые глаза сияли таким чистым, первозданным теплом, какого в них не видел ни один уличный пес мегаполиса.
Но за этим весёлым, беззаботным смехом внутри Эммы в эту секунду замерло сердце. Она смотрела на возмущающуюся Дженну, и в её голове, словно неоновая вывеска, пульсировала одна-единственная, драматичная мысль: «Господи, как же она прекрасна… Как же она блять прекрасна в этом домашнем, растрепанном виде». — Эмма понимала, что готова вечно терпеть эти её нахмуренные бровки и шуточные драки, лишь бы этот смех никогда не затихал в стенах её однушки. Мягкий, естественный переход от утреннего гнетущего ада к этой чистой, детской радости заставил их обеих наконец-то полностью сбросить свинцовый груз прошедших недель. Они были здесь, они были вместе, и их общая нелегальная тайна делала их абсолютно счастливыми перед лицом грядущего шторма.
Перестав наконец раскатисто смеяться, но всё ещё широко, по-детски открыто улыбаясь, Эмма вдруг почувствовала, как внутри неё с новой силой за затылком вспыхнул дикий, неудержимый азарт. В её голубых глазах заплясали опасные уличные чертенята. Глядя на лохматую, насупившуюся Дженну, которая упрямо пыталась пригладить свои длинные тёмные волосы, шатенка мгновенно поняла: она просто так не даст этой отличнице уйти и спрятаться за маской напускного недовольства. Ей нужно было ещё хотя бы несколько секунд этой чистой, ослепительной радости, которая выжигала из её израненной души остатки кошмаров. Резко, пружинистым движением сев на самый край кожаного дивана, Эмма хищно прищурилась. Не давая Дженне опомниться и сделать даже шаг назад, она стремительно протянула свои длинные руки к рядом стоящей девушке. Её сильные пальцы уличного дилера мертвой, но аккуратной хваткой сомкнулись на узкой талии Дженны прямо поверх просторной серой футболки. Резким, уверенным движением Эмма дернула её на себя, увлекая ту обратно в податливые подушки дивана.
Дженна, совершенно не ожидавшая такого наглого, молниеносного маневра, испуганно пискнула. Теряя равновесие, она инстинктивно вскинула руки и намертво схватилась за крепкие плечи Эммы, увлекая её за собой. В следующую же секунду, едва Дженна плашмя рухнула на диван, а Эмма нависла сверху, шатенка безжалостно запустила пальцы в её бока и начала безбожно, исступленно её щекотать.
— О нет, Отличница, ты никуда не уйдешь! — победоносно, с бархатистой хрипотцой прокричала Эмма прямо ей в лицо, не прекращая свои пытки.
Почувствовав эту невыносимую щекотку, Дженна буквально зашлась в новой волне оглушительного, звонкого смеха. Всё её тело судорожно, рвано дернулось. Ломая всю свою безупречную осанку фигуристки, она принялась отчаянно извиваться, брыкаться ногами в серых штанах и всеми силами пытаться слезть, спихнуть с себя эту наглую, сумасшедшую девчонку. Но Эмма держала её крепко, нависая сверху всей своей уличной массой и заходясь от ответного, счастливого хохота.
— Эмма, блять! Отпусти! Прекрати, Майерс, я сейчас умру! Отпусти меня, слышишь?! — сквозь слезы и непрекращающийся, задыхающийся смех кричала Дженна, безуспешно пытаясь перехватить быстрые пальцы подруги.
Её лицо залилось ярким, пунцовым румянцем, темные локоны окончательно разметались по подушке, а из глаз от сильного смеха уже готовы были брызнуть слезы. Внутри Дженны в этот момент происходил настоящий переворот. Вся её былая пригородная гордость, все расчеты Счётчика Китаны и страх перед завтрашней опасной встречей с Пилотом полностью растворились в этом безумном, детском хаосе. Ей было невыносимо, до покалывания в ребрах хорошо. Она чувствовала, как горячие ладони Эммы сжимают её тело, и это физическое ощущение близости пьянило её сильнее, чем любая «Невесомость» Ксавьера. Она понимала, что эта наглая девчонка в клетчатой рубашке окончательно подчинила себе её сердце, и Дженна больше всего на свете не хотела, чтобы этот предвечерний момент заканчивался.
Они возились на диване, полностью задыхаясь от безумного хохота и адреналина, пока сумерки за окном четвертого этажа медленно окрашивали комнату в багровые тона.
Эмма продолжала азартно щекотать Дженну, но её пальцы постепенно замедляли свои движения, пока сама она снова, в который раз за этот безумный день, плавно пропадала в глубине собственных мыслей. Глядя в залитое пунцовым румянцем, невероятно живое лицо отличницы, уличная оторва испытывала щемящий, почти болезненный восторг. Ей до дрожи в теле нравилось вот так, по-детски, глупо и беззаботно проводить время с этой девчонкой. Без оружия на бедрах, без вечного запаха порошка в вип-зонах и без давящего авторитета Пилота. Прямо сейчас, удерживая Дженну за узкую талию, Майерс ощущала себя самой обычной двадцатидвухлетней девчонкой, у которой впервые в жизни появилось что-то по-настоящему ценное, ради чего стоило дышать.
Дженна, чей феноменальный мозг Счётчика работал без сбоев даже во время безумного хохота, моментально перехватила этот короткий момент чужой отстраненности. Заметив, что Эмма ослабила хватку и на секунду зависла, вглядываясь в её глаза, отличница хищно прищурилась.
Действуя молниеносно, Дженна резко уперлась ладонями в крепкие плечи шатенки и всем телом рванулась вперед, сбрасывая её с себя и заставляя потерять равновесие. Эмма глухо ахнула, когда их положения зеркально поменялись. Секунда, и уличная королева оказалась поваленной на спину, глубоко увязнув в мягких подушках дивана, а Дженна победоносно взгромоздилась сверху. Встав на колени, она намертво, жестко зажала бедра Эммы между своими ногами в серых штанах, полностью блокируя любые попытки подняться, и тут же, не теряя ни секунды, начала мстительно, с диким восторгом щекотать её в ответ.
— Попалась, Майерс! — торжествующе прокричала Дженна, и её растрепанные темные локоны тяжелой волной упали на лицо Эммы. — Теперь моя очередь! Получай!
Эмма, совершенно не ожидавшая от своей послушной «Отличницы» такой уличной прыти и жесткой хватки, судорожно дернулась. Она попыталась вырваться, рванулась всем телом в сторону, чтобы скинуть Дженну, но та сидела сверху на удивление прочно и уверенно, крепко сжимая её бедра и не давая сделать ни единого лишнего движения. Спальня на четвертом этаже снова взорвалась, но теперь уже от хриплого, раскатистого и до безумия счастливого смеха самой Эммы. Она извивалась под пальцами Дженны, её лицо озарилось той самой чистой, наивной улыбкой с помятой фотографии, а пронзительные голубые глаза заблестели от выступивших слез.
— Джен, блять, прекрати! — задыхаясь от хохота и тщетно пытаясь перехватить быстрые ладони отличницы, кричала Эмма сквозь слезы. — Всё, сдаюсь! Слышишь, Счетчик, я сдаюсь! Ты выиграла! Прекрати, у меня сейчас легкие лопнут!
Но Дженна только задорно смеялась в ответ, продолжая свою сладкую месть. Внутри уличной оторвы в этот миг всё буквально переворачивалось от избытка чувств. Ощущая тяжесть Дженны на своих бедрах, видя её так близко, её искреннюю, шальную улыбку и чувствуя тепло её рук, Эмма понимала, что окончательно теряет всякий контроль над своей ледяной броней. Ей больше не хотелось играть в безразличие или строить из себя опасного дилера. Ей хотелось, чтобы эта комната, этот багровый вечер Техаса и этот звонкий смех Дженны Ортеги длились целую вечность, закрывая их от всего криминального мира, который ждал их за порогом однушки.
Незаметный переход от шумной возни к новой, оглушительной тишине повис над диваном, когда силы у обеих окончательно иссякли, и Дженна, тяжело дыша, медленно остановила свои пальцы, оставаясь сидеть сверху.
Они замерли в опасной, интимной близости, тяжело ловя ртом воздух.
Дженна медленно перевела дух, окончательно останавливая свои пальцы. Она продолжала уверенно сидеть на коленях, крепко сжимая между своими ногами бедра Эммы. В тишине комнаты, нарушаемой лишь их общим, загнанным дыханием, Дженна неотрывно смотрела сверху вниз на шатенку. Эмма лежала неподвижно, полностью закрыв лицо ладонями, а её грудь под клетчатой рубашкой высоко и рвано вздымалась. Дженна вглядывалась в её пальцы, в растрепанные пряди волос и чувствовала, как внутри неё с новой, сокрушительной силой просыпается то самое неосознанное, горячее желание. Все её прошлые, утренние математические расчеты, сомнения и логические лабиринты Счётчика Китаны в одно мгновение рассыпались в прах. В её голове больше не было вопросов о том, влюблена она или нет, и что именно говорили её школьные подруги. Имело значение только одно, она безумно, до дрожи во всем теле хотела поцеловать эту девчонку прямо сейчас, в этих багровых техасских сумерках. Ей хотелось ощутить вкус её прокушенной губы, забрать себе всю её скрытую боль и доказать, что она больше никогда не останется одна на этих грязных улицах. Эмма медленно, бережно отлепила руки от лица. Она всё еще тяжело пыталась отдышаться после их шумной возни, шумно хватая ртом воздух, и уставилась прямо в темные глаза Дженны. Но отличница смотрела на неё совершенно особенным, глубоким и абсолютно нечитаемым взглядом, от которого у уличной оторвы поползли мурашки по коже. Эмма, совершенно не поняв, что только что произошло и почему веселье так резко оборвалось, слегка нахмурилась. Она плавно приподнялась на локтях, подаваясь вперед и еще внимательнее всматриваясь в раскрасневшееся от смеха и адреналина лицо подруги.
— Что такое, Джен? — тихо, с легким замешательством спросила она, наклонив голову набок.
Но она не получила в ответ ни привычной колкости, ни уличной шутки. Дженна продолжала хранить молчание, удерживая этот прямой, гипнотический взгляд прямиком в её голубые зрачки. Это безмолвное противостояние длилось несколько бесконечных секунд, превращая воздух в гостиной в натянутую стальную струну, прежде чем Дженна наконец прервала его одним-единственным, коротким и властным словом:
— Сядь.
Эмма, абсолютно не понимая, что здесь происходит, но подчиняясь этому новому, непреклонному тону своего Счётчика, послушно и плавно села. Они оказались в пугающе близком, интимном положении. Пространство между ними сократилось до нескольких сантиметров, их тела почти соприкасались, излучая сильное, осязаемое тепло. Дженна по-прежнему твердо стояла на коленях, фиксируя её бедра, поэтому Эмме пришлось немного приподнять голову вверх, продолжая неотрывно смотреть отличнице прямо в глаза.
И тогда Дженна медленно подняла свою изящную руку. Её пальцы мягко, невесомо коснулись бледной кожи шеи Эммы, ловя её рваный пульс, а затем плавно поползли вверх, останавливаясь на горячей щеке.
У Эммы от этого осознанного, нежного жеста сердце мгновенно забилось с бешеной, оглушительной силой, буквально готовое пробить грудную клетку и эхом отзываясь в ушах. Вся её напускная ленивая маска Майер окончательно испарилась. Опуская свой потемневший взгляд на губы шатенки, Дженна медленно, плавно наклонилась к ней вплотную. Её дыхание обожгло кожу Эммы, когда она едва слышно, самым кончиком губ прошептала короткое:
— Прости…
И Дженна поцеловала её.
Этот поцелуй, мягко и естественно переродившийся из их детского смеха, вобрал в себя всё то, что они так долго и мучительно скрывали друг от друга за эти тридцать часов. В нем больше не было утренней свинцовой боли или животного, химического голода «Невесомости». Он был глубоким, невероятно нежным и осознанным. Дженна мягко прижалась своими губами к её искусанной, покрывшейся тонкой корочкой губе, делясь с ней всей своей пригородной чистотой и безграничной, нерушимой преданностью. А Эмма, зажмурившись до цветных пятен, мгновенно ответила на этот порыв, утыкаясь лицом в её ладонь и полностью отдавая своё израненное, выжженное улицами сердце во власть своего единственного Счётчика Китаны. Этот поцелуй, начавшийся как робкая, осторожная попытка заглушить утреннюю боль, в одно мгновение сорвался с тормозов. Мягкая, поддерживающая нежность Дженны плавно, но неудержимо переродилась в нечто совершенно иное — в первобытную, сметающую все барьеры страсть. Внутренние запреты отличницы лопнули с глухим треском. Дженна, полностью отдавшись нахлынувшим мыслям, запустила пальцы левой руки глубоко в короткие, взъерошенные шатенистые волосы Эммы, притягивая её к себе еще ближе, а ладонью второй руки начала исступленно водить по её напряженному плечу. Она то сжимала крепкую ткань клетчатой рубашки с дикой, неосознанной силой, то разжимала пальцы, словно панически боялась, что шатенка растворится в багровом полумраке комнаты. Эмма, задохнувшись от этой внезапной лавины чувств, мгновенно перехватила инициативу. Её уличная броня Майер сгорела дотла. Одну руку она намертво зафиксировала на теплой шее Дженны, ловя пальцами её сумасшедший пульс, а вторую с силой вжала в её тонкую, изящную талию, буквально прилепляя девушку к своему телу.
Это не был тот предрассветный, тихий поцелуй-утешение. Здесь правила дикая, голодная страсть, смешанная с глубоким подсознательным страхом и полным непониманием того, что, блять возьми, между ними происходит. Но в этот предвечерний час им обеим было абсолютно, кристально все равно. Они целовались отчаянно, с сумасшедшей, жадной и пугающей уязвимостью, словно пытались надышаться друг другом перед лицом неминуемой катастрофы в «Полёте». Дженна, ведомая инстинктами и штормом в своей голове, подалась всем телом вперед и с тихим вздохом прикусила и без того прокушенную, покрывшуюся корочкой нижнюю губу Эммы. Острая вспышка боли прошила рецепторы шатенки, и из свежей раны опять пошла горячая, солоноватая кровь, мгновенно окрасив их губы. Но обеим девчонкам было плевать. Эмма лишь судорожно выдохнула Дженне прямо в рот, отвечая на укус с еще большей, безумной жадностью. Кровь смешивалась со вкусом сигаретного дыма и цитруса, превращаясь в самый пьянящий наркотик, который они когда-либо пробовали. Эмма сжимала изящную талию Дженны с такой неистовой, сокрушительной силой, словно пыталась навсегда вплавить эту отличницу в свои кости, не желая отпускать её ни на секунду. Вся её израненная улицами Техаса душа сейчас безраздельно принадлежала Счётчику Китана.
Когда они наконец медленно, неохотно разомкнули губы, тяжело и рвано ловя ртом кондиционированный воздух гостиной, пропасть между ними исчезла окончательно. Осталась только звенящая, интимная тишина и тепло их переплетенных тел в багровых сумерках четвертого этажа. Они сидели вплотную, тяжело, рвано ловя ртом воздух и неотрывно, завороженно глядя друг другу прямо в глаза. Пространство между ними, казалось, вибрировало от зашкаливающего напряжения. Дженна смотрела, как по бледной коже подбородка Эммы из свежей, заново прокушенной раны медленно, тонкой струйкой течёт горячая, солоноватая кровь. Этот вид, вид уличной, опасной Майер, полностью прирученной и сломленной её собственной нежностью, дал её разуму ещё один сокрушительный, безумный толчок. Вся былая пригородная сдержанность отличницы сгорела дотла. Дженна снова, без секунды колебаний, импульсивно прильнула к её губам с ещё большей, пугающей силой и голодной, первобытной страстью. Она резко, уверенно приподнялась с колен, нависая над шатенкой всем телом и буквально заставляя ту ещё выше задирать голову, подставляя шею под её власть. В этот миг Дженна, ведомая штормом в своей голове, с силой, до упора провела ногтями по задней части шеи Эммы, царапая кожу и оставляя на ней яркие, горящие красные следы.
Эмма от этой внезапной, дикой вспышки обладания судорожно выдохнула Дженне прямо в губы, и из её груди вырвался глухой, хриплый стон. Но вместо того чтобы отстраниться, уличная оторва ответила с ещё большей, яростной силой. Её ладони, одна из которых намертво вцепилась в шею Дженны, а вторая до боли сжимала её изящную талию, прижимали девушку к себе так крепко, словно она пыталась заживо вплавить её в своё тело. Их языки переплетались в бешеном, рваном ритме. Это была настоящая, беспощадная битва за контроль, где каждая из них исступленно, до безумия пыталась взять инициативу на себя, подчинить себе другую, но никто — ни хладнокровный Счетчик Китана, ни прожженный уличный дилер Майер — не собирался уступать ни единого сантиметра этой территории страсти. Кровь, вкус табачного дыма и цитруса смешались в их ртах в один убойный, запретный коктейль, который пьянил сильнее любой химии Ксавьера. Внутренний страх перед неизвестностью и завтрашней опасной встречей с Пилотом больше не давил на них, он переплавился в этот отчаянный, жадный поцелуй, ставший их личным манифестом свободы посреди багровых техасских сумерек.
Когда они наконец, полностью обессилев и задыхаясь, медленно разомкнули губы, Дженна осталась сидеть сверху на её бедрах, уткнувшись лбом в лоб Эммы. Их рваное дыхание смешивалось в тишине гостиной, а на шее Эммы медленно наливались огнем те самые красные следы от ногтей.
Они полностью отдались этому моменту, стерли все прошлые маски и границы.
Прижимаясь лбом к горячему лбу Эммы, Дженна тяжело и прерывисто дышала, зажмурив глаза до цветных пятен. В ушах всё еще стоял оглушительный набат собственного пульса, но как только физическая буря поцелуя немного утихла, её внутренний Счётчик снова включился, обрушивая на неё лавину жесткого, трезвого самоанализа. Ей мгновенно стало дико, невыносимо стыдно за то, как эгоистично и рвано она поступает с Эммой эти сутки. То она в панике отвергает её, судорожно дергаясь от малейшего прикосновения и запираясь в ванной, то сама же, не выдержав давления, ломает все границы и становится агрессивным инициатором такой безумной страсти. Дженна чувствовала себя виноватой в этих эмоциональных качелях. Глубоко внутри, прямо под этой серой свободной футболкой, её тело горело: она отчаянно хотела продвинуться дальше, хотела большего, хотела настоящей, осознанной близости, которая превзошла бы тот хаотичный туалетный бред под «Невесомостью». Но её пригородный, выпестованный годами страх перед неизвестностью держал её за горло. Она безумно боялась сделать этот шаг и пожалеть, а еще больше, боялась, что из-за её собственных внутренних метаний и неопределенности Эмма, и без того израненная улицами Техаса, будет страдать еще сильнее. Ей до дрожи в коленях хотелось узнать Эмму с этой скрытой, интимной, человеческой стороны. Ей нужно было понять, какое место она сама занимает в этой вселенной. И, не открывая глаз, на одном коротком дыхании она глухо спросила в тишине комнаты:
— У тебя… у тебя были отношения, Эм?
Эмма, немного отдышавшись, медленно и бережно провела ладонью от поясницы Дженны вверх, по её выступающим ребрам до самых лопаток, возвращая ей утреннее гипнотическое тепло. На её искусанных губах, испачканных свежей кровью, появилась бледная, горькая улыбка.
— Были, — тяжело, со звенящей уличной хрипотцой проговорила Эмма, уставившись в багровый полумрак гостиной. — Но их охренеть как тяжело назвать нормальными отношениями, Джен. Там не было того, что происходит сейчас. Те девчонки на холмах… это было скорее слепой, судорожной попыткой спастись от удушающего одиночества и выжигающей вины за потерю Изи. Я просто пыталась заглушить этот могильный холод внутри. Ничего больше.
Дженна, услышав этот честный, обнаженный ответ, на секунду замерла, и её аналитический мозг моментально выстроил самую страшную, ревностную и разрушительную теорию. Защитный барьер отличницы снова вырос между ними. Не подумав о последствиях, ведомая уколом внезапной боли, она резко распахнула темные глаза и в лоб спросила:
— Значит, я… я для тебя тоже просто очередная попытка спастись от одиночества и вины?
Эмма от этого вопроса буквально оцепенела, её тело под ладонями Дженны превратилось в лед. В её мыслях в ту же секунду завязалась дикая, парализующая паника, сметающая остатки уличного хладнокровия Майер. «Нет, блять, только не это! — судорожно забилось набатом в её голове. — Она не должна так подумать! Всё совершенно по-другому, господи, я же полностью в её власти!» Страх потерять Дженну, увидеть, как она снова закроется в своем лавандовом замке из-за неверного слова, выжег в Эмме все уличные принципы. Действуя на чистом, обнаженном инстинкте, Эмма резко убрала одну руку со спины Дженны и мягко, но крепко положила ладонь на её раскрасневшуюся щеку. Её пальцы, испачканные подсохшей кровью, мелко, лихорадочно подрагивали, когда она начала бережно водить большим пальцем по её скуле, заставляя отличницу смотреть только на неё.
— Нет, Китана… нет, даже не думай так, — с глухой, неистовой дрожью в голосе прошептала Эмма прямо ей в губы, и в её пронзительных голубых глазах отразилась вся её уличная душа. — Ты не попытка спастись. Ты не имеешь ничего общего с тем дерьмом, что было до тебя. Ты — та единственная, кто держит всё моё разрушенное состояние в своих руках. Ты не даешь мне снова падать на это грязное дно, ты сшиваешь мои шрамы заново, Джен. Даже тогда, когда сама об этом ни хрена не догадываешься. Ты мой единственный якорь.
Эмма, чтобы окончательно и бесповоротно закрепить этот хрупкий момент абсолютной истины, плавно, едва уловимо сократила оставшееся между ними расстояние. В её движениях больше не было уличной резкости, угловатой спешки или дикого адреналина, который заставлял их кусать губы до крови и оставлять царапины на шее. Всё это уступило место кристальной, звенящей осознанности. Она бережно держала ладонь на скуле Дженны, чувствуя, как под её большим пальцем медленно разглаживается напряженная морщинка на раскрасневшемся лице отличницы. Эмма закрыла свои пронзительные голубые глаза и поцеловала её, на этот раз медленно, безмятежно, с какой-то благоговейной, чистой нежностью. Этот поцелуй стал их безмолвным контрактом, скрепленным в багровых техасских сумерках. Их губы соприкоснулись мягко, бережно обходя свежую, солоноватую рану на нижней губе Эммы. Это не было химическим безумием «Невесомости» Ксавьера и не было отчаянной битвой за лидерство, которая сжигала их всего пару минут назад. Это было глубокое, тягучее слияние двух душ, которые наконец-то нашли друг в друге свой единственный, безопасный приют посреди безжалостного мегаполиса.
Внутренний мир Дженны в эту секунду полностью замер. Математический мозг Счётчика Китаны, который часами лихорадочно выстраивал логические лабиринты и сомневался, влюблена ли она, окончательно капитулировал перед этим безмятежным теплом. В её голове больше не крутился страх пожалеть о содеянном или причинить Эмме страдания. Дженна плавно растворялась в этом поцелуе, чувствуя, как её пальцы, всё ещё зарытые в короткие шатенистые волосы на затылке Эммы, расслабляются, а вторая рука нежно поглаживает её плечо. Она отчетливо, до глубины души осознала: это и есть любовь. Настоящая, не требующая доказательств, легальная любовь, ради которой она готова навсегда остаться в этой оверсайз-одежде на четвертом этаже. А Эмма, нежно ведя языком по её губам, чувствовала, как из её израненного сердца уходят последние остатки той выжигающей вины и одиночества, что копились в ней с две тысячи восемнадцатого года. Дженна была её якорем, её спасением. Обнимая отличницу за тонкую, изящную талию и чувствуя её тяжесть на своих бедрах, Эмма мысленно клялась всем богам Техаса, что завтра в одиннадцать вечера в вип-зоне номер два она сделает всё, чтобы вернуть Изи и навсегда защитить эту чистую, правильную девочку, которая подарила ей право снова дышать. Они целовались парализующе долго, утопая в этой безмятежной предвечерней тишине притона, пока их рваное дыхание полностью не выровнялось, превращаясь в один общий, спокойный ритм. Черта была перейдена. Они стали не просто напарниками по криминальному небу «Полёта» — они стали единым целым перед лицом грядущего шторма. Медленно, неохотно разомкнув губы, Эмма плавно опустилась обратно на мягкие подушки дивана, увлекая Дженну за собой. Она не разжимала рук, по-прежнему бережно удерживая отличницу за тонкую талию. Дженна послушно последовала за ней, устраиваясь сверху, и уютно положила голову Эмме на грудь. Плотная серая ткань футболки приятно согревала щеку.
Буквально через пару минут Дженна почувствовала, как её тело снова наливается свинцовой, непреодолимой тяжестью, а веки сами собой закрываются, утягивая в глубокий сон. Из её груди вырвался тихий, искренний смешок. Приподняв голову, она посмотрела на шатенку и негромко произнесла:
— Меня опять вырубает, Эм… — Дженна улыбнулась, забавно насупив брови. — Хотя, блять, мы проснулись всего какой-то час назад. Мой мозг просто отказывается работать после такого шторма.
Эмма, почувствовав, как её собственное тело под пледом расслабляется, а веки становятся невыносимо тяжелыми, тихо, раскатисто рассмеялась в ответ. Её бархатистый голос приятно завибрировал прямо под ухом Дженны. Она плавно запустила длинные пальцы в темные, растрепанные локоны отличницы, нежно и размеренно поглаживая её по голове.
— Меня тоже отключает, Счётчик, — с теплой, ленивой хрипотцой отозвалась Эмма, уводя взгляд к багровому окну. — Да и какая разница? До завтрашнего вечера, до одиннадцати, нам всё равно абсолютно делать нечего. Ксавьер в лаборатории, касса чиста. Так что мы имеем полное, легальное право еще поспать. Забей на всё.
Дженна согласно, тихо что-то буркнула, удобнее устраиваясь на её груди и окончательно прикрывая глаза. Она затаила дыхание, полностью утопая в этих невероятных, пьянящих ощущениях, в том, как бережно, ритмично и ласково пальцы Эммы перебирают её волосы, даря абсолютную, монолитную безопасность, которой у неё не было за все восемнадцать лет жизни в лавандовом замке. Сама Эмма продолжала лежать неподвижно, уставившись в темнеющий потолок однушки и прислушиваясь к ровному, постепенно замедляющемуся дыханию Дженны. В её пронзительных голубых глазах больше не было леденящего уличного холода дилера Майер. Внутри неё, прямо под сердцем, горел чистый, святой огонь. В этой предвечерней тишине до неё наконец-то дошло самое главное, ошеломительное осознание.
С появлением этой хрупкой, упрямой девчонки в её жизни она наконец-то перестала выживать. Семь лет она просто существовала на грязных улицах, бегала от копов, продавала экстази Ксавьера и задыхалась от удушающей, выжигающей вины за потерю Изи, превращая свое лицо в каменную маску. Но сейчас, чувствуя тяжесть Дженны на своем теле и вкус её поцелуя на губах, Эмма поняла: она начала жить. По-настоящему, легально и свободно дышать полной грудью. И она была безумно, до дрожи в коленях благодарна этой отличнице за то, что та спасла её из уличного небытия.
Они обе плавно погрузились в глубокий, безмятежный сон в объятиях друг друга, полностью отрезанные от всего криминального мира Техаса. Наступала ночь, приближая их к решающей, пугающей смене.
Наступило утро нового дня, и раскаленное техасское солнце безжалостно пробивалось сквозь пыльные жалюзи однушки, заливая гостиную плотным, ослепительно-золотым светом. Эмма первой приоткрыла глаза, растерянно моргая и инстинктивно морщась от резких солнечных лучей. Сознание возвращалось к ней медленно, увязая в тяжелой усталости после пережитого эмоционального шторма. Развернув голову и посмотрев на старые настенные часы, мерно тикающие над дверным проемом, она зафиксировала стрелки: 11:23.
В ту же секунду в её голову мощным, отрезвляющим ударом врезалась одна-единственная, оглушительная мысль, ровно через двенадцать часов состоится судьбоносная встреча с Пилотом в вип-зоне номер два. Они будут обсуждать Изабель. Весь криминальный мегаполис, и закрытые архивы Кросса сожмутся до размеров одного стола, за которым хозяин империи даст им зеленый свет. Осознание этого заставило её сердце сделать бешеный, ликующий кульбит. Совсем скоро, уже на этой неделе, она сможет лично увидеть, крепко, до хруста в ребрах обнять свою девочку. Свою маленькую сестру, которую она поклялась защищать больше жизни в далеком две тысячи восемнадцатом году. Она вернет её домой, и этот уличный кошмар закончится.
Эмма перевела взгляд чуть вбок, на подушки дивана, и всё её существо мгновенно наполнилось щемящей, невероятной нежностью. Рядом с ней, свернувшись калачиком в её свободных серых вещах, мирно и безмятежно спала Дженна, забавно обнимая руками плотный край пушистого пледа. На бледное, искусанное лицо Эммы сама собой начала медленно, но верно проявляться мягкая, теплая улыбка, точь-в-точь похожая на ту, со старого снимка до пожара. В памяти шатенки ярким, чувственным калейдоскопом вспыхнули воспоминания о вчерашнем вечере. Она до мельчайших подробностей, до дрожи под кожей помнила этот сумасшедший переход от детской возни и щекотки к той оглушительной, ослепительной страсти. Перед глазами стояли темные, властные глаза Дженны, её непреклонное, леденящее: «Сядь», и то, как отличница первой сломала все барьеры, впиваясь в её губы с жадной, отчаянной нежностью. Эмма физически помнила вкус крови на прокушенной губе, то, как ногти Дженны царапали её шею, оставляя горящие следы, и это тихое, выстраданное признание в любви, которое они обе наконец-то разделили без уличных масок. Дженна была здесь. Она не испугалась Майер. Она приняла её шрамы и осталась охранять её сон. Сладко, с удовольствием потянувшись всем телом так, что хрустнули затекшие суставы, Эмма лениво спустила ноги с дивана на прохладный пол. Плавным движением выудив из помятой пачки на столике сигарету, она поднялась. На ходу чиркнув старой зажигалкой и привычно прикуривая, она медленно, стараясь не издавать ни звука, направилась в сторону кухни, выдыхая первую струю сизого дыма в залитую солнцем комнату. Маска Майер была окончательно забыта; в это утро на четвертом этаже жила только Эмма, готовая через двенадцать часов объявить войну всему Техасу ради своей новой, нелегальной и свободной вселенной.
Почувствовав сквозь сон горьковатый сигаретный дым и плотный, терпкий аромат заваривающегося на кухне кофе, Дженна начала медленно просыпаться. Она недовольно поморщилась, сильно щурясь от настойчивого, слепящего солнечного света, который пробивался сквозь жалюзи. Едва приоткрыв глаза, она инстинктивно, вслепую потянулась ладонью к подушке рядом с собой, туда, где еще пару минут назад так надежно и тепло спала Эмма. Пальцы наткнулись лишь на остывшую, пустую простыню. Дженна тяжело вздохнула, перевернулась на спину и уставилась в потолок, обхватив голову руками. В ту же секунду в её сознании лавиной, ослепительной и пугающей вспышкой воскрес весь их вчерашний вечер. Каждая деталь, каждый сумасшедший вдох и выдох.
«Господи… Что я, блять, наделала?» — паническая, леденящая мысль мгновенно прошила её мозг Счётчика, заставив сердце забиться в рваном, испуганным ритме. Внутренний самоконтроль отличницы, который она так упорно пыталась вернуть в ванной, окончательно капитулировал. Дженна лихорадочно анализировала последствия своей минутной слабости. Эмма ведь теперь абсолютно, железобетонно уверена в том, что Дженна не безразлична к ней. Уверена, что все эти утренние метания были лишь глупой ширмой, и что отличница чувствует к ней ровно то же самое, что и она сама. В голове Дженны набатом вспыхнул тот интимный вечерний момент, когда Эмма, нежно держа её за щеку, тихо прошептала, что Дженна держит её разрушенное состояние и не дает падать на дно. Дженна зажмурилась от подступившего к горлу удушья: она ведь понимала, что это было не просто уличной благодарностью. Это было полноценное, кристально чистое и почти полное признание в любви от первого дилера «Полёта».
И это пугало её до дрожи в коленях. Дженна честно, без прикрас заглянула в собственную душу и признала очевидное: ей сильно, до безумия нравилось обниматься с Эммой. Ей нравилось спать рядом, чувствуя её тяжесть на диване, нравилось до умопомрачения целоваться, прикусывая её губу и чувствуя вкус крови и сигарет. Но… она не хотела отношений.
Или она их просто панически боялась?
Внутренний маятник Дженны Ортеги превратился в настоящий лабиринт из страха и замешательства. Ей было до дикого, первобытного ужаса страшно отдавать всю себя без остатка другому человеку. Страшно доверять буквально всё — свои мысли, свои секреты, своё будущее и свою уязвимость. Быть рядом абсолютно всегда, делить одну однушку на четвертом этаже, связывать свою жизнь с криминальным подпольем Техаса намертво. Это было слишком тяжело. Это было неподъемно страшно для человека, который всего пару недель назад впервые в жизни выбрался из удушающей, стерильной родительской клетки пригорода. Она только-только глотнула этой пьянящей, опасной свободы в клетчатой рубашке Майер, а новые чувства уже требовали от неё добровольно запереть себя в другие, пусть и любящие, оковы. Она сидела на постели, обняв колени, и мозг Китаны лихорадочно пытался просчитать, как ей сегодня смотреть в эти ясные голубые глаза на кухне, зная, что через двенадцать часов их ждет Пилот, а между ними снова выросла стена из невысказанного пригородного страха.
Натянутый как струна переход к реальности произошел, когда с кухни донесся тихий звон кружки. Нужно было вставать. Дженна натянула на лицо холодную, непроницаемую маску Китаны — ту самую, леденящую уличную броню, которая помогала ей укрощать хаотичные цифры Ксавьера. Сделав над собой колоссальное усилие, она поднялась с постели и медленно побрела на кухню, стараясь, чтобы её шаги звучали максимально отстраненно и равнодушно.
Эмма стояла к ней спиной у кухонной стойки, увлеченно делая утренние горячие бутерброды. На небольшом деревянном столе уже сиротливо теплились две кружки с заваренным черным кофе, от которых поднимался тонкий, горьковатый пар. Дженна остановилась на пороге, медленно окинув взглядом скромную кухню однушки, и её глаза на секунду задержались на худой, хрупкой спине Эммы под неизменной клетчатой рубашкой. В этот миг её сердце судорожно, болезненно сжалось от внезапного приступа удушающей вины. Кристально чистый разум отличницы выдал один-единственный, безжалостный вердикт: то, что она наделала вчера вечером, никаким приличным словом нельзя было описать, кроме как полный, катастрофический пиздец. Она сама сломала барьеры, сама приручила этого опасного уличного зверя своей нежностью, а теперь стояла здесь, трусливо выстраивая стену из пригородного страха. Посмотрев на край стола, где лежала помятая пачка, Дженна решительно потянулась к ней, достала сигарету и чиркнула старой зажигалкой. Сделав первую глубокую затяжку, она запрыгнула прямо на край стола, подтянув под себя одну ногу в серых штанах, и сделала глоток черного кофе. Напиток, который раньше казался ей спасительным, сейчас показался отвратительным, горьким и почти омерзительным. И Дженна понимала, почему. Может, потому, что этот кофе сделала Эмма? Сделала с той самой детской, наивной заботой, специально для нее. Каждое проявление этой чистой любви теперь обжигало Дженну сильнее Глока на её бедре, напоминая о собственной эгоистичной уязвимости.
Из этого вязкого, удушливого лабиринта размышлений её резко вырвал глухой стук, Эмма с глухим стуком поставила перед ней на стол тарелку с тремя горячими, аппетитно пахнущими бутербродами с расплавленным сыром. В следующую секунду Дженна почувствовала мягкое, невероятно трепетное поглаживание по своему плечу.
— Доброе утро, Счётчик, — тихо, со своей привычной бархатистой и немного сонной хрипотцой в голосе произнесла Эмма, наклонив голову к её лицу. На её губах, где подсохла вчерашняя кровь, играла бледная, но удивительно нежная улыбка.
Дженна замерла, опустив взгляд на эти бутерброды, и физически, каждой клеточкой кожи ощущала это теплое прикосновение и этот родной, ласковый голос. Внутри неё в эту секунду бушевал жестокий, разрывающий грудь контраст эмоций. Ей одновременно было безумно, до покалывания в ребрах приятно. Ей до дрожи нравилась эта неумелая, но искренняя забота Эммы, нравились эти прикосновения пальцев, пахнущих табаком, и этот приятный, успокаивающий голос, который дарил ей монотонную безопасность. Но одновременно с этим Дженне было невыносимо тяжело. Ей было дико, до тошноты стыдно и обидно за саму Эмму. Ей казалось, что она нагло использует эту сломанную улицами девчонку, подпуская к себе в постель, но трусливо сбегая при малейшем намеке на реальную ответственность легальных отношений.
Эмма, заметив, что Дженна сидит неподвижно, не прикасаясь к еде, и прячет взгляд под нахмуренными бровями, медленно опустила руку с её плеча. На её лице на долю секунды промелькнул едва заметный укол прежней, закрытой тревоги, но она силой удержала мягкую улыбку. Шатенка вальяжно обошла стол, взяла свою кружку кофе и села на стул напротив, устремив свои пронзительные голубые глаза прямо на напарницу.
— Эй, Китана, ты чего зависла? — негромко, с легкой уличной ухмылкой спросила она, пытаясь разрядить обстановку. — Ешь давай. Нам через двенадцать часов к Пилоту ехать, силы пригодятся. Или мой походный поварской талант не соответствует стандартам твоего лавандового замка?
Дженна медленно перевела на неё свой холодный, непроницаемый взгляд, и воздух между ними на крошечной кухне снова натянулся как стальная струна.
Дженна, уловив мимолетную вспышку тревоги и замешательства в пронзительных голубых глазах Эммы, внутренне сжалась от очередного укола вины. Понимая, что её ледяная маска Китаны начинает рушить то хрупкое равновесие, которое они с таким трудом обрели вчера вечером, она сделала над собой колоссальное усилие. Словно переступая через внутренний барьер, Дженна через силу натянула на лицо мягкую улыбку, опустила ноги со стола и взяла с тарелки один из горячих бутербродов.
— Всё нормально, Эм, — тихо, стараясь придать голосу привычную, спокойную интонацию, произнесла она и сделала первый укус. — Правда. Я просто… всё еще пытаюсь мысленно настроиться на эту встречу в «Полёте». Понимаешь, Пилот — это не Ксавьер. От сегодняшнего вечера зависит слишком много. Думаю о том, как правильно свести все цифры Кросса, чтобы у него не возникло лишних вопросов.
Эмма внимательно выслушала её, сделала небольшой глоток кофе и снаружи заметно успокоилась. Её жесткий взгляд Майер, первого дилера криминального подполья, на секунду смягчился, и она тоже потянулась к еде, согласно кивнув. Оправдание Дженны прозвучало более чем правдоподобно для любого, кто знал цену ошибкам в высшей лиге мегаполиса.
Но это было лишь снаружи. Внутри, под плотной тканью клетчатой рубашки, шатенка не поверила ни единому слову своей «Отличницы». Она видела эту натянутую, фальшивую улыбку насквозь. За семь лет выживания на безжалостных улицах Техаса Эмма научилась считывать ложь по малейшему движению ресниц, и сейчас её уличная интуиция буквально кричала о том, что Дженна снова трусливо строит между ними стену.
В голове Эммы раскаленным набатом бились изнуряющие, мучительные вопросы: «Почему? Почему она блять постоянно это делает? То закрывается в своей лавандовой клетке, то сама же ломает все границы, страстно целует меня до крови и умоляет не молчать… а теперь опять пятится назад, как будто вчерашней ночи не существовало. Как мне вообще балансировать на этой ломающей кости линии?» — Больше всего Эмму ранило и пугало то, что в минуты этих внезапных откатов Дженна закрывалась настолько сильно, что шатенка физически видела, как отличнице неприятна её неумелая забота, как её тело инстинктивно сжимается от простых утренних прикосновений к плечу. Эмма чувствовала себя грязным уличным монстром, который насильно навязывает свою любовь чистой пригородной девочке. Как сделать всё правильно, чтобы не напугать её еще сильнее, но и не упустить? Эмма не знала. Единственным осязаемым проявлением этого разрушительного внутреннего шторма были её руки. Когда Эмма потянулась, чтобы поставить кружку обратно на стол, её пальцы, испачканные подсохшей кровью, заметно, мелко задрожали в воздухе. Керамическое дно кружки жалобно, со звоном стукнуло о дерево.
И это мимолетное движение мгновенно, как радар, зафиксировал острый взгляд Счётчика Китаны. Дженна замерла с бутербродом в руке, чувствуя, как её сердце обливается кровью от вида этой дрожи. Перемена в Эмме, которая силой удерживала спокойное лицо, но ломалась изнутри из-за её эгоистичного страха перед отношениями, ранила Дженну сильнее любого осознания вины. Пропасть на кухне росла, а стрелки часов неумолимо отсчитывали время до рокового выезда. Они сидят друг напротив друга, скованные взаимной ложью и скрываемой дрожью рук.
Едва проглотив последний кусок, Эмма слишком резко, порывисто встанет из-за стола. Стул с глухим, протяжным скрипом отлетит назад. От этого внезапного, рваного звука Дженна инстинктивно вздрогнет всем телом, едва не выронив свой бутерброд.
Видя эту испуганную реакцию своей «Отличницы», Эмма на секунду замрёт посреди кухни. Её пальцы судорожно, до белизны суставов сожмут пустую керамическую кружку кофе. В её пронзительных голубых глазах промелькнёт дикая, невыносимая смесь отчаяния и полного, глухого непонимания. Внутри неё всё буквально кричало от боли: что, блять, она делает не так? Почему любое её движение, малейший шорох или попытка проявить заботу теперь так пугают Дженну, заставляя её сжиматься в комок, словно перед ней стоял злейший враг, а не человек, который вчера ночью клялся ей в преданности?
Поставив грязную посуду в раковину с неестественно громким, резким металлическим стуком, Эмма быстрым, размашистым шагом уйдёт в гостиную, оставляя Дженну одну в удушливом полумраке кухни. Спустя пару секунд из соседней комнаты донесется резкий, глухой звук, Дженна отчетливо поняла, что Эмма без сил упала на диван, с головой зарываясь в пушистый плед, чтобы снова спрятаться от этого раскаленного солнца и своего позора.
Дженна шумно, судорожно выдохнула сквозь зубы и медленно опустила недоеденный бутерброд обратно на тарелку. Аппетит пропал окончательно. По этим рваным, угловатым движениям шатенки она кристально ясно, безповоротно поняла: Эмма не поверила. Не поверила ни единому её слову про «настрой на встречу с Пилотом», сожрала эту фальшивую улыбку и теперь там, на диване, начала заживо сжигать себя мыслями, загоняться о том, что именно она делает не так. Сердце Дженны болезненно, до физической рези сжалось от осознания того, что Эмма снова во всем винит себя, корит за уличную жесткость и неуклюжесть, хотя виновата во всем этом кошмаре была сама Дженна. Целиком и полностью. Это её эгоистичный, пригородный страх перед отношениями, её паника перед необходимостью доверить человеку всю себя разрушали их хрупкий мир. Дженна сидела босиком в чужих серых вещах, и её мозг Счётчика Китаны метался в тупике. Она не могла этого объяснить Эмме. Или могла, но до безумия боялась? Боялась открыться, боялась показаться слабой, или просто не хотела связывать себя обязательствами? Она опять, черт возьми, не знала ответов, а стрелки часов неумолимо приближали их к роковым одиннадцати часам вечера.
В квартире воцарилась тяжелая, разделенная стеной тишина.
Дженна, продолжая сидеть за столом в оглушительной кухонной тишине, почувствовала, как комната начинает давить на неё своими стенами. Чтобы хоть как-то занять руки и отвлечься от сжигающих мыслей, она поднялась со стула и направилась в гостиную, где оставила свой телефон. Там, на диване, полностью укутавшись в пушистый плед с головой и свернувшись беззащитным калачиком, неподвижно лежала Эмма. При виде этого сжавшегося уличного бойца, которого она сама же довела до ментального краха, Дженна ощутила новый, резкий и глубокий укол вины прямо в сердце. Она бесшумно взяла мобильный со столика и уже развернулась, собираясь трусливо уйти обратно на безопасную территорию кухни, как вдруг из-под плотной ткани пледа раздался тихий, подчеркнуто безразличный и глухой голос Эммы:
— Слушай, Счётчик… — шатенка даже не пошевелилась, её голос звучал ровно, но в этой ровности сквозила леденящая автономия. — А почему твои родители… почему они вообще перестали тебе писать, звонить и судорожно звать домой после того «фестиваля»? Они же обычно контролируют каждый твой шаг.
Дженна мгновенно замерла посреди гостиной, словно наткнувшись на невидимую стену. Она медленно перевела взгляд на зарытую в плед фигуру подруги. Ложь, которую она соткала две недели назад для своей защиты, теперь казалась ей липкой и позорной. Но маска Китаны окончательно сползла, и скрывать правду перед человеком, который только что вывернул перед ней душу наизнанку, было невозможно.
— Когда… когда мы только начинали это расследование, две недели назад, — тихо, сглотнув вязкую слюну, призналась Дженна, упрямо глядя на серые складки пледа. — Я написала маме длинное сообщение. Я соврала им, Эм. Сказала, что мы с тобой спонтанно уехали на пару недель на юг Техаса, на тихую уединенную ферму к твоим родителям, где почти не ловит сеть. Я сделала это только для того, чтобы они не обрывали мне телефон, не лезли со своим контролем и не мешали нам искать Изабель.
Повисла короткая, удушливая пауза. Дженна ждала взрыва, ярости или привычного сарказма дилера Майер. Но из-под пледа донеслось лишь едва разборчивое, глухое и абсолютно пустое:
— Понятно…
После этого Эмма замолчала, еще сильнее, с головой зарываясь в ткань и всем своим статичным видом давая понять, что вопросов у неё больше нет, как нет и желания продолжать этот разговор.
Дженна стояла неподвижно, и её аналитический мозг моментально считал эту реакцию. Она отчетливо увидела, что Эмма сейчас не просто расстроена её утренним поведением, она глубоко, по-настоящему обижена этой ложью. Упоминание мифической «фермы родителей», которых Эмма потеряла в пылающем аду две тысячи восемнадцатого года, ударило по её шрамам с жестокой силой. И пусть гордая уличная оторва никогда в жизни не признает эту обиду вслух, предпочтя закрыться за ледяной стеной безразличия, Дженна физически ощущала эту ментальную пропасть между ними. Не став усугублять ситуацию и давясь собственным стыдом, Дженна тихо повернулась и ушла обратно на кухню. Опустившись на стул, она лихорадочно разблокировала экран телефона и зашла в поисковик. Пальцы мелко дрожали, пока она вбивала в строку запросы, пытаясь найти в интернете правдоподобные, залитые солнцем фотографии техасских ферм, бескрайних пастбищ и деревенских пейзажей Юга. Ей нужно было срочно отправить эти кадры родителям в семейный чат, чтобы подкрепить свою легенду и выиграть еще немного времени. Кофемашина за её спиной тихо остывала, а до встречи с Пилотом оставалось одиннадцать долгих, невыносимых часов. Пропасть между ними в квартире на четвертом этаже достигла максимума.
Просидев на кухне долгие, изнурительные два часа, Дженна вхолостую пролистала все возможные соцсети и закончила натянутую переписку с родителями, отправив им пару скачанных пейзажей Южного Техаса. С глухим стуком она откинула телефон на деревянный стол. Гаджет скользнул по поверхности, замирая у пустой чашки из-под отвратительного, остывшего кофе. За всё это время Эмма в гостиной пошевелилась всего один-единственный раз — Дженна отчетливо слышала сквозь давящую тишину однушки, как шатенка с тихим, болезненным матом сменила положение под пледом.
Дженна сидела, обхватив плечи руками, и удушливая, леденящая реальность собственного поступка наконец накрыла её с головой. Её безупречный мозг Счётчика больше не искал оправданий. Она понимала, что эта фальшивая легенда про «ферму у родителей Эммы» окончательно, безжалостно добила и без того почти убитого многолетней болью человека. Это было грязно. Кристально ясно зная, что Эмма потеряла маму и папу в том полыхающем аду две тысячи восемнадцатого года, зная, как глубоки её шрамы, Дженна всё равно хладнокровно использовала образ её погибшей семьи в своей эгоистичной лжи. Просто ради собственного удобства, чтобы прикрыть свой побег из пригородного замка. Сглотнув вязкий, стоящий поперек горла ком, Дженна решительно встала со стула. Мягко ступая босыми ногами по прохладному полу, она направилась в гостиную. Эмма всё так же лежала под пледом, но уже полностью развалившись по центру дивана; из-под плотной ткани виднелась лишь одна её рука, которая монотонно, мерно и глухо ударяла пальцами по кожаной обивке в такт каким-то своим невеселым мыслям.Дженна робко присела на самый край дивана, чувствуя, как прогибаются пружины, и заговорила — тихо, срываясь на искренний, дрожащий шепот:
— Эмма… Пожалуйста, послушай. Я знаю, что это было ужасно. Это было невероятно грязно с моей стороны, использовать такую ложь и приплести твоих родителей, прекрасно зная, что произошло на самом деле. Мне дико стыдно, Эм. Прости меня, пожалуйста.
Эмма даже не пошевелилась. Мерный стук её пальцев по дивану на секунду прекратился, но она не скинула плед, не повернула головы и не проронила ни единого звука, упрямо делая вид, что в этой комнате никого, кроме неё, нет. Дженна замерла, всматриваясь в серые складки ткани, и внутри неё всё окончательно опустилось. Она поняла: Эмма обиделась конкретно. Леденящий уличный блок Майер сработал без сбоев, закрывая душу на все замки. Поняв, что шатенка сейчас абсолютно не настроена на разговор и любые её слова сделают только хуже, Дженна тихо поднялась и ушла обратно на безопасную территорию кухни, оставляя напарницу в темноте.
Эмма осталась лежать под пледом, уставившись в душную черноту ткани. В её голове, словно ломающие кости тиски, крутились тяжелые, изнурительные мысли о том, как, блять, справляться с этими сумасшедшими эмоциональными качелями человека, в которого она влюблена. Бесповоротно и до полного безумия. Внутренний мир первого дилера «Полёта» Майер сейчас напоминал выжженное поле боя. Её уличная гордость была растоптана. Еще вчера Дженна осыпала её лицо нежными поцелуями, заставляла убрать Майер и умоляла открыться, а сегодня, шарахается от её прикосновений на кухне, эгоистично использует память её погибших родителей для прикрытия и снова трусливо пятится назад в свой стерильный пригородный замок.
Эмме было дико обидно и больно. Она проклинала тот день, когда пустила эту отличницу за стол Ксавьера. Справляться с этим штормом внутри себя без сигарет и оружия на бедре казалось невыносимым, но уличная выучка заставляла её сжимать зубы, загоняя слезы поглубже в грудную клетку. Она любила Дженну сильнее собственной жизни, но этот холодный маятник Китаны медленно, но верно выжигал в ней остатки сил перед самой главной, грядущей сменой у Пилота.
До рокового выезда в «Полёт» оставалось меньше десяти часов, и пропасть между ними в однушке на четвертом этаже казалась теперь непреодолимой. Они заперты в молчании в разных углах квартиры, переживая глубокий кризис доверия.
Время тянулось мучительно, словно густая уличная смола, и медленно, минута за минутой, приближалось к девяти часам вечера. За окнами однушки на четвертом этаже мегаполис постепенно окрашивался в неоновые огни, готовясь к ночной жизни, но внутри квартиры по-прежнему царил склеп. Дженна, пытаясь убежать от разрывающих мозг мыслей, переделала абсолютно всё, до чего могли дотянуться её руки. Она до блеска вымыла всю посуду, навела стерильный порядок на крошечной кухне, вытряхнула и вымыла жестяные банки, служившие пепельницами, тщательно протерла пыль со всех поверхностей. Затем ушла в душ, долго стояла под прохладными струями воды, пытаясь смыть с кожи липкий пригородный страх. Переоделась в чистую одежду, через силу заставила себя немного поесть и снова вымыла за собой посуду. Эмма за все эти долгие часы не шевелилась. Она не вышла из гостиной ни разу, даже банально в туалет, и Дженна с леденящей ясностью Счётчика понимала: шатенка сознательно заперла себя на диване. Проход в уборную лежал через кухонную зону, и Эмма просто принципиально не хотела лишний раз мозолить Дженне глаза, попадаться под её отстраненный взгляд Китаны и навязывать свое присутствие. В какой-то момент посреди этой звенящей тишины Дженну начало это откровенно бесить. Внутри неё вспыхнуло раздражение: «Эмме двадцать два года! Она взрослый, опасный дилер «Полёта», а ведет себя сейчас как обиженный, упрямый ребенок, закопавшийся в тряпки!» — Но эта вспышка злости мгновенно, сокрушительным ударом была затоплена другой, куда более мощной и горькой мыслью. Дженна мысленно отвесила себе пощечину. Она ведь сама, своими собственными руками, своим эгоистичным страхом перед легальными отношениями и этой грязной ложью про погибших родителей довела её до такого ментального паралича. И Эмма… Эмма имела полное, абсолютное право побыть сейчас слабым ребенком. Имела право закрыться от всего мира под этим пледом, ведь она была лишена возможности быть ребенком тогда, в далеком две тысячи восемнадцатом году, когда в четырнадцать лет её привычный мир сгорел в багровом аду. С тех пор она только и делала, что выживала, защищала Изи и ковала железную броню Майер. Дженна поняла, что заставила её снова пережить тот самый сиротский холод.
Окончательно устав сидеть на жестком стуле и скурив уже добрую половину новой пачки сигарет, которую она откопала в глубоких ящиках кухонного гарнитура, Дженна решительно направилась в гостиную. В комнате уже царил густой вечерний полумрак. Эмма лежала точно так же, укрытая с головой, вольготно развалившись прямо посередине дивана. Из-под плотной ткани пледа по-прежнему виднелась лишь её худая рука, которая монотонно, глухо и ритмично продолжала стучать пальцами по кожаной обивке, словно отсчитывала секунды до встречи с Пилотом.
Дженна несколько секунд молча стояла у края ковра, всматриваясь в этот серый силуэт. Сердце Китаны сжалось от невыносимой, щемящей нежности. Больше не было страха обязательств, была только непреодолимая потребность быть рядом. Плавно, беззвучно она опустилась на свободный край дивана. Дженна легла на бок, подтянув колени к груди и крепко обнимая свободную декоративную подушку, устраиваясь на самом стыке сиденья, в непосредственной близости от шатенки. Стоило дивану едва заметно прогнуться под весом отличницы, как рука Эммы на секунду резко замерла в воздухе. Шатенка физически почувствовала это движение и родное тепло, её пальцы застыли, словно в нерешительности. Но уже через секунду, упрямо удерживая свою маску безразличия, она начала стучать снова, с тем же мерным, глухим и отстраненным ритмом. Она по-прежнему не убирала плед с лица, но Дженна знала: под этой тканью Эмма сейчас затаила дыхание, ловя каждый шорох своего Счётчика. Они лежат на одном диване, разделенные тонкой тканью пледа и упрямым молчанием.
Слушая это бесконечное, сводящее с ума постукивание пальцев по кожаной обивке, Дженна поняла, что больше не может выносить этот глухой ритм. Он звучал как таймер, отсчитывающий секунды их отдаления. Она медленно протянула руку через разделявшее их пространство и мягко, но уверенно накрыла ладонь Эммы своей, слегка сжав её пальцы.
— Хватит, — тихо, почти умоляюще выдохнула Дженна.
В этом коротком слове не было приказа Китаны, только усталость и бесконечное сожаление. Дженна тут же отпустила её руку, вернув ладонь обратно к подушке, и продолжила неподвижно лежать рядом, неотрывно глядя на застывшее под пледом тело. Эмма действительно перестала стучать. Она просто замерла, вытянувшись в струну, и невидящим, пустым взглядом смотрела на серую ткань пледа прямо перед своими глазами. Они снова лежали в абсолютной, тяжелой тишине. Комната была до краев наполнена невысказанными обидами, застарелой болью и тем самым липким пригородным страхом, который сковал Дженну на кухне. Никто из них не решался заговорить первым, боясь окончательно разрушить этот хрупкий, болезненный мир между ними. Но тишину неожиданно прервал голос Эммы — тихий, хриплый и сорвавшийся от многочасового молчания. Она заговорила, не сбрасывая пледа, и её слова прозвучали глухо, словно из глубокого колодца:
— У моих родителей… у них и вправду была ферма, Джен. Небольшая, на самом юге округа. — Эмма сделала короткую паузу, тяжело сглотнув. — По достижении моих восемнадцати лет, по закону, я стала её полноправной владелицей. Я… я ездила туда один-единственный раз, пару лет назад. Припарковала Додж у ворот, постояла, посмотрела на дом… но так и не смогла заставить себя зайти внутрь. Развернулась и сразу уехала обратно в мегаполис.
И Эмма снова замолчала, словно эта короткая исповедь отняла у неё последние силы. Дженна, слушая этот хриплый шепот, внутренне, всем сердцем обрадовалась. В груди разлилось щемящее тепло от осознания того, что Эмма всё-таки заговорила с ней, пусть даже вообще по другой, далекой от их утренней ссоры теме. Это означало, что лед Майер начал таять. Перевернувшись поудобнее и подперев голову рукой, Дженна мягко спросила, стараясь удержать этот хрупкий диалог:
— А Изабель и тебе… вам нравилось туда ездить?
Из-под пледа донесся короткий, тяжелый вздох. Эмма слегка пошевелилась, устраиваясь удобнее.
— Изабель нравилось, — неохотно, но уже с едва уловимой теплотой в голосе ответила она. — А мне вот не очень. Изи тогда была совсем маленькой, её никто не трогал. Она целыми днями просто игралась на траве, бегала за бабочками. А меня отец вечно припахивал по хозяйству. То кормить животных, то чистить загоны, то копаться в огороде… Короче, вкалывала за двоих.
Услышав про то, как грозного и хладнокровного дилера Майер, перед которой трепетали банды Китайского квартала, в детстве заставляли чистить хлева и кормить кур, Дженна не сдержалась. В тишине гостиной раздался её искренний, тихий и невероятно мягкий смешок. Маска Китаны окончательно растворилась.
— Раз ты туда уже так долго не ездишь… что сейчас с животными и всем этим огородом? — с неподдельным, чистым интересом спросила Дженна, подаваясь чуть ближе к серому кокону пледа.
Эмма помолчала пару секунд, словно переваривая её смех, и Дженна почувствовала, как напряжение в её теле окончательно спадает.
— У родителей был давний знакомый, старый фермер с соседнего участка, — уже спокойнее, размеренно ответила Эмма. — Он всегда следил за хозяйством в их отсутствие. И он… он также продолжает делать это сейчас. Присматривает за землей, держит скотину. А я просто каждый месяц перевожу ему фиксированную сумму со своих уличных точек. Плачу за работу и корма. Это всё, что осталось от мамы и папы, Джен. Я не могу это бросить.
Этот ленивый, тихий утренний разговор о далеком техасском детстве плавно и незаметно перетянул их из ада обид обратно к той интимной, нерушимой близости партнеров, которые готовы делить друг с другом любые шрамы.
Дженна, услышав про преданного знакомого и про то, что с фермой до сих пор всё в порядке, почувствовала, как внутри окончательно отлегло. Леденящая стена, разделявшая их весь день, с тихим шурхом осыпалась. Ей отчаянно, до щемления в груди захотелось узнать больше, удержать этот внезапный, теплый момент абсолютной человечности. Она придвинулась еще на несколько сантиметров ближе к серому кокону пледа и принялась засыпать Эмму вопросами, в которых звучал искренний, живой интерес:
— А какой там участок, Эм? Большой ли дом? Расскажи, какие животные у вас были, что вы вообще там выращивали?
Эмма помолчала секунду, а затем медленно, плавным движением наконец-то стянула плед с лица. Её пронзительные голубые глаза, всё еще немного красноватые, уставились на Дженну. В них больше не было леденящей уличной брони Майер, только мягкая, глубокая ностальгия. Подперев голову рукой, шатенка тихо, с нарастающей теплотой погрузилась в воспоминания:
— Дом там двухэтажный, деревянный… Наверху три спальни — родительская, моя и маленькая комната Изи. На первом этаже большая, залитая солнцем гостиная с камином, где мы собирались по вечерам. И огромная веранда, — губы Эммы тронула бледная, чистая улыбка. — Мама безумно любила цветы, вся веранда была буквально заставлена горшками с петуниями и дикими розами. Летом там пахло просто невероятно.
Эмма сделала короткую затяжку, выдыхая дым в потолок, и продолжила, а в её голосе зазвучали мягкие, живые интонации:
— Из животных… у нас были две потрясающие лошади. Отец научил меня держаться в седле, и когда мне наконец-то давали отдохнуть от работы, мы с ним уезжали далеко в прерию. Еще, конечно, коровы, куры… и осёл. Старый, упрямый осёл, которого просто до безумия любила Изабель. Она от него не отходила, плела ему венки из травы. Но вот чистить его загон, мыть этого паршивца и кормить почему-то всегда приходилось именно мне. Изи только обнималась с ним, а вся грязная работа доставалась старшей сестре.
Услышав про несправедливое распределение обязанностей вокруг домашнего осла, Дженна не сдержалась и мягко, заливисто рассмеялась. Эмма, глядя на её веселые темные глаза Китаны, поддержала этот смех своим негромким, раскатистым хохотом. Вся тяжесть их утреннего тупика окончательно растворилась в этих искренних смешках.
— Мы выращивали кучу всего, — отсмеявшись, продолжила Эмма, лениво стряхивая пепел. — Помидоры, огурцы, картошку… Но больше всего у нас было кукурузы. Целые бескрайние поля до самого горизонта. И угадай, кто любезно собирал созревшие початки под палящим солнцем? Правильно, я. Я была мелкой, кукурузные стебли вымахивали выше моей головы, и я постоянно, блять, умудрялась теряться в этом зеленом поле. Кричала на всю ферму, пока отец не приходил и не забирал меня оттуда на плечах.
Дженна слушала этот рассказ, затаив дыхание, и внутри её аналитического ума выстраивался совершенно новый образ. Перед ней на диване сидела не расчетливая, опасная Майер из криминального «Полёта», а та самая четырнадцатилетняя счастливая девочка с помятой фотографии, которая умела любить, дурачиться и искренне скучала по своему южному техасскому дому. Эмма устроилась на диване еще удобнее, полностью сбросив с лица остатки маски Майер. Её пронзительные голубые глаза искрились тем самым первозданным, чистым теплом, которое Дженна так отчаянно пыталась вернуть все эти изнурительные часы. Шатенка сделала короткую затяжку, выпустила тонкую струйку дыма и с мягкой, раскатистой хрипотцой продолжила свой рассказ, полностью утопая в картинах ушедшего техасского детства:
— А еще… боже, я совсем забыла про качели, — Эмма тихо, тепло усмехнулась, качнув головой. — Изи тогда было всего года пять. И она где-то в мультиках увидела огромные деревянные качели, прибежала к отцу, устроила настоящую истерику с крокодильими слезами, что ей срочно нужны такие же на веранде. Ну и отец, конечно, не смог отказать своей маленькой принцессе. Но угадай, кого он припахал помогать? Естественно, меня.
Дженна, не убирая ладони с её руки, пододвинулась еще ближе, утыкаясь подбородком в мягкую подушку и с замиранием сердца ловя каждое слово.
— Мы с ним потели под этим душным техасским солнцем до самого вечера, — Эмма уже едва сдерживала подступающий к горлу смех, её плечи под клетчатой рубашкой начали мелко подрагивать. — Таскали эти тяжеленные бревна, пилили, забивали гвозди. Я все руки себе в кровь стерла. И вот, когда мы наконец-то поставили эту чертову конструкцию на заднем дворе, отец вытер лоб, посмотрел на результат и говорит мне: «Так, Эмм, иди проверь, нормально ли держится, а то под Изи еще развалится». Ну я, наивная дура, обрадовалась, что работа кончилась, с разбегу села на сиденье и начала со всей силы раскачиваться…
Эмма сделала паузу, и из её груди вырвался первый, громкий и чертовски заразительный смешок. Дженна затаила дыхание, уже предвкушая финал.
— Короче, конструкция не выдержала от слова «совсем», — сквозь нарастающий хохот продолжала Эмма, и её голубые глаза заблестели от выступивших слез. — Видимо, мы с ним вообще плохо вставили опорные бревна в сухую землю, не укрепили как надо. И на третьем же взмахе я со всем этим деревянным сооружением, с диким криком полетела плашмя прямо на землю, в кучу сухой травы и пыли! Откинулась назад, ноги кверху, бревна вокруг меня рухнули… Отец… господи, отец тогда смеялся так громко и неистово, что у него дыхание перехватило! Он просто упал на колени рядом и ржал в голос на всю ферму, держась за живот.
Слушая эту картину, Дженна больше не могла сдерживать скопившийся внутри спектр эмоций. В тишине предвечерней гостиной раздался её звонкий, безудержный и невероятно искренний смех. Она буквально зашлась в хохоте, утыкаясь лицом в подушку, её темные растрепанные локоны хаотично разметались по простыне. Этот чистый смех отличницы мгновенно, как цепная реакция, заразил саму Эмму, которая теперь еле-еле, задыхаясь и кашляя от табачного дыма, сквозь слезы пыталась досказать историю:
— Там… там такой ржач стоял на все пастбища, что даже мама перепуганная выбежала из дома с поварешкой в руке, спросить, от чего у нас тут истерика! А отец… он минут пять вообще слова вымолвить не мог, просто тыкал в меня пальцем, пока я пыталась выпутаться из обломков и отплевывалась от земли. Кое-как сквозь слезы объяснил маме, что случилось. В общем, на следующий день мы эти качели все-таки переставили, врыли бревна чуть ли не на метр вглубь и залили цементом. Отец снова говорит: «Иди проверяй». Я уже наотрез отказалась, упиралась ногами, но он просто сгреб меня в охапку, поднял на руки и насильно посадил на сиденье, крича: «Давай, птичка, тестируй!» В этот раз они выдержали. И Изабель… боже, Изи потом двое суток с них вообще не слезала, даже спать на них собиралась.
Они смеялись вдвоем, до колик в животе, полностью задыхаясь в объятиях друг друга на этом помятом диване четвертого этажа. Дженна хохотала, чувствуя, как у неё перехватывает дыхание, а Эмма утыкалась лицом в её плечо, содрогаясь от ответного, счастливого смеха. Весь тот удушающий, липкий кошмар их утреннего тупика, эгоистичные страхи Дженны перед отношениями и тяжелая криминальная ложь про ферму окончательно, без остатка сгорели в этом очищающем пламени общей радости. В этот предвечерний час на диване сидели две безумно влюбленные, преданные друг другу девчонки, которые вернули себе право быть счастливыми. Они были единым, неразрывным целым.
Постепенно их смех начал затихать, переходя в мягкое, тягучее и невероятно интимное затишье. Эмма медленно отстранилась, тяжело переведя дух, и заглянула в сияющие темные глаза своего Счëтчика. Дженна плавно потянулась вперед, сокращая те несколько сантиметров, что отделяли её от лица Эммы. В её движениях больше не осталось места для аналитического холода Счётчика или испуганной скованности пригородной девочки. Она придвинулась вплотную, чувствуя кожей горячее дыхание шатенки, и бесконечно нежно, трепетно поцеловала Эмму в самый прокушенный, покрывшийся сухой корочкой край губы. Этот поцелуй пах табачным дымом, остывшим кофе и тем самым запредельным доверием, которое они собирали по крупицам весь этот долгий, мучительный день.
Не разжимая объятий и продолжая удерживать ладонь на её плече, Дженна заглянула в её ясные голубые глаза и тихо, с затаенной надеждой в голосе спросила:
— Эм… скажи, когда мы найдем Изабель… мы ведь поедем на эту ферму? Туда, к этим заново отстроенным качелям, к её любимому упрямому ослику, к вашим лошадям… и в это огромное зеленое поле кукурузы, где ты умудрялась теряться в детстве? Поедем?
Эмма, услышав этот вопрос, на секунду замерла. В её груди, прямо под клетчатой рубашкой, словно распустился огромный, согревающий узел. Дженна не просто слушала её — она запоминала каждую деталь, мысленно вплетая себя в её разрушенное, но такое дорогое прошлое. Осознание того, что отличница строит планы на их общее будущее, где будет Изи, ферма и они сами, окончательно выжгло в уличной оторве остатки её ледяных принципов.
Переборов многолетнюю привычку скрывать чувства, Эмма плавно наклонилась вперед. Она нежно, поддерживающе поцеловала Дженну в бархатистую щеку, задерживая губы на её коже чуть дольше обычного, а затем отстранилась и с тихой, безгранично нежной улыбкой проговорила:
— Поедем, Счётчик… Обязательно поедем. Вместе с ней я готова вернуться туда в любой момент. С вами — я готова.
Эти слова прозвучали как священная клятва. Переход к реальности произошел сам собой, когда багровые техасские сумерки за окном окончательно сменились глухой ночной чернотой, а стрелки настенных часов безжалостно перешагнули отметку десяти вечера. До роковой встречи с Пилотом в вип-зоне оставался ровно один час. Время мирных разговоров истекло. Эмма медленно, но уверенно поднялась с дивана, и на её лицо вернулась та самая собранная, жесткая и решительная маска дилера Майер, готового выгрызать свое право на свободу. Она подошла к прихожей, где у порога лежал рюкзак, и с сухим, хищным металлическим лязгом достала оттуда два тяжелых матовых Глока. Дженна встала следом, заправляя волосы за уши. Наступило время Китаны. Они были готовы забрать Изабель у этого города.
Эмма ловким, отточенным движением уличного бойца проверила магазины обоих пистолетов, убеждаясь, что тяжелые патроны калибра 9 мм встали идеально. Она протянула один матовый Glock 19 Дженне, а следом вложила в её ладонь прочную пластиковую кобуру. Дженна без тени прежнего страха, с удивительной легкостью прицепила кобуру к своему левому бедру поверх серых спортивных штанов и уверенным щелчком вогнала ствол в пазы. На её лице застыла леденящая, безупречная маска Китаны, Счетчик был готов к любой калькуляции насилия. Эмма со своим Глоком сделала то же самое, зафиксировав его на ремне черных джинсов. Затем она повернулась к крючку в прихожей, сняла оттуда свою свободную клетчатую рубашку и протянула её Дженне. Отличница без лишних слов приняла её и надела поверх футболки, укутываясь в знакомый запах табака и цитруса. Обменявшись быстрыми, пронзительными взглядами, в которых читалась нерушимая, интимная преданность, девушки синхронно обулись в кеды и шагнули за порог, спускаясь в прохладную, пропитанную неоновым смогом ночь Техаса.
Едва они запрыгнули в салон Dodge Challenger, Эмма до упора вдавила педаль газа в пол. Мотор купе яростно взревел, и машина буквально полетела по темному хайвею, разрезая фарами предвечерний туман. В этот момент в кармане широких штанов Дженны настойчиво зажужжал её второй, чистый сенсорный телефон на имя Кайро Свит. Разблокировав экран, она увидела короткое текстовое уведомление от скрытого, незарегистрированного номера.
— Код доступа в вип-зону номер два: 073729, — ровным, леденящим тоном зачитала Дженна вслух, перекрывая гул двигателя.
Эмма молча кивнула, еще сильнее вжимая педаль в пол и закладывая крутой, агрессивный вираж на съезде к улице, где горела фиолетовая вывеска бара «Полёт». Доехав до места, они выскочили из салона прямо на ходу; Эмма нажал на кнопку брелока, закрывая Додж, и две девчонки в одинаковых клетчатых рубашках побежали внутрь клуба.
Прорываясь сквозь душный, гремящий басами зал, они жестко расталкивали плечами плотные толпы танцующих людей, не обращая внимания на пьяные крики вслед. Дженна и Эмма пулей взлетели на второй этаж и побежали по длинному коридору к дальней, изолированной двери с цифровой панелью, к вип-зоне номер два. Там, прислонившись спиной к стене, их уже ждал взволнованный, бледный Ксавьер. Парень молча протянул руку для приветствия, и девушки поочередно крепко пожали её, чувствуя, как адреналин закипает в венах. С тяжелым выдохом Эмма сделала шаг к замку и быстрыми, точными пальцами ввела код: 073729. Панель пискнула, раздался тяжелый, глухой металлический щелчок, и она толкнула дверь внутрь.
Они прошли внутрь ложи один за другим, и массивная дверь за их спинами захлопнулась с автоматическим стуком, намертво запирая замок и оставляя их без малейшего пути отхода. В комнате царил густой, приглушенный полумрак, прорезанный фиолетовыми неоновыми линиями по периметру потолка. Воздух здесь был плотным, наэлектризованным до предела. В помещении находилось несколько человек, и абсолютно все они были вооружены до зубов.
Двое массивных, широкоплечих мужчин в строгих темных костюмах и глухих бронежилетах застыли прямо у входа, скрестив руки на груди. Еще двое бойцов контролировали углы в самом конце комнаты. Но всё внимание Дженны и Эммы мгновенно приковала к себе центральная часть ложи. Там, на глубоком кожаном диване, сидели трое. Мужчины по бокам держали в руках штурмовые автоматы Heckler & Koch MP5 с укороченными стволами и примкнутыми коллиматорными прицелами, их дула были направлены в пол, но пальцы бойцов лежали прямо на спусковых крючках.
А на самом диване, строго по центру между двумя автоматчиками, сидел мужчина, лениво сложив руки на коленях и устремив на вошедших тяжелый, абсолютно нечитаемый взгляд хозяина жизни. На нем был безупречно подогнанный, дорогой костюм графитового цвета из тонкой шерсти и белоснежная рубашка с расстегнутым воротом. Это был мужчина крепкого, атлетического телосложения, на вид ему было не более сорока лет. Его короткая, аккуратная стрижка и темная, идеально ухоженная борода подчеркивали жесткие, волевые скулы. Ни единой нити седины не было в его волосах, а бледная кожа контрастировала с пугающе спокойными, умными и безжалостными глазами теневого короля мегаполиса. Это был Пилот. Человек, который управлял всей нелегальной империей Техаса и держал в своих руках судьбу «Полёта».
Он сидел неподвижно, изучая взглядом двух девчонок в клетчатых рубашках и Глоками на бедрах. В вип-зоне воцарилась мертвая, парализующая тишина, в которой слышался лишь приглушенный бас музыки снизу, и Дженна с Эммой застыли по центру комнаты, понимая, что большая игра за жизнь Изабель Майерс официально началась.
Мертвая, парализующая тишина в замкнутом пространстве вип-зоны номер два длилась около минуты. Пилот медленно, бесстрастно осматривал вошедшую троицу тяжелым, оценивающим взглядом теневого короля, задерживаясь на каждой детали их внешности, но больше всего его внимание было приковано к Эмме. Он сканировал её клетчатую рубашку, Глок на бедре, искусанные в кровь губы и застывшую на лице маску Майер. Внезапно Пилот молча встал с кожаного дивана. Его высокая, массивная фигура в дорогом графитовом костюме двинулась вперед, заставляя Дженну, Эмму и Перси инстинктивно напрячься как стальные пружины. Бойцы с автоматами MP5 даже не шелохнулись, но воздух в комнате словно сгустился до предела. Мужчина остановился ровно в одном шаге от них и уверенно протянул вперед свою тяжелую, сильную правую руку с четко выступающими венами и характерной криминальной татуировкой на самой кисти. Он протянул руку для приветствия, и его глубокий, бархатистый голос со звенящей сталью разрезал тишину:
— Ксавьер… Майер… Китана. Рад, что вы пришли без опозданий.
Ребята поочередно обменялись с ним крепким, коротким рукопожатием. Пожав пилоту руку, Дженна почувствовала исходящую от этого человека абсолютную, подавляющую власть. Мужчина плавно отступил на полшага назад, спокойно сложил руки за спиной и слегка ухмыльнулся, бросив взгляд на их кобуры:
— Ко мне люди, знаете ли, никогда не приходили на аудиенцию с оружием на бёдрах. Так что вам троим стоит расслабиться. Мы здесь для бизнеса. Перейдем к обсуждению.
Сделав тяжелый, глубокий вдох, Пилот убрал ухмылку и устремил свой пронзительный, нечитаемый взгляд прямо в глаза Эмме.
— Скажи мне, Майер… Когда ты в последний раз видела Изабель Майерс?
Эмма, намертво натянув свою ледяную уличную маску и силой подавляя лихорадочную дрожь в теле, ответила тяжелым, глухим голосом:
— Пять лет назад, босс. Когда я сбежала. Ей тогда было десять.
Услышав этот сухой ответ, Пилот подошел еще ближе, почти вплотную, так что Эмме пришлось слегка приподнять подбородок.
— Значит, девчонке сейчас пятнадцать? — Пилот дождался её короткого, рваного кивка и жестко продолжил: — Опиши мне её. Опиши только те черты лица и тела, которые принципиально не меняются с возрастом. То, что нельзя стереть или подделать.
Эмма сглотнула подступивший к горлу ком, и перед её глазами вспыхнула старая помятая фотография лета 2018 года.
— Шатенистые волосы, — быстро, на одном дыхании заговорила она, и её голос вибрировал от скрытого надрыва. — Огромные, пронзительные голубые глаза — точно такие же, как у меня. Губы, разрез глаз и форма носа… она моя копия, Пилот. Лицо один в один как у меня.
Услышав это детальное описание, Пилот молча залез во внутренний карман своего безупречного пиджака и медленно достал оттуда небольшую распечатанную фотографию. Снимок явно был сделан на профессиональную оптику, но исподтишка, скрытой камерой из салона автомобиля. Мужчина плавным движением протянул фото Эмме.
— Это Изабель Майерс? — негромко спросил он.
Дженна и Перси инстинктивно наклонились ближе к Эмме, впиваясь взглядами в глянцевую бумагу. И в эту самую секунду из Эммы словно сокрушительным ударом выкачали абсолютно весь воздух. Её колени подогнулись, и Дженна едва заметно придержала её за локоть под клетчатой рубашкой, чувствуя, как шатенка качнулась. Эмма смотрела на снимок, и её сердце замерло. На фотографии была изображена худая, сильно сутулившаяся девчонка в потертой бейсболке и каких-то явно чужих, огромных мужских вещах не по размеру. Она сидела на обшарпанной лавочке в каком-то грязном переулке и держала между тонкими пальцами тлеющую сигарету. Но самое страшное и прекрасное было в её лице. Девчонка смотрела прямо в объектив скрытой камеры своими огромными, чистыми и одновременно до смерти уставшими голубыми глазами. В этом взгляде, в форме этих искусанных губ и тонкого носа сквозь грязь и дорожную пыль мегаполиса проступала кровь Майерс.
Это была она. Её маленькая Изи. Её измученная, повзрослевшая девочка, которая прямо сейчас выживала на этих проклятых улицах. Эмма поняла это сразу, без единой математической проверки Счётчика. Настоящая Изабель была жива, и она находилась на расстоянии всего одного точного удара.
— Это она… — сорвавшимся, уязвимым шепотом, в котором звенели слезы, выдохнула Эмма, впиваясь пальцами в край фотографии. — Господи, Пилот, это моя сестра.
В вип-зоне номер два повисло тяжелое предвкушение скорой уличной войны.
Пилот, услышав этот сорвавшийся, уязвимый шёпот, медленно разжал свои сильные, покрытые татуировками пальцы, оставляя помятую глянцевую фотографию в дрожащих руках Эммы. В вип-ложе номер два «Полёта» повисла густая, оглушительная тишина. Мужчина в графитовом костюме спокойно заглянул в самую глубину потемневших от шока голубых глаз шатенки, и его голос прозвучал удивительно ровно, весомо:
— Этот снимок сделали вчера вечером, Майер. Кросс сразу после вашего ухода передал мне присланные вами данные и словесный портрет со словами: «Найди её». Мои бегунки и шпионы по всему Техасу получили приказ фиксировать каждую малолетку в мегаполисе. Они фотографировали буквально всех подряд, кто хоть отдалённо подходил под ориентировку.
Пилот неторопливо запустил руку во внутренний карман своего безупречного пиджака и достал оттуда ещё одну тонкую стопку распечатанных листов, лениво веером веерообразно бросив их на стеклянный стол. Дженна мимолётно скользнула взглядом по снимкам — там были изображены другие, чужие, испуганные лица бледных уличных подростков мегаполиса.
— Но под твоё личное описание подходила только одна, — Пилот кивнул на листок, который Эмма судорожно прижимала к груди, бережно сжимая пальцами изображение пятнадцати летней сестры. — Её заметили в южном секторе. Она в очередной раз бежала от охранника круглосуточного магазина, который пытался поймать её за кражу еды, и, свернув в заброшенный тупиковый переулок, села на эту лавочку, чтобы просто отдышаться. Мои люди успели поймать её в объектив. Но до этой секунды мы не были уверены до конца, была ли это действительно Изабель Майерс. Теперь сомнений нет.
Закончив говорить, Пилот плавным, пугающе размеренным движением опустил руку в карман брюк, выудил дорогой черный смартфон и набрал короткий номер. Внутри Дженны всё замерло; мозг Счётчика Китаны лихорадочно фиксировал каждое изменение ситуации. Перси у стены намертво вцепился пальцами в рукоять своего Глока под курткой, затаив дыхание.
Мужчина прижал трубку к уху и заговорил — его голос, низкий и леденящий, чеканил каждое слово с авторитетом человека, чьи приказы в Техасе приравнивались к закону:
— Говорит Пилот. Поднять всех бегунков в южном секторе. Объявить общий сбор. Найти девчонку с фотографии номер одиннадцать. Даю вам ровно три часа. Переверните каждый притон и каждую подворотню, но найдите её и привезите в «Полёт». — Пилот сделал короткую паузу и перевёл свой тяжелый, пронзительный взгляд прямо в глаза Эмме, чей подбородок всё еще был испачкан следами вчерашней крови. — Действовать чисто. Без использования какого-либо насилия. Слышите меня? Не смейте напугать её. Когда заметите девчонку, один из вас должен спокойно подойти и сказать ей ровно две фразы: «Эмма Майерс сдержала свою клятву и нашла тебя. Нашла Изабель Майерс». Повторяю: после этого посадите её в машину любым способом, но без жесткого физического насилия. Выполнять.
Мужчина сухим движением нажал на отбой и убрал телефон обратно в карман. Посмотрев в глаза оцепеневшей от нахлынувших чувств Эмме, он холодно произнес:
— Всё. Механизм запущен. Теперь нам осталось только ждать.
Внутренний мир Эммы в эту секунду превратился в безумный, клокочущий вихрь из слепой, торжествующей надежды и дикого, разрывающего ребра страха. Изи найдут через три часа. Её маленькая девочка услышит, что старшая сестра не предала её, не бросила на этих грязных улицах, а выполнила ту самую священную клятву в доме Анны. Эмма до боли в суставах сжимала пальцами ткань клетчатой рубашки Дженны, и отличница крепко, защищающе обняла её за талию, делясь своим теплом посреди этого вооруженного логова.
Но иллюзия бескорыстной помощи длилась недолго. Пилот сделал шаг назад к дивану, и его бородатые губы тронула жесткая, циничная ухмылка крупного игрока.
— Но вы же понимаете, ребята, что в этой жизни за просто так никто никому не помогает, — вкрадчиво, со звенящей сталью продолжил хозяин империи. — Я даю вам огневую мощь и людей своего «Полёта», чтобы вернуть ребенка. Взамен тебе, Майер, придется выполнить одно мое личное, особое поручение. Но когда именно это произойдет и что конкретно за поручение тебя ждет… ты узнаешь только через определенное время. Сделка заключена.
С этими словами Пилот сделал короткий, едва заметный жест рукой своим вооруженным бойцам. Двое громил в костюмах тут же вышли в коридор и через секунду вернулись, неся в руках три тяжелых железных стула. С глухим, зловещим стуком они поставили их в ряд прямо напротив дивана, рядом с парнями, удерживающими в руках штурмовые автоматы MP5.
— Присаживайтесь, — непреклонным, леденящим тоном приказал Пилот, вальяжно опускаясь обратно на кожаный диван между своими телохранителями. — Садитесь и ждите. Три часа пошли.
Дженна, Эмма и Перси, обменявшись быстрыми, наэлектризованными взглядами, синхронно прошли вперед и сели на предложенные стулья, намертво заперев свои Глоки в кобурах на бедрах. Дверь за их спинами оставалась закрытой, а до возвращения Изабель Майерс оставались самые долгие, решающие сто восемьдесят минут в их криминальной жизни.
_______________________________________________
Ночной Южный Техас дышал в спину сырым, пронзительным ветром, гоня по разбитому асфальту обрывки старых газет и пластиковые стаканы.
Худая, до предела истощенная пятнадцатилетняя девчонка шла по глухим, погруженным в темноту переулкам, едва переставляя тяжелые, налитые свинцом ноги. Огромная, явно мужская куртка с чужого плеча нелепо болталась на её костлявых плечах, а козырек засаленной бейсболки был натянут до самого носа, полностью скрывая верхнюю половину лица. Изабель шла, на ходу жадно, рвано кусая дешевый сэндвич в треугольной пластиковой упаковке, который она всего полчаса назад умудрилась незаметно стянуть с витрины круглосуточного маркета. Сухой хлеб царапал горло, но она давилась им, торопливо запивая еду прямо из жестяной банки теплого пива, тоже ворованного, горького и противного, но это было единственное, что помогло притупить вечный, сосущий голод в желудке. Она шла, лениво, механически пиная мелкие камни мысами своих потрепанных, местами порванных кед. Куда именно лежал её путь в этом бескрайнем, безжалостном мегаполисе — она сама не знала. В её жизни уже давно не было конечной цели, маршрута или безопасного дома. Сейчас её мутный, затуманенный от дикой усталости взгляд лихорадочно блуждал по закоулкам, бетонным нишам под лестницами и проемам между мусорными баками с одной-единственной, выжигающей мозг потребностью: найти хоть какое-то укромное место, где можно было бы прилечь и закрыть глаза.
Дул прохладный ночной ветер, заставляя её инстинктивно кутаться в широкие полы грязной куртки. Каждый раз, когда впереди на тротуаре появлялся силуэт случайного прохожего или слышались шаги, Изабель судорожно опускала голову еще ниже, буквально вжимая подбородок в грудь и сильнее натягивая козырек кепки. Внутри неё в эти секунды вспыхивал привычный, выученный годами животный страх. Ей до смерти не хотелось привлекать к себе внимание, сталкиваться с патрульными или в очередной раз на полной скорости удирать от мигалок мимо бродячих собак. В голове тяжелым, вязким туманом крутились мысли только об одном — о сне. В свои пятнадцать лет она уже чувствовала себя измотанным стариком. Она не спала уже больше суток, её тело буквально ломало от изнурения. Последние двадцать четыре часа превратились в сплошной, кошмарный ад: везде, где она пыталась прикорнуть, будь то старая лавочка в сквере или заброшенный дебаркадер у автострады, её неизменно находили. То бдительные граждане вызывали шерифа, то патрульные копы светили фонарями прямо в лицо, заставляя подрываться и бежать. Бегала она быстро. Настоящий уличный зверек. Годы, проведенные в этих грязных лабиринтах Техаса, научили её тело группироваться за долю секунды и развивать бешеную скорость на коротких дистанциях. Но ресурсы её организма были на исходе.
Доев последний кусок безвкусного сэндвича, Изабель на ходу брезгливо швырнула пустую пластиковую упаковку в темноту, под ноги. Сделав последний, крупный глоток, она допила пиво, смяла жестяную банку в кулаке и с глухим стуком отбросила её в сторону кирпичной стены. Пальцы, худые и испачканные дорожной пылью, привычным, механическим движением скользнули в глубокий карман мужской куртки. Выудив оттуда помятую пачку дешевых сигарет, она вытащила одну, щелкнула зажигалкой и жадно, глубоко закурила. Острый табачный дым обжег легкие, притупляя утреннюю дрожь во всем теле и возвращая ей мимолетную, обманчивую концентрацию. В голове пятнадцатилетней девчонки, пока она медленно выпускала серую струю дыма в ночной воздух переулка, снова начал выстраиваться четкий, примитивный уличный план на выживание:
— Так… утром нужно будет почистить тот магазин у заправки, — тихо, сиплым от долгого молчания и сигарет шепотом пробормотала она себе под нос, щурясь от дыма. — Стянуть еще пару пачек… и зажигалку обязательно, а то эта сдыхает. И если повезет, урвать пару банок консервов или хлопьев. Главное, продержаться до рассвета и найти сухой угол.
Изабель шла долго. Ночной Техас казался бесконечным лабиринтом из битого кирпича, ржавых пожарных лестниц и удушливого запаха дешевого бензина. Минул час, а может, и больше — на улицах без часов время теряло всякий смысл, превращаясь в одну сплошную, изнуряющую борьбу за выживание. Сигарета давно истлела, оставив на губах горький привкус пепла, а ноги в изношенных, дырявых кедах практически онемели от усталости. Физическое истощение пятнадцатилетнего организма достигло критической точки: перед глазами то и дело плыли темные круги, а суставы болезненно ломило. Вдруг, завернув за очередной слепой угол, Изабель замерла и медленно подняла взгляд. Перед ней выросло мрачное, заброшенное здание. Из-за густого ночного полумрака было тяжело разобрать, что это было раньше, старая контора, жилой дом или мелкий швейный цех. Сейчас строение выглядело полностью мертвым: абсолютно все окна были выбиты, из пустых темных проемов, словно рваные раны, торчали осколки стекол, а серые кирпичные стены были сплошь покрыты ядовитыми граффити уличных банд. Изабель осторожно оглянулась назад. Её обостренный, почти орлиный уличный взгляд, натренированный годами побегов и облав, тщательно отсканировал пространство переулка. Никого. Ни бродячих торчков, ни патрульных машин шерифа, ни случайных свидетелей. Полная, глухая тишина. Убедившись в безопасности, она ловким, гибким движением скользнула внутрь через низкое выбитое окно первого этажа. Оказавшись в помещении, Изабель на секунду затаила дыхание, прислушиваясь к шорохам. Внутри пахло сыростью, застарелой пылью и гнилым деревом. Завернувшись поплотнее в полы своей огромной мужской куртки, она бесшумно направилась в самую глубь здания, инстинктивно ища максимально изолированную комнату для сна.
Она плавно поднялась на второй этаж по скрипучей, полуразрушенной бетонной лестнице, придерживаясь рукой за холодную стену. Пройдя по заваленному хламом коридору, Изабель толкнула одну из фанерных дверей и зашла в небольшую угловую комнату. Свет далеких неоновых вывесок едва пробивался сюда сквозь щели. Подойдя ближе, она опустила взгляд на пол и поняла, что её поиски наконец-то окончены. Прямо под ногами лежали кучи старых, пожелтевших листов бумаги, а рядом с ними, в самом углу у сухой стены, валялся толстый, пыльный кусок старого поролона. Для беглого подростка, привыкшего спать на ледяном бетоне и сырой траве парков, это место казалось поистине идеальным, роскошным убежищем.
Изабель обессиленно, словно подкошенная, опустилась на этот кусок поролона. Она свернулась плотным, защищающим калачиком, подтянув колени к самой груди и пряча замерзшие ладони в глубокие рукава огромной куртки. Козырек бейсболки уперся в колено. Сделав глубокий, рваный выдох, пятнадцатилетняя девчонка наконец прикрыла свои воспаленные голубые глаза.
Ей больше не нужно было бежать, не нужно было прятаться от копов или искать еду. Спасительный, глубокий сон пришел буквально через пару минут, мгновенно и безжалостно отключив этот не по возрасту уставший, смертельно истощенный и израненный годами скитаний организм. Она заснула в абсолютной темноте заброшенного дома, затаив на самом дне своего сердца ту скрытую, святую надежду, ради которой выносила этот техасский ад.
_______________________________________________
В замкнутом пространстве вип-зоны номер два «Полёта» время словно превратилось в густой, удушливый свинец. Прошел первый бесконечный час из трех, отведённых Пилотом. Тяжелая, наэлектризованная до предела атмосфера ложи давила на плечи ребят сильнее, чем направленные на них штурмовые автоматы MP5. Ксавьер, Майер и Китана сидели на жестких железных стульях, буквально впившись напряженными, не мигающими взглядами в массивную дубовую дверь. Никто не смел издать ни звука. Снизу, сквозь толстые стены, глухим набатом пробивался ритмичный бас клубной музыки, и этот монотонный грохот лишь усиливал общее безумие ожидания. Эмма сидела, сжавшись в комок, и с такой дикой, неистовой силой сжимала пальцами собственные колени, что суставы побелели. Её правая нога лихорадочно, непрерывно ходила ходуном, выбивая безумный ритм по полу. Дженна, не в силах больше выносить эту немую пытку, плавно потянулась к ней, пытаясь мягко положить ладонь на её плечо, чтобы успокоить и поделиться своим теплом. Но Эмма лишь дернулась и резко, жестко отмахнулась, даже не повернув головы. Дженна замерла, медленно вернув руку назад. Мозг Счётчика моментально считал ситуацию: все мысли, всё существо шатенки сейчас были до отказа забиты только Изабель. Она была на пределе, на грани эмоционального взрыва, и лезть к ней в этот момент было просто опасно, Майер полностью заперлась в своем персональном аду. И вдруг этот мертвый вакуум ожидания был безжалостно разорван. На стеклянном столе пронзительно, оглушительно зазвонил личный телефон Пилота.
Эмма инстинктивно, всем телом дернулась вперед, уставившись на светящийся экран безумным, диким взглядом. Пилот же, не меняясь в лице, остался абсолютно спокоен. Он неторопливо протянул руку, взял гаджет и нажал на кнопку приема. Его низкий, леденящий голос чеканил слова в абсолютной тишине ложи:
— Слушаю… — Мужчина замолчал, внимательно вслушиваясь в хрип дежурного бегунка на том конце провода. На его жестких скулах не дрогнул ни один мускул. Спустя пару секунд он коротко отрезал: — Принял. Действуйте. Мы ждём. И помните, что я вам говорил. Никакого шума.
Пилот сухим движением сбросил звонок и отложил телефон обратно на стекло. Он медленно перевел свой тяжелый, пронзительный взгляд на Эмму. Шатенка в этот момент нервно, исступленно кусала свою и без того многократно прокушенную нижнюю губу. Корочка на ране снова лопнула, и по её подбородку, пачкая воротник клетчатой рубашки, вновь торопливо заструилась тонкая, горячая струйка крови.
Увидев эту картину, Пилот слегка нахмурился и лениво, но со звенящей сталью в голосе произнес:
— Успокойся, Майер. Сядь ровно. Твоя паника сейчас нихрена не изменит.
Сделав тяжелый, глубокий вдох, мужчина в дорогом графитовом костюме плавно потянулся к своему стакану, плеснул туда крепкого янтарного виски, сделал короткий глоток и, глядя Эмме прямо в душу, обыденно добавил:
— След Изабель Майерс нашли. Полчаса назад она залезла в заброшенное здание в южном секторе. Мой загонщик уже на месте.
Эмма в эту же секунду буквально застыла, превратившись в ледяную статую. Её дыхание перехватило, а сжатые на коленях пальцы судорожно разжались. Внутри её уличной души всё перевернулось. Сердце забилось с утроенной, сумасшедшей скоростью, оглушительным эхом отдаваясь в висках. След нашли. Её люди, люди Пилота, прямо сейчас идут за ней. Кольцо сжимается, но теперь это спасительное кольцо. «Она жива… Господи, её нашли, они уже берут её, скоро она будет здесь, в этой самой комнате», — безумным, торжествующим набатом забилось в голове Эммы, выжигая остатки двухлетнего отчаяния. Она впилась глазами в Пилота, готовая считать каждую секунду до того момента, как дверь вип-зоны снова откроется.
_______________________________________________
Черный тонированный седан бесшумно затормозил в паре кварталов от заброшенного строения, скрывшись в густой тени полуразрушенной кирпичной арки. Огни фар мгновенно погасли, растворяя силуэт автомобиля в сыром неоновом смоге ночного Техаса. Дверцы плавно отворились, и из салона вышли двое мужчин, оставив внутри водителя и еще одного бойца на переднем пассажирском сиденье. На бойцах были безупречно сидящие, глухие темные костюмы, которые странно и пугающе контрастировали с нищетой этого криминального квартала. Двое мужчин бесшумно, словно призраки, двинулись в сторону заброшенного дома. Пройдя сквозь лабиринт темных переулков, они замерли у выбитого окна первого этажа. Их цепкие, профессиональные взгляды мгновенно окинули местность. Заметив свежие, едва заметные следы от кед на толстом слое дорожной пыли у подоконника, мужчины переглянулись и один за другим проникли внутрь здания, не издав ни единого звука.
Они двигались призрачными тенями, с хирургической точностью выбирая, куда наступить, чтобы под подошвами их дорогих туфель не хрустнуло битое стекло или сухая ветка. Поднявшись по полуразрушенной бетонной лестнице на второй этаж, они зашли в заваленный хламом коридор. Осторожно осмотревшись по сторонам, мужчины заглянули в угловую комнату и замерли. В самом конце помещения, на куске старого пыльного поролона, свернувшись калачиком в огромной мужской куртке, неподвижно лежала девочка. Она спала глубоко, беспробудно. Истощенный, измученный сутками без сна и вечным голодом пятнадцатилетний организм сейчас буквально спал мертвым сном, полностью отключившись от суровой реальности. Бейсболка слегка съехала набок, обнажая бледный лоб и растрепанные шатенистые пряди.
Бесшумно пройдя вглубь комнаты, один из мужчин остался контролировать дверной проем, положив руку на скрытую под пиджаком кобуру, а второй плавно опустился на корточки прямо перед спящей. Его сильные пальцы жестко, но контролируемо легли на её плечо, и он спокойно, уверенно толкнул девчонку.
Изабель вылетела из сна мгновенно, словно от удара током. Её тело сработало на чистых, выученных годами диких улиц инстинктах — она резко дернулась всем корпусом вверх, собираясь вскочить на ноги и на бешеной скорости бежать прочь, в темноту. Но уйти ей не дали. Мужчина перехватил её движения, стальной, фиксирующей хваткой сжав её предплечья и намертво прижимая обратно к поролону.
Изабель тяжело, рвано дышала, её сердце безумно колотилось в грудной клетке, а в расширенных от ужаса голубых глазах плясала паника загнанного в угол зверька. Она дико смотрела на незнакомца в костюме, ожидая удара, наручников или криков. Но мужчина ответил ей абсолютно ледяным, спокойным и непроницаемым взглядом. Внимательно осмотрев её лицо и заглянув в самую глубину её зрачков, он ровным, чеканящим голосом произнес:
— Эмма Майерс сдержала клятву и нашла тебя. Нашла Изабель Майерс.
Услышав имя старшей сестры, упоминание той самой священной клятвы в доме Анны и свое собственное настоящее имя, Изабель застыла. Из неё словно сокрушительным ударом выкачали абсолютно весь воздух. На секунду мир вокруг поплыл. Голова закружилась, а губы судорожно приоткрылись, но из горла не вырвалось ни звука. Внутренний шок парализовал её мысли: откуда они знают? Кто эти люди в костюмах? И главное — неужели это правда?
Мужчина, внимательно отслеживая её ошеломленную реакцию, продолжал удерживать её руки и размеренно добавил:
— Эмма Майерс ждет тебя. Пора вернуться к семье.
С этими словами он уверенно, но без грубости потянул девчонку на себя, заставляя её встать на неслушающиеся, ватные ноги, и твердо повел на выход из комнаты. Второй боец у двери, увидев, что они выходят, мгновенно подошел со стороны коридора и аккуратно взял Изабель под левый локоть. Теперь двое массивных вооруженных мужчин крепко держали пятнадцатилетнюю девочку с обеих сторон под локти, быстро выводя её из заброшенного здания через первый этаж прямо в прохладную ночь Техаса. Изабель шла послушно, совершенно не сопротивляясь их силе и даже забыв про свою уличную выучку. Её исхудавшее тело шло на автопилоте, а в голове оглушительным, торжествующим набатом, сметая всю прошлую пятилетнюю боль и одиночество на лавочках парков, билась одна-единственная фраза: «Эмма Майерс ждет тебя… Она ищет меня. Сестренка сдержала слово». Надежда, в которую она верила до последнего вздоха, показывая прохожим помятое фото, наконец-то обрела реальность.
Выйдя из темного, пахнущего сыростью заброшенного здания, мужчины уверенным и быстрым шагом повели Изабель по разбитому асфальту прямиком к поджидавшему их черному тонированному седану. Пятнадцатилетняя девчонка едва поспевала за их размашистыми шагами, её поношенные кеды тихо шаркали по земле. Подойдя к автомобилю, один из мужчин плавно отпустил её локоть, обошел кузов и сел на левое заднее сиденье. Второй боец, удерживая правую заднюю дверь открытой, повернулся к застывшей в растерянности Изабель и негромко, но властно скомандовал:
— Садись посередине.
Девчонка послушно, без единого слова протеста скользнула внутрь прохладного, обтянутого кожей салона, чувствуя себя невероятно крошечной в своей огромной мужской куртке. Второй мужчина мгновенно сел рядом с ней с правой стороны и с глухим, плотным стуком закрыл тяжелую дверь. Седан в ту же секунду сорвался с места, мощно и бесшумно ускоряясь по темным улицам мегаполиса.
Изабель лихорадочно, с замиранием сердца осматривала дорогую машину изнутри. Атмосфера здесь была натянутой как струна. Она сидела зажатой между двух массивных, молчаливых мужчин в костюмах, а впереди, за лобовым стеклом, виднелись спины еще двоих — водителя и пассажира. Все они сидели идеально прямо, не шевелясь и глядя строго перед собой, словно были деталями одного отточенного механизма. Не выдержав этого давящего, тяжелого безмолвия, Изабель медленным, нерешительным движением сняла с головы засаленную бейсболку, открывая свое бледное лицо и растрепанные шатенистые волосы. Она повернула голову к сидящему слева мужчине и, собрав в кулак остатки мужества, спросила тихим, сиплым от долгого молчания голосом:
— Скажите… а где Эмма была всё это время? Почему она не приходила раньше?
Мужчина даже не повернул головы, его ледяной взгляд остался прикован к дороге. Он лишь коротко, сухо отчеканил сквозь зубы:
— Узнаешь у неё.
Поняв по этому леденящему тону, что отвечать на её расспросы никто в этой машине больше не собирается, Изабель бессильно откинулась на мягкую спинку сиденья. Пальцы судорожно сжимали козырек кепки. Она полностью погрузилась, утонула в лабиринте собственных, пугающих и одновременно ошеломительных мыслей. Внутри её истощенного, уставшего уличного организма бушевал настоящий филиал ада. Мысли путались, сменяя друг друга с катастрофической скоростью. Значит, это правда? Сестра действительно не забыла про неё, действительно пришла за ней спустя столько лет бесцельных скитаний по лавочкам Техаса? В груди разливалось щемящее, до боли острое чувство долгожданного детского счастья, но за ним тут же, следом, пополз липкий, взрослый страх. Изабель лихорадочно думала: но кем же Эмма Майерс стала за эти пять лет разлуки? Кем нужно быть на этих безжалостных улицах, чтобы за тобой присылали вооруженных, профессиональных людей в дорогих костюмах на затонированном черном седане, которые могут в один миг забрать ребенка из заброшки и увести мимо полиции? Изабель прикрыла глаза, прислушиваясь к тихому шелесту шин по хайвею. Она безумно боялась того, что увидит, когда машина остановится, но её детская, чистая вера в старшую сестру была сильнее любого криминального ужаса. До рокового приезда в «Полёт» оставались считанные минуты.
Черный седан резко, с глухим свистом тормозов замер у скрытого, неонового входа в «Полёт». Дверь со стороны Изабель мгновенно распахнулась, в салон ворвался душный, пропитанный басами и запахом табака ночной воздух мегаполиса. Мужчина в костюме вышел первым и, не оборачиваясь, коротко бросил:
— Вылезай.
Пятнадцатилетняя девчонка послушно выскользнула с кожаного сиденья. Мужчины тут же, не теряя ни секунды, жестко, но контролируемо взяли её под локти и уверенным шагом повели прямо к массивным дверям клуба. Огромная брутальная охрана на входе, едва завидев парней Пилота, синхронно кивнула и беспрекословно распахнула двери, впуская их внутрь.
Внутри клуба гремел оглушительный, ломающий ребра бас. Мужчины спокойно, с леденящим авторитетом шли через плотные толпы пьяных и танцующих людей, и те, едва замечая стальную ауру парней в костюмах, инстинктивно расступались перед ними, освобождая коридор. Изабель шла, еле перебирая ватными ногами, голова кружилась от неоновых вспышек, но она быстро поняла, что мужчины буквально тащат её на весу, держа под мышки, так что упираться и сопротивляться было абсолютно бессмысленно. Они стремительно поднялись по железной лестнице на второй этаж, миновали погруженный в полумрак коридор и замерли прямо возле массивной дубовой двери с табличкой «Вип-зона номер два».
_______________________________________________
В этот же самый миг внутри ложи атмосфера была натянута до звенящего, смертоносного предела. Стрелки на часах Пилота неумолимо тикали, отсчитывая последние минуты третьего часа. Эмма сидела на железном стуле, превратившись в натянутый нерв. Её нижняя губа была прокусана еще сильнее, свежая кровь тускло поблескивала в фиолетовом неоне, а правая нога лихорадочно, непрерывно тряслась. Пальцы судорожно, до белизны суставов то сжимали, то разжимали колени. Дженна сидела рядом, не сводя с неё обеспокоенного взгляда Китаны, готовая в любую секунду перехватить её руку. Перси у стены замер, сжав зубы.
Вдруг сквозь глухой гул музыки Эмма уловила тяжелый, отчетливый звук приближающихся шагов. Они были размашистыми, уверенными. Шаги донеслись до двери и резко остановились. Дженна, Эмма и Перси синхронно замерли, практически перестав дышать. В тишине комнаты отчетливо послышался писк набора пин-кода на цифровой панели, затем раздался тяжелый, металлический щелчок, и дубовая дверь плавно отворилась внутрь. В комнату быстрым шагом вошел один из мужчин в костюме, сразу смещаясь в сторону и останавливаясь сбоку от входа, рядом с вооруженным бойцом. Следом за ним, заполняя собой дверной проем, вошел второй мужчина, крепко держащий под руку бледного, взъерошенного подростка в огромной куртке. Дверь за их спинами с глухим стуком закрылась, окончательно отрезая их от внешнего мира. Мужчина плавно отпустил локоть девочки и отошел к другому бойцу у стены.
Эмма, уставившись на вошедшую, на секунду ослепла. В её груди словно взорвалась сверхновая звезда, полностью вышибая из легких весь воздух. Она не могла, просто физически не могла поверить собственным глазам.
Изабель. Её маленькая Изи. Её исхудавшая, измученная улицами девочка стояла прямо перед ней, растерянно моргая от яркого света.
Все выученные годами принципы дилера Майер, весь авторитет перед Пилотом и ледяная броня рухнули в прах за долю секунды. Эмма диким, судорожным движением вскочила со стула и буквально в два широких, сумасшедших шага преодолела разделяющее их расстояние. Оказавшись рядом, она с глухим, разрывающим душу рыданием рухнула на колени и мертвой, стальной хваткой прижала к себе эту худую, истощенную, непрерывно дрожащую девочку. Ей было абсолютно, кристально плевать на Пилота, на вооруженную охрану с автоматами MP5, на Дженну и Перси — в этой вселенной больше не существовало никого.
Изабель, едва почувствовав это знакомое, обжигающее тепло клетчатой рубашки и эти сильные, защищающие руки, на секунду замерла. Но когда она подняла взгляд и увидела родные, покрасневшие голубые глаза старшей сестры, всё её пятилетнее одиночество на холодных лавочках Техаса лопнуло. Малышка с отчаянным, детским криком вжалась в неё всем своим слабым телом, утыкаясь лицом прямо в изгиб шеи Эммы. Её тонкие пальцы судорожно, до боли в суставах сжали плотную ткань рубашки на спине сестры, и девочка громко, навзрыд заплакала, содрогаясь от подступившей истерики облегчения.
— Эмма… Эмма, это ты… Ты нашла меня, — захлебываясь слезами, истошно шептала Изабель, сильнее прячась в её объятиях.
Эмма еще крепче сжимала её хрупкие лопатки, баюкая свою девочку прямо на полу вип-зоны, а по её собственным бледным щекам, смывая подсохшую кровь, непрерывным бурным потоком катились горячие слёзы абсолютного, долгожданного облегчения. Пять лет невыносимой разлуки. Два года маниакальных, слепых поисков по приютам. Тонны разочарований, выжигающей изнутри боли, пьяных криков тети Анны и уличного ада — всё это только что сгорело без остатка. Изабель была здесь. Настоящая, живая, пахнущая дорожной пылью и дождем. Эмма держала её в своих руках, чувствуя стук её сердца, и знала: теперь, когда Счетчик Китана и империя «Полёта» за её спиной, она больше никогда, ни за что на свете не отпустит эту крошечную ладонь.
Дженна сидела на стуле, и её темные глаза Китаны были до краев наполнены слезами искреннего, глубокого счастья за свою уличную королеву. Самая главная касса в её жизни была сведена идеально. Сестры воссоединились в вип-зоне под прицелом Пилота, и их прошлая жизнь осталась позади.
Иллюзия спасения, чистого семейного счастья и легального будущего рухнула с оглушительным, металлическим треском всего через секунду.
Пилот, до этого молча наблюдавший за рыдающими на полу сестрами, плавно поднялся со своего кожаного дивана. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, но в темных глазах застыло леденящее равнодушие кукловода. Мужчина сделал короткий, едва заметный жест рукой тем самым бойцам, которые только что привезли Изабель. Охранники в костюмах среагировали мгновенно, как обученные цепные псы. Они слаженно шагнули вперед. Один из них мертвой хваткой обхватил Изабель под мышки, с силой отрывая плачущую, ничего не понимающую девочку от старшей сестры, а второй точно так же резко вздернул с пола саму Эмму. Изабель тут же жестко перехватили под локоть, уводя вглубь комнаты, ближе к стене.
Эмма, у которой только что буквально вырвали из рук единственный смысл её жизни, на секунду опешила, а затем внутри неё взорвался дикий, первобытный зверь. Забыв про всякую субординацию, она начала яростно брыкаться, бить ногами по коленям державшего её амбала и истошно, срывая голос, кричать на всю вип-зону:
— Какого хуя?! Какого хуя происходит, Пилот?! Отпустите её, блять! Отдайте мне сестру, ублюдки!
Её крик был полон такой яростной, звенящей боли, что у Дженны на стуле перехватило дыхание. Но мужчина в костюме сработал профессионально и жестоко. Он резко, всем весом толкнул Эмму назад, с силой впечатывая её спиной в прохладную стену ложи. Шатенка глухо охнула от удара лопатками, а в следующую секунду амбал с силой надавил своим массивным предплечьем прямо на её горло, частично перекрывая кислород и намертво фиксируя её на месте.
— Заткнись, Майер, — леденящим шепотом приказал он, усиливая нажим. — Не дергайся.
Перси и Дженна на диване одновременно нахмурились, их уличные и защитные рефлексы сработали синхронно, обе руки парня и девчонки молниеносно легли на рукояти Глоков возле левых бедер, готовые открыть огонь на поражение. Но они не успели даже вытащить стволы. В ту же секунду двое бойцов позади них с сухим, зловещим щелчком уперли холодные, рифленые дула штурмовых автоматов MP5 прямо им в лопатки.
— Руки вверх, медленно, — раздался глухой голос над их головами.
Дженна, чувствуя, как сталь автомата прожигает ткань клетчатой рубашки Эммы, стиснула зубы от бессильной ярости. Перси шумно выдохнул сквозь зубы. Понимая, что любое лишнее движение сейчас закончится их мгновенной смертью, они медленно, синхронно убрали пальцы от оружия и подняли пустые ладони высоко вверх, фиксируя их на уровне плеч.
Эмма, прижатая к стене, тяжело, рвано дышала, а из её прокушенной губы по подбородку снова потекла тонкая струйка крови. Её пронзительные голубые глаза лихорадочно метались по комнате: она смотрела то на державшего её громилу, то на Изабель, которую второй боец намертво удерживал под локоть у противоположной стены.
— Что… что случилось? Пилот, какого хрена?! — растерянно, задыхаясь от нехватки воздуха под чужим предплечьем, прохрипела Эмма, уставившись на хозяина империи.
Пилот неторопливо поправил манжеты своего дорогого пиджака и, даже не глядя на неё, ровным, безжалостным голосом приказал двум автоматчикам в дальнем конце комнаты:
— Уведите отсюда Ксавьера, Китану и Изабель. И заберите у них игрушки. Они выполнили свою часть работы.
Второй мужчина, стоявший до этого у двери, быстро подошел к прижатой Эмме. Его пальцы грубо, технично сорвали с ремня её черных джинсов пластиковую кобуру с заряженным Глоком, а затем точным движением выудили складной нож из потайного кармана. Он полностью, жестко обшарил её тело сверху вниз, хлопая ладонями по карманам, убеждаясь, что скрытого оружия больше нет.
Пятнадцатилетняя Изабель, видя этот внезапный вооруженный кошмар, окончательно впала в панику. Её бледное лицо перекосилось от страха, она судорожно дергалась в руках охранника и растерянно, со слезами на глазах кричала:
— Эмма! Что происходит?! Кто эти люди?! Эмма!
Шатенка, чувствуя, как предплечье амбала наконец слегка отошло от её горла, давая возможность дышать, изо всех сил постаралась вернуть на лицо остатки маски Майер, чтобы не напугать сестру еще сильнее.
— Изи… Изи, маленькая моя, успокойся! — тяжело, с хриплым надрывом выдохнула Эмма, устремив на неё весь свой умоляющий, любящий взгляд. — Всё нормально, слышишь? Всё хорошо, нам… нам просто нужно дать им пару минут. Не бойся, я рядом! Я тебя не брошу!
В это же время автоматы за спинами Дженны и Перси слегка качнулись. Мужчины у дивана жестко приказали им подняться:
— Встать. Живо. Повернуться спиной.
Дженна и Перси послушно поднялись. Под прицелом MP5 их грубо и досконально обшманали: один из бойцов торопливо сорвал кобуру с Глоком с левого бедра Дженны, вытащил её нож, а второй полностью обезоружил Ксавьера. После этого охранники жестко, без тени жалости взяли ребят под локти. Один боец толкал впереди себя испуганную, плачущую Изабель, а двое других вели Дженну и Перси, чьи лица превратились в каменные маски ярости. Они быстрым шагом вывели всю троицу из ложи, и массивная дубовая дверь за их спинами захлопнулась с автоматическим, глухим и зловещим металлическим щелчком, запирая замок на все обороты. Выведя троицу в холодный коридор второго яруса, мужчины в костюмах не стали спускать их вниз, к выходу, а жестко повели дальше по коридору, вглубь изолированного крыла, к совершенно другой, пустой вип-зоне. Один из охранников приложил карту к электронному замку, дверь со щелчком отворилась. Без лишних церемоний мужчины грубо толкнули Дженну и Перси внутрь комнаты. Не удержавшись на ногах после резкого толчка, они оба с глухим стуком упали на прохладный пол ложи, больно ударившись коленями.
С Изабель же обошлись совершенно иначе. Тот самый мужчина, который привез её из заброшенного дома, спокойно, почти бережно провел испуганную девочку внутрь палаты и аккуратно усадил на мягкий кожаный диван. Оставив её там, он неторопливо отошел к барной стойке в углу, налил из графина чистой прохладной воды в стеклянный стакан, вернулся и протянул его дрожащему подростку.
— Выпей и перестань плакать, — негромко, на удивление спокойно произнес он, и в его голосе не было уличной злости.
Изабель, до смерти боясь сделать хоть одно неверное движение или спровоцировать этих страшных вооруженных людей, судорожно схватила стакан обеими руками. Стекло мелко стучало о её зубы, пока она жадно, давясь, пила воду до самого дна, отчаянно стараясь подавить душащие её слезы и успокоить рваное дыхание. Ей казалось, что она снова попала в ад, едва успев коснуться сестры.
Мужчина у бара бросил ледяной, оценивающий взгляд на валяющихся на полу Перси и Дженну.
— Встать. И сесть на диван, живо, — сухо скомандовал он.
Ребята, тяжело дыша от бессильной ярости и адреналина, послушно поднялись с пола, поправляя измятую одежду, и сели на край дивана, подальше от Изабель. В ту же секунду за их спинами, словно тени, пристроились двое громил с автоматами MP5. Они с сухим металлическим стуком уперли рифленые стволы оружия прямо им в лопатки, заставляя замереть на месте.
Когда третий боец сделал шаг вперед, намереваясь точно так же упереть ствол автомата в спину маленькой Изабель, его резко перехватил рукой тот самый охранник, что привел девочку.
— К ней нельзя, — коротко, со звенящей сталью в голосе оборвал он напарника. — Приказ Пилота.
Боец молча кивнул, понимая, что статус сестры Майер неприкосновенен, и послушно отошел обратно к стене, держа оружие наготове.
В закрытой комнате воцарилось глухое, удушливое молчание, наполненное лишь рваным, судорожным дыханием Изабель и глухим стуком сердец Дженны и Перси. Внутри у Дженны в этот момент происходил настоящий ментальный крах. Её безупречный мозг Счётчика Китаны, который еще пару часов назад на диване однушки так трусливо просчитывал страхи перед легальными отношениями, теперь буквально плавился от одной-единственной, выжигающей мысли: что сейчас происходит с Эммой там, за запертой дверью второй ложи? Остался ли этот леденящий поцелуй на её губах последним, что они успели разделить? Дженна сидела неподвижно под прицелом автомата, и её пальцы судорожно сжимали ткань клетчатой рубашки, которую Эмма так заботливо накинула на её плечи перед выездом. Она до боли в зубах кусала губы, понимая, что готова прямо сейчас отдать всю свою жизнь, всю свою свободу, лишь бы Эмма вышла из той комнаты живой. Перси рядом с ней сидел мрачнее тучи, его бледное лицо превратилось в каменную маску, а в темных глазах горела глухая, беспощадная злость уличного химика, которого лишили главного оружия.
Изабель сидела между ними, испуганно переводя взгляд с Дженны на Перси, и тихонько шмыгала носом.
— Кто… кто вы? — наконец, еле слышным шепотом спросила она, нарушая тишину и умоляюще глядя на Дженну. — Что они сделают с Эммой?
Дженна медленно повернула к ней голову. В её темных глазах Китаны, несмотря на дуло автомата в спине, вспыхнула кристально чистая, нерушимая твёрдость.
— Меня зовут Дженна. А это Перси. Мы… мы её семья, Изи, — тихо, но с абсолютной уверенностью ответила она, и её голос не дрогнул. — С Эммой всё будет хорошо. Твоя сестра — самый сильный боец в этом чертовом городе. Она выберется. Ради тебя. И ради нас.
Едва за Дженной, Перси и Изабель закрылась массивная дубовая дверь, Пилот лениво, едва заметно кивнул своему человеку. Мужчина в костюме тут же ослабил хватку и резко отпустил Эмму. Лишившись опоры, она обессиленно рухнула на колени, судорожно глотая ртом прокуренный воздух вип-зоны. Каждое мгновение её тело сотрясала рваная дрожь. Она рванула воротник своей клетчатой рубашки, пытаясь унять кашель после удушающего приема, и устремила свой самый леденящий, яростный взгляд дилера Майер прямо на Пилота. В этих пронзительных голубых глазах сейчас горела первобытная, дикая ненависть.
— Какого хуя, Пилот?! — прохрипела она, с трудом выдавливая слова сквозь сжатые зубы. — Что это, блять, вообще было?! Мы принесли кэш! Сделка была чистой!
Пилот даже не изменился в лице. Он проигнорировал её крик и очередным коротким движением головы приказал телохранителю поднять девушку с пола. Громила послушно шагнул вперед, безжалостно обхватил Эмму под мышки и рывком вздернул её на ноги.
— Стоять ровно, — глухо приказал он у неё над ухом и отступил на шаг, оставляя её одну посреди комнаты.
Эмма стояла, пошатываясь на негнущихся ногах, тяжело, прерывисто дыша и до хруста в суставах сжимая кулаки. Весь её внутренний мир сейчас балансировал на грани безумия: Изи была так близко, её Счётчик Китана была за дверью под прицелом, а она сама оказалась заложницей в логове кукловода.
Пилот неторопливо подошел к ней вплотную, заложив руки за спину. Его безупречный дорогой костюм и аккуратная темная борода тускло поблескивали в фиолетовых лучах неона.
— Твоя плата за мою помощь в поиске сестры изменилась, Майер, — вкрадчиво, со звенящей сталью в голосе произнес он, и его взгляд стал пугающе холодным. — Денег Кросса мне мало. Твоя реальная задача — в течение двух недель сжечь дотла дом адвоката Томаса Кросса. И сделать это именно тогда, когда он сам будет находиться внутри. Этот ублюдок слишком много о себе возомнил. Слишком много просит за свои услуги и сует нос в легальные дела «Полёта». Уходить на покой по-хорошему он не хочет. Придется действовать радикально.
Эмма, совершенно не ожидавшая такого страшного, кровавого приказа, на секунду опешила. Вся её криминальная выучка на мгновение дала сбой от масштаба безумия.
— Почему… почему вы не можете сделать это сами? — растерянно спросила она, и её голос дрогнул. — У тебя целая армия наемников в костюмах, Пилот! Зачем втягивать меня?
— Потому что моих людей Кросс знает в лицо, Майер, — лениво ухмыльнулся Пилот, возвращаясь к дивану. — Если к его дому подъедет мой черный седан, он поднимет на уши всю полицию штата еще до того, как вспыхнет первая спичка. А от тебя он ничего не ждет. Для него ты просто загнанная девчонка, ищущая сестру. Тебе нужно лишь незаметно поджечь этот чертов коттедж и уйти. Всё остальное — зачистку хвостов и блокировку копов — решит моя империя.
Мужчина сделал короткую паузу, бросив короткий взгляд на амбала у стены. Тот понимающе кивнул и в два широких шага оказался прямо за спиной у Эммы. Прежде чем она успела среагировать, мужчина выудил из-под пиджака тяжелый пистолет с глушителем и хладнокровно направил черное дуло прямо ей в левое плечо.
Эмма мгновенно напряглась, её тело сковал леденящий ужас.
— Что это за хрень?! Пилот! — яростно выкрикнула она, пытаясь дернуться в сторону.
— Это твоя гарантия, Майер, — отчеканил Пилот, усаживаясь на кожаные подушки. — Если ты не выполнишь мое поручение в течение двух недель… следующий выстрел будет не в плечо. И даже не в тебя. Твоя маленькая Изабель и твоя преданная Китана заплатят за твою глупость своими жизнями. Запомни это.
И в следующую же секунду в замкнутом пространстве ложи раздался глухой, зловещий выстрел, едва подавленный глушителем.
Острая, выжигающая внутренности боль резко пронзила левое плечо Эммы, словно туда вонзили раскаленный докрасна стальной штырь. Ткань клетчатой рубашки мгновенно прорвалась, обуглившись по краям. Шатенка сдавленно, истошно вскрикнула и кубарем упала на колени, судорожно, до дрожи в пальцах прижимая правую руку к раненому плечу. Сквозь её пальцы тут же бурной, густой лавиной сочилась темная, горячая кровь, быстро пропитывая одежду. Она тяжело, рвано дышала, содрогаясь всем телом от болевого шока и всё сильнее сжимая плечо, чтобы не потерять сознание.
Пилот, бесстрастно наблюдая за этой кровавой картиной, лишь лениво отхлебнул виски из своего стакана и сухо бросил:
— Не кричи так сильно, Майер. Кость не задета. Не умрёшь. Две недели пошли.
В это же время в соседней, изолированной вип-зоне Дженна, Перси и Изабель находились в состоянии дикого, парализующего оцепенения. Они сидели на диване под прицелом штурмовых автоматов, молясь лишь о том, чтобы дверь наконец открылась.
Но в следующую же секунду произошло то, чего никто из них не мог ожидать даже в самом страшном кошмаре. Сквозь толстые звукоизолирующие стены до них донесся характерный, глухой и зловещий звук выстрела. Он был сильно заглушен, но Счётчик Китана и Ксавьер, жившие в этом криминальном подполье, отчетливо, безошибочно распознали этот звук. Звук боевого патрона.
Все трое ребят резко, судорожно напряглись, словно от удара током. Дженна мгновенно вскочила на ноги, забыв про автомат MP5, который тут же больно уперся ей в лопатки, заставляя замереть. Её темные глаза Китаны расширились от пугающего ужаса, а сердце забилось с сумасшедшей скоростью.
— Что произошло?! Какого хренк?! — сорвавшимся на панический крик голосом спросила Дженна, устремив свой леденящий взгляд на охранников у стены. — Что вы с ней сделали?!
Перси рядом с ней сжал кулаки до хруста в суставах, его бледное лицо перекосилось от бешеной ярости. Он тоже рванулся вперед:
— Кто стрелял, ублюдки?! Отвечайте!
Но мужчины в костюмах оставались безмолвными, ледяными изваяниями. Они лишь сильнее вжали дула автоматов в спины ребят, приказывая оставаться на местах. Пятнадцатилетняя Изабель, услышав этот выстрел, сжалась на кожаных подушках дивана еще сильнее, превратившись в испуганный комок. Она закрыла уши ладонями, и крупные слёзы паники снова градом покатились по её бледным щекам — она безумно, до смерти переживала за старшую сестру, понимая, что этот неоновый ад «Полёта» пришел забрать у неё единственную защиту. Время в ложе остановилось, и впереди их ждала самая кровавая развязка этой нелегальной смены.
Смотря на нечеловеческие страдания Эммы, которая скорчилась на полу от болевого шока, Пилот лишь тяжело, равнодушно вздохнул. В его глазах не было ни капли сочувствия — только холодный расчет прагматичного хозяина империи. Поправив манжеты пиджака, он небрежно бросил бойцам:
— Перевяжите рану. Быстро.
Телохранитель послушно кивнул. Он хладнокровно подошел к Эмме и опустился перед ней на одно колено. Действуя механически, как на поле боя, мужчина бесцеремонно дернул край её клетчатой рубашки, спуская ткань с левого плеча, и аккуратно выудил её руку из рукава футболки, полностью освобождая разорванную плоть. Эмма судорожно вскрикнула, когда холодный воздух коснулся обожженных порохом краев раны. Мужчина быстрым, точным движением прижал плотный кусок ваты к пулевому отверстию, из которого толчками хлестала багровая кровь, и принялся туго, намертво обматывать бинтом её плечо. Шатенка дико шипела от невыносимой, режущей боли. Она исступленно кусала свои и без того израненные губы, чувствуя во рту металлический вкус собственной крови, лишь бы не выть в голос на всю комнату. Закончив перевязку и завязав тугой узел прямо поверх ваты, мужчина встал. На белом медицинском марле мгновенно расплылось уродливое, зловещее алое пятно. Не давая девушке опомниться, он безжалостно схватил Эмму подмышку, прямо под раненое плечо, и резким, мощным рывком поднял её на ноги. От этого грубого движения пуля словно заново прошила нервные окончания. Эмма громко, истошно закричала от дикой вспышки боли, её глаза закатились, и она снова начала обреченно валиться на пол, но громила удержал её мертвой хваткой за талию, заставляя стоять.
Перед тем как её вывели, Пилот неторопливо подошел к ней вплотную. Его голос, тихий и леденящий, зазвучал у самого её уха:
— Запомни, Майер. Ты сделаешь это одна. Ксавьер, Китана и даже твоя маленькая сестра не должны узнать о нашем уговоре ни единого слова. Если они хоть что-то заподозрят — сделка аннулируется.
Эмма промолчала. Внутренний мир шатенки превратился в кромешный ад. Она стояла, покачиваясь, судорожно и часто дыша через нос, и изо всех сил прижимала здоровую правую руку к окровавленному плечу, пытаясь удержать ускользающее сознание. Не услышав ответа, Пилот мгновенно разозлился. Его лицо перекосилось от криминальной ярости. Он резко шагнул вперед, мертвой хваткой схватил её за раненое, только что перевязанное плечо и с силой сжал пальцы, выбивая из неё остатки воздуха.
— Я тебя спрашиваю, дрянь: ты меня поняла?! — прорычал он сквозь зубы.
Эмма закричала от боли еще сильнее, этот крик сорвался на хриплый, уязвимый сип, а из её глаз брызнули слезы. Пилот, окончательно потеряв терпение, жестко, наотмашь дал ей хлесткую пощёчину. Звук удара эхом разнесся по ложе. Голова Эммы резко дернулась в сторону, на бледной щеке мгновенно налился багровый след, но эта вспышка новой боли внезапно привела её в чувство. Она рвано выдохнула, уставившись на него своими безумными голубыми глазами, и прохрипела:
— Я… я поняла. Поняла, блять. Я сделаю всё.
Пилот удовлетворенно сузил глаза и сделал знак рукой. В следующую секунду телохранитель буквально поволок её из комнаты. Дверь вип-зоны номер два открылась, и Эмма, едва переставляя ватные ноги и сжимая зубы до скрежета от пульсирующей в руке боли, поплелась за мужчиной по коридору, оставляя на полу редкие темные капли.
Остановившись возле двери другой вип-зоны, мужчина приложил карту-ключ. Замок со щелчком отворился, и он без лишних церемоний с силой впихнул раненую Эмму внутрь, закрывая за ней дверь.
Все трое — Дженна, Перси и Изабель — мгновенно, словно подброшенные пружиной, подскочили со своего дивана. Эмма, потеряв равновесие от толчка, снова тяжело рухнула на колени прямо у порога, рвано и часто дыша. Вид первого дилера «Полёта» поверг всех в неописуемый, леденящий ужас: растрепанная, бледная как смерть, с окровавленным бинтом на плече и следом от пощечины на щеке.
— Эмма! Господи, Эмма! Что случилось?! Кто это сделал?! — хором перепуганно закричали Дженна и Перси, бросаясь к ней, а Изабель истошно зарыдала, пытаясь прорваться к сестре.
Но мужчина в костюме, зашедший следом, жестко преградил им путь, уперев руку в грудь Перси. Его грубый, металлический голос прозвучал как удар топора:
— Молчать. С Пилотом покончено. А ты, Майер… — он леденящим взглядом полоснул по шатенке на полу, — крепко помни, куда именно они будут стрелять в следующий раз. Свободны.
С этими словами охрана Пилота окончательно вышла, оставив их одних. Эмма, превозмогая адскую, удушающую боль, с силой убрала правую ладонь от окровавленного плеча. Натянув остатки своей маски, она рванулась вперед и крепко, отчаянно прижала к себе подбежавшую Изабель, утыкаясь носом в её волосы.
— Всё нормально, Изи… Всё хорошо, маленькая моя, — умоляюще, захлебываясь рваным дыханием, шептала Эмма ей на ухо, пока её голубые глаза встретились с полным ужаса и безграничной любви взглядом Дженны. — Я рядом. Главное, что мы вместе.
Клятва дилера Майер была выполнена, но теперь над их новой, нелегальной вселенной нависла самая страшная, смертоносная угроза Пилота.
Криминальный дуэт воссоединился с Изабель, но цена её свободы оказалась слишком кровавой.
Обнимая одной правой рукой прижавшуюся к ней Изабель и хрипло шепча ей прямо в макушку горячие, отчаянные успокаивающие слова, Эмма поверх детской головы смотрела на Дженну. Дженна тоже смотрела на неё — в её глазах, обычно холодных и расчетливых, сейчас читалось такое дикое, разрывающее грудную клетку переживание, смешанное с ошеломительной, обнаженной нежностью. В этот жуткий, пахнущий порохом момент отличница с новой, сокрушительной силой осознала, насколько сильно Эмма любит свою сестру. Сидя на коленях с простреленным левым плечом, истекая кровью, которая уже тонкими ручейками пропитывала ткань клетчатой рубашки, она напрочь игнорировала собственную адскую боль. Ей было плевать на пулю.
Главное — она всё равно крепко держала Изабель, баюкала её, уверяя, что весь этот кошмар позади и всё обязательно будет хорошо.
Но Дженна, чей Счётчик Китаны быстро зафиксировал, как стремительно бледнеет кожа Эммы и как багровое пятно на бинте расширяется с каждой секундой, резко поднялась на ноги. Внутренний страх перед Пилотом испарился, уступая место жесткой, спасающей решимости.
— Нам нужно убираться отсюда. Срочно. Едем в больницу, — твёрдо, не терпящим возражений тоном скомандовала Дженна, прерывая плач Изи.
Ксавьер-Перси, услышав приказ, среагировал мгновенно. Он подошел, аккуратно, стараясь не задеть раненую сторону, подхватил Эмму за здоровое правое плечо и взял под локоть, бережно, но уверенно помогая ей подняться на ноги и выводя из комнаты. Вынужденно отпустив Изабель, Эмма тут же судорожно перехватила правую ладонь обратно к левому плечу, до боли впиваясь пальцами в бинт, чтобы сдержать хлещущую кровь. Едва перебирая ватными, подкашивающимися ногами, она плелась по коридору, балансируя на грани обморока. В её затуманенной голове, пока они двигались к выходу, билась лишь одна глухая, уличная мысль: она буквально надеялась, что Ксавьер от паники не затупит, когда они сядут в Challenger, и они не врежутся на бешеной скорости в какую-нибудь бетонную стену по дороге.
Дженна взяла контроль над Изабель. Положив свою изящную руку на хрупкое, подрагивающее плечо девочки, она мягко подтолкнула её вперед. Они шли плотной цепочкой строго позади Перси и Эммы. Пятнадцатилетняя Изабель, испуганно озираясь по сторонам, едва поспевала за взрослыми. Она то и дело дергала Дженну за край рукава клетчатой рубашки и тихим, умоляющим шепотом спрашивала:
— Дженна… что это было? Кто эти страшные люди с автоматами? С Эммой ведь… с ней всё будет хорошо? Скажи мне!
Дженна физически ощущала, как внутри неё всё сжимается от этих детских вопросов. Она банально не знала, что отвечать. Можно ли говорить пятнадцатилетнему ребенку про Пилота, про нелегальные сделки и ультиматумы империи? Решив, что сейчас любая правда может окончательно добить психику Изи, Дженна решила оставить эти объяснения самой Эмме, когда та придет в себя.
— Всё будет хорошо, Изи. Твоя сестра сильная. Просто доверяй нам, — тихо, но твёрдо ответила отличница, сильнее сжимая её плечо.
Они вышли через запасной черный ход «Полёта». Прорываясь сквозь душные технические коридоры и бесцеремонно проталкивая плечами редких уличных бегунков и курящий персонал, троица наконец-то вырвалась в прохладную, пахнущую дождем и неоном техасскую ночь. Они быстрым шагом направились к припаркованному в тени матовому черному Доджу Эммы.
Перси на ходу выхватил ключи из кармана Эммы, прыгнул на водительское сиденье и завел хищно взревевший мотор. Дженна молниеносно скользнула на переднее пассажирское, а саму Эмму аккуратно усадили на заднее сиденье, устроив рядом с Изабель. Малышка тут же, не теряя ни секунды, подвинулась вплотную к старшей сестре. Осторожно, боясь причинить боль, Изи положила свою худую руку на её здоровое правое плечо и доверчиво, крепко уткнулась в него лицом, беззвучно шмыгая носом. Эмма прижала её к себе, прикрыв глаза и тяжело, рвано дыша.
Dodge Challenger сорвался с места, с визгом покрышек вылетая на ночной хайвей и на бешеной скорости устремляясь в сторону подпольной клиники. В салоне воцарилась тяжелая, предвечерняя тишина, разрезаемая лишь рокотом двигателя. И в этой машине только одна из них — сама Эмма Майерс — с леденящим душу ужасом понимала, какую именно, чудовищную и кровавую цену ей придется заплатить Пилоту за эту свободу сестры в течение двух недель. Ей нужно будет сжечь живого человека в его собственном доме. Но, несмотря на пулевое ранение и этот грядущий ад поджога, её это абсолютно не пугало. Внутренний монстр Майер внутри неё ликовал. Ради Изабель, ради того, чтобы эти крошечные пальцы больше никогда не замерзали на лавочках парков, она была готова абсолютно на всё — хоть сжечь этот чертов Техас до самого основания.
Машина летит сквозь неоновые огни хайвея, увозя сестер навстречу их новой, смертельно опасной реальности.
Примечания:
Дженна устраивает Эмме настоящий эмоциональный аттракцион... Вам нравится то, что в первой половине главы описываются чувства и отношения Эммы с Дженной, а во второй половине происходит небольшой движ?
