Полëт.

Dodge Challenger на бешеной скорости несся по ночной автостраде, разрезая неоновые сумерки мегаполиса. Ксавьер мертвой хваткой вцепился в руль, его бледное лицо в свете приборной панели казалось восковым. Он искусно вжимал педаль газа в самый пол, лавируя между редкими машинами, уходя в крутые заносы на поворотах хайвея. На заднем сиденье Изабель все сильнее прижималась к Эмме, содрогаясь от беззвучных слез. Девочка боялась потерять сестру едва её найдя. Сама Эмма, стремительно теряя силы, из последних сил удерживала сознание. Окровавленной правой ладонью она намертво зажимала простреленное плечо, сквозь зубы шепча Изи прерывистые, убаюкивающие уличные слова: — Тише, маленькая моя… всё хорошо. Я рядом. Больше никто тебя не тронет. Потерпи, Мартышка… Вдруг эту свинцовую, давящую тишину салона безжалостно разорвал резкий, пронзительный вибросигнал. Все четверо в машине одновременно вздрогнули от этого внезапного звука, словно от удара током. Адреналин новой волной ударил по нервам. Дженна дрожащими от паники и холода пальцами достала из кармана серых штанов свой второй, чистый сенсорный телефон на имя Кайро Свит. Экран слепил глаза. Быстро разблокировав его, она вслух прочитала пришедшее текстовое уведомление от скрытого, незарегистрированного номера: — «Южная больница. На стойке регистрации попросите врача Эдварда Эрмана. Скажите, что вы от Пилота». Едва последние слова сорвались с её губ, Ксавьер резко крутанул руль, перестраиваясь в крайний левый ряд. Мозг уличного химика моментально сопоставил факты. — Я знаю, где эта точка, — жестко, сквозь зубы бросил он, тяжело дыша. — Это на самой окраине южного сектора. Понял, куда ехать. Дженна, чей аналитический ум Счётчика Китаны даже в моменты смертельной опасности искал скрытые ловушки, резко обернулась назад, впиваясь взглядом в раненую напарницу. — Эмма, постой… А если это засада? — в её голосе, обычно таком ледяном, прорезалась отчаянная, щемящая паника за жизнь любимого человека. — Если Пилот просто хочет зачистить нас руками своих людей прямо в этой больнице? Эмма медленно приоткрыла свои воспаленные, тускнеющие голубые глаза. На её бледных губах, испачканных кровью, появилась слабая, едва заметная ухмылка уличного дилера Майер. Она сделала рваный, судорожный вдох и ответила тихим, полуживым, но удивительно твердым голосом: — Это не ловушка, Джен… Езжайте туда. Я… я уже была у него. В двадцать третьем году… после налëта на «Полëт» он собирал меня по кускам. Эрман — личный хирург Пилота для особых дел. Он вытащит пулю и не занесет это в базу полиции. Ксавьер, блять, жми быстрее… у меня в глазах темнеет. Слова Эммы подействовали на Ксавьера как приказ. Парень до упора, с силой утопил педаль газа в пол Доджа. Challenger взревел как раненый хищник, и матовый черный кузов буквально полетел над асфальтом, устремляясь по развязкам хайвея прямиком к Южной больнице. Дженна на переднем сиденье намертво сжала кулаки, уставившись на проносящиеся мимо огни. Вся её былая пригородная жизнь окончательно стерлась. Сейчас она была частью этой нелегальной команды, готовой переступить через любой закон, лишь бы спасти Эмму и удержать её израненное сердце в своих руках. Подлетев к крыльцу Южной больницы, Dodge Challenger замер с оглушительным визгом тормозов. Дженна и Ксавьер пулей вылетели из салона, распахивая задние двери. Ксавьер, сгруппировавшись, аккуратно, но крепко подхватил бледную, как полотно, Эмму под мышки, буквально таща её на себе, пока сама шатенка в полузабытьи едва перебирала ватными ногами. Дженна в этот момент мертвой хваткой держала за руку Изабель, ведя её следом и непрерывно, умоляюще шепча: — Всё будет хорошо, Изи, слышишь? Её сейчас спасут, верь мне. Забежав в стерильный, залитый белым неоном холл больницы, Дженна, не сбавляя скорости, подбежала к стойке регистрации и, тяжело дыша, со сталью Китаны в голосе потребовала: — Нам нужен доктор Эдвард Эрман! Срочно! Женщина за стойкой, до этого безучастно перебиравшая карты, мгновенно вскинула голову. Окинув профессиональным взглядом окровавленную клетчатую рубашку Эммы, обвисшую на плече Ксавьера, она всё поняла без лишних объяснений. Схватив трубку внутреннего телефона, она быстро отчеканила всего три слова: — Люди из «Полёта». Не прошло и минуты, как из распашных дверей коридора с грохотом вылетели санитары с каталкой. Быстрыми, отточенными движениями они переложили стонущую Эмму на простыни. В ту же секунду вокруг неё закипела слаженная работа: один медбрат на ходу зажимал пальцами её левое запястье, оценивая нитевидный, запредельно частый пульс, вторая медсестра набрасывала на правое плечо манжету тонометра, судорожно замеряя стремительно падающее давление. — Потеря крови критическая, гемодинамика нестабильна, фасциальный бинт пропитан полностью! — выкрикнул один из санитаров, оборачиваясь к застывшей троице. — Бегом за нами! Вся группа лихорадочно побежала по длинным больничным коридорам, мимо проносящихся ламп дневного света. Заехав в уже подготовленную, стерильную операционную, они наткнулись на доктора Эдварда Эрмана. Высокий мужчина лет сорока пяти в зеленом хирургическом халате, маске и стерильных перчатках уже держал руки наготове. Врачи и ассистенты жесткими движениями тут же отогнали Ксавьера, Дженну и Изабель к дальней стене комнаты, буквально усадив их на свободную смотровую кушетку, чтобы те не мешали. Эмму в мгновение ока переложили на жесткий операционный стол под огромные бестеневые лампы. Ассистентка со щелчком полоснула медицинскими ножницами по ткани, безжалостно срезая пропитанную кровью рубашку и футболку, оставляя девушку лишь в плотном черном спортивном топе. Как только доктор Эрман быстрым движением сорвал наспех сделанную людьми Пилота повязку, наружу показалась уродливая, сочащаяся багровой жидкостью пулевая рана в левом плече. Врач коротко осмотрел повреждение, нахмурился и глухо произнес: — Потеря крови сильная, но крупные артерии не задеты. Жить будешь, Майер. Но времени на анестезию у нас нет, пуля засела глубоко у дельтовидной мышцы, нужно вытаскивать немедленно. Держите её. Прежде чем Эмма успела осознать его слова, Эрман взял длинные стальные расширители и без какого-либо обезболивающего вошел прямо в раневой канал. Чувствуя новую, нечеловеческую, ослепительную вспышку боли, Эмма словно заново воскресла из своего обморока. Её глаза дико распахнулись, тело выгнулось дугой на столе, удерживаемое санитарами, и она истошно, срывая голосовые связки, закричала отборным уличным матом на всю операционную: — А-а-а-а! Сука! Блять! Тварь, мразь! Ебать вас всех! Доктор действовал пугающе быстро, хладнокровно и эффективно, полностью игнорируя её крики и миллиметр за миллиметром продвигаясь металлическим зажимом вглубь плоти. У Дженны на кушетке в этот момент сердце сжималось до физической, невыносимой судороги. Она изо всех сил прижала к своей груди рыдающую Изабель, утыкая лицо девочки себе в шею и закрывая ей уши ладонями, чтобы та не слышала этого разрывающего душу крика старшей сестры. Собственные слезы Дженны непрерывным потоком катились по щекам, пачкая воротник. Рядом Ксавьер застыл каменным изваянием, зажмурившись до белых пятен и до крови прикусив собственную губу — слышать, как кричит его лучшая подруга, с которой они выгрызали этот город, было невыносимо. Вся пригородная выучка Дженны Ортеги рассыпалась: сейчас она любила эту уличную оторву так сильно, что готова была сама лечь под этот скальпель, лишь бы прекратить её мучения. Раздался отчетливый, звонкий металлический щелчок — Эрман точным движением извлек деформированный кусочек свинца и со стуком бросил его в эмалированный лоток. — Всё, пуля вышла, — сухо бросил доктор, моментально беря иглу с шовным материалом. — Зашиваю. Эмма после этого словно разом лишилась всех сил. Её голова бессильно упала на бок на операционную подушку, шатенистые пряди взмокли от пота, а из глаз катились редкие слезы. Она больше не кричала. Опустошенная и обессиленная, она лишь тяжело, рвано и шумно дышала через приоткрытый рот, неотрывно глядя сквозь пелену на Изабель у стены. Операция подходила к концу, но впереди их ждали самые опасные две недели ультиматума, о котором знала только она одна. Острая, выжигающая боль от иглы, раз за разом протыкающей края разорванной плоти, казалась Эмме сущим пустяком по сравнению с тем адским, ослепительным кошмаром, который она испытала минутой ранее. Её израненное тело постепенно немело от шока. Она неподвижно лежала на жестком операционном столе под слепящими лампами, бессильно повернув голову набок. Её пронзительные голубые глаза, затуманенные слезами и подступающим обмороком, были неотрывно прикованы к Изабель, сидевшей у стены в объятиях Дженны. В этот миг Эмма люто, бешено проклинала себя. Каждое судорожное рыдание её маленькой, пятнадцати летней девочки эхом отзывалось в её собственной груди. Ей было невыносимо, смертельно больно от осознания того, что Изи, которую она так долго искала, прямо сейчас вынуждена видеть весь этот криминальный ужас, кровь и её собственные безумные крики. Эмма чувствовала себя виноватой в том, что притащила сестру в это неоновое грязное пекло «Полёта». Доктор Эдвард Эрман действовал с безупречной, хирургической четкостью. Быстро закончив накладывать последний шов, он привычным движением обрезал нить, тщательно обработал всю поверхность плеча жгучим антисептиком и наложил плотную стерильную повязку. — Всё, Майер, закончили. Можешь вставать, — глухо произнес врач сквозь маску, стягивая с рук окровавленные резиновые перчатки и бросая их в бак. — Пуля вышла чисто, кость цела. Но послушай меня внимательно: в течение недели тебе придется каждый божий день менять эту повязку и обрабатывать швы. Только после этого сможешь ходить без марли. И ровно через три дня жду тебя здесь же, в моем кабинете, будем снимать швы. Не вздумай пропустить, иначе пойдет заражение. Эрман окинул тяжелым, усталым взглядом застывшую у стены троицу, а затем снова посмотрел на полуобнаженную Эмму, которая осталась сидеть на операционном столе в одном черном спортивном топе. — И дайте ей во что-нибудь одеться, — сухо буркнул доктор. — Не светить же окровавленным телом перед персоналом. Дженна среагировала мгновенно, словно только и ждала этой команды. Её пальцы лихорадочно, быстрыми движениями расстегнули пуговицы плотной клетчатой рубашки, которую Эмма так заботливо накинула на её плечи всего пару часов назад в однушке. Сняв её с себя, Дженна осталась в своей простой белой оверсайз-футболке и в два шага пересекла операционную, бережно протягивая рубашку шатенке. Эмма сидела на краю стола, низко опустив голову и тупо всматриваясь в стерильный кафельный пол под ногами. Увидев перед собой знакомую ткань, она молча взяла её правой рукой. Превозмогая дикую, пульсирующую боль во всем левом плече, она начала медленно, рвано одеваться, с трудом продевая раненую конечность в широкий рукав и шипя сквозь зубы от каждого мимолетного движения. Когда она закончила, доктор Эрман протянул ей плотный пластиковый пакет с медикаментами. — Здесь всё необходимое, — Эрман заглянул ей прямо в глаза, и его голос прозвучал со звенящей строгостью. — Бинты, стерильная вата, раствор для обработки раны, чтобы вы могли менять повязку дома. И сильные обезболивающие в ампулах и таблетках — пей, когда станет совсем тяжело. Можете ехать. Лишние глаза мне здесь не нужны. Пилоту я доложу сам. Эмма молча, едва заметно кивнула, принимая пакет. Собрав остатки своей уличной воли, она тяжело поднялась на ноги и медленно, пошатываясь от слабости, поплелась к распашным дверям операционной. Ксавьер-Перси не выдержал этой картины, он мгновенно подбежал к подруге, жестко перехватил её под здоровый правый локоть, забирая тяжелый пакет из её пальцев, и уверенно повел к выходу из больничного крыла. Дженна шла следом, крепко прижимая к своему боку притихшую, испуганную Изабель, чьи тонкие пальцы намертво вцепились в её белую футболку. Они выходили в прохладную техасскую ночь, свободные, но запертые внутри самого страшного двухнедельного ультиматума, о котором знала только одна Эмма. Дойдя до машины сквозь плотный, остывающий ночной туман, ребята открыли заднюю дверь, и Эмму аккуратно посадили на сиденье. Стоило её телу коснуться прохладной кожи салона, как остатки уличных сил окончательно покинули её. Она обессиленно, словно подкошенная, рухнула головой на колени Изабель, мгновенно проваливаясь в тяжелый, полубредовый сон. Пятнадцатилетняя Изабель, содрогаясь от беззвучных, утихающих слез, бережно, дрожащей ладонью проводила по мокрым от холодного пота волосам старшей сестры, гладила её бледное, искусанное лицо, боясь сделать даже малейшее лишнее движение. Дженна и Перси сели на передние сиденья. Ксавьер привычным движением повернул ключ в замке зажигания, Dodge Challenger хищно, но теперь глухо заворчал мотором, и парень уже спокойно, ровно вырулил с парковки больницы, беря курс к дому Эммы на четвертый этаж. В салоне Доджа воцарилась оглушительная, давящая тишина. Она была до краев наполнена лишь рваным, постепенно успокаивающимся дыханием спящей Изабель и монотонным шелестом покрышек по пустому ночному хайвею. За стеклами проносился ночной Техас, бесконечные, безразличные ряды уличных фонарей, холодные силуэты стеклянных высоток и фиолетовые вспышки неоновой рекламы мегаполиса. Всё это сливалось в одну смазанную, мрачную полосу. Все трое бодрствующих в машине людей в этот миг были заперты в лабиринтах собственных, пугающих мыслей. Пазл Счётчика Китаны разлетелся в щепки. Дженна неотрывно смотрела в лобовое стекло, до боли сжимая пальцами край приборной панели. В её голове набатом бились одни и те же безответные вопросы: «Что это, черт возьми, было там, за закрытой дверью? Что случилось? Почему Пилот приказал стрелять в своего лучшего дилера? И какая плата будет за спасение Изабель?» Дженна чувствовала, как внутри неё всё сжимается от страшного предчувствия. На её левом бедре больше не было тяжести Глока — оружие забрали, оставив их беззащитными перед лицом империи. Рядом Перси мрачно сжимал руль, и его бледный профиль в темноте казался высеченным из камня; хакер «Полёта» понимал, что Пилот переступил черту, но масштабов игры не знал даже он. Никто из них не имел ни малейшего понятия, что будет дальше. И лишь одна Эмма, лежащая в полубреду на коленях пятнадцати летней сестры, сквозь адскую пульсирующую боль в плече отчетливо, леденящим душу сознанием понимала: таймер Пилота запущен. Время пошло. У неё есть ровно четырнадцать дней. И эта цена — цена поджога дома Томаса Кросса вместе с живым человеком внутри — будет самой страшной, самой кровавой и грязной, которую она когда-либо отдавала за помощь от хозяина мегаполиса. Но, засыпая под нежной детской рукой, Эмма знала: она сожжет этот чертов Техас дотла, если это потребуется, чтобы защитить Изи и свою «Отличницу». Машина плавно свернула в темный спальный квартал, приближаясь к обшарпанному подъезду, где им предстояло провести первые часы этого опасного двухнедельного отсчета. Матовый Dodge Challenger с глухим ворчанием замер в темном дворе у знакомого обшарпанного подъезда. Перси повернул ключ, заглушил мотор и устало выдохнул, чувствуя, как адреналин этой сумасшедшей ночи наконец-то начинает понемногу отступать. Развернувшись всем корпусом на водительском сиденье, он протянул руку назад и аккуратно потряс Эмму за бедро. — Майер. Эй, Майер, проснись. Приехали, — негромко, глухо позвал он. Эмма, находившаяся в тяжелом полузабытьи от потери крови и жесткого пулевого ранения, заставила себя приоткрыть глаза. В полуживом состоянии, едва соображая от слабости, она медленно приподнялась с колен плачущей сестры. Каждое движение отзывалось в левом плече невыносимой, пульсирующей болью. Кое-как нащупав ручку, она толкнула тяжелую дверь и буквально выпала из салона в прохладную техасскую ночь. Перси мгновенно выскочил следом. Он ловко перехватил покачивающуюся шатенку за талию, закинул её здоровую руку себе на шею и уверенно повел в сторону темного подъезда, принимая на себя большую часть её веса. Дженна шла чуть позади, мягко подталкивая вперед Изабель. Пятнадцатилетняя девочка, укутанная в грязную мужскую куртку, плелась рядом с отличницей, глядя исключительно себе под ноги. Вся её прошлая уличная настороженность и страх перед вооруженными людьми Пилота сейчас сменились тихим, умоляющим отчаянием. Наконец, собравшись с духом, она тихо, не поднимая заплаканных глаз, спросила: — Вы… вы ведь больше не отдадите меня Анне обратно? Пожалуйста… Дженна услышала этот робкий, ломающийся подростковый голос, и внутри её собственного сердца разлилась невыносимая, щемящая нежность. Пропасть между её прежней стерильной жизнью и этой нелегальной реальностью исчезла навсегда. Она остановилась на секунду, повернулась к Изабель и, мягко, искренне улыбнувшись, заглянула под козырек её бейсболки: — Эй, посмотри на меня, Изи. Мы искали тебя по всему Техасу совершенно не для того, чтобы отдать этой женщине обратно. Всё кончено. Мы забрали тебя для того, чтобы ты наконец-то могла быть рядом со своей сестрой. Навсегда. Больше тебя никто не обидит, обещаю. Услышав эти слова, Изабель судорожно, рвано выдохнула, и в её больших голубых глазах впервые за пять лет разлуки промелькнул хрупкий огонек подлинной безопасности. Поднявшись по заваленной окурками бетонной лестнице на четвертый этаж, Дженна торопливо достала ключи и открыла дверь однушки, пропуская вперед тяжело дышащего Перси и бледную Эмму. Перси аккуратно усадил Майер на тумбу в прихожей, бережно снял с её ног поношенные кеды, а затем на руках провел её в темную гостиную. Он плавно уложил стонущую шатенку на кожаный диван, стараясь не тревожить свежие швы доктора Эрмана, и до самого подбородка укутал её пушистым серым пледом. Едва голова Эммы коснулась прохладной подушки, её измотанный болью организм окончательно сдался — она мгновенно погрузилась в тяжелый, глубокий и беспробудный сон. Перси медленно выпрямился, утирая пот со лба, и повернулся к вошедшим в комнату девчонкам. Дженна к этому моменту уже мягко, заботливо снимала огромную грязную мужскую куртку с плеч подростка. Изабель стояла абсолютно неподвижно, совсем не сопротивляясь уверенным действиям отличницы, и с непередаваемой, безграничной любовью и преданностью смотрела на спящую на диване сестру. Для неё этот израненный силуэт под пледом был всей её вселенной. Перси негромко, сочной уличной ухмылкой нарушил тишину. Он подошел к Изабель и ласково потрепал её по растрепанным шатенистым волосам: — Ну привет, малявка. Наконец-то я увидел тебя вживую… А то два года подряд приходилось смотреть только на твои помятые фотки в базах данных. Я Ксавьер. Ну, или Перси. Друг твоей сумасшедшей сестры. Изабель от этой внезапной уличной теплоты хакера впервые за эту ночь слабо, но удивительно чисто улыбнулась. Парень развернулся к Дженне, достал из кармана связку ключей от Challenger и плавно вложил их в её ладонь, слегка сжав пальцы в знак уважения. Весь его прежний цинизм испарился перед феноменальным умом Китаны. На прощание он крепко, по-мужски пожал Дженне руку, поочередно кивнул ей и засыпающей на ходу Изабель: — Ладно, девчонки. Моя смена окончена, поеду домой в лабораторию, пока Пилот новые задания не нарезал. Береги её, Китана. Швы проверь утром. — Спасибо, Перси. До связи, — тихо ответила Дженна. Тихо закрыв дверь за ушедшим Перси и повернув замок на все обороты, Дженна выдохнула. Она повернулась к Изабель, подошла к старому шкафу Эммы в углу и выудила оттуда чистые домашние вещи: свободные черные спортивные штаны и мягкую оверсайз-футболку с логотипом рок-группы. — Так, Изи, держи, — Дженна протянула ей стопку одежды, ласково заглядывая в её уставшее лицо. — Ванная комната прямо по коридору, душ там. Иди смой с себя всю эту уличную пыль, погрейся под горячей водой. А я пока приготовлю что-нибудь. Ты ведь хочешь есть? Увидев, как пятнадцатилетняя девочка от упоминания еды усиленно, лихорадочно закивала головой, Дженна тихо улыбнулась: — Поняла. Давай, бегом в душ, я жду тебя. Они синхронно прошли по узкому коридору квартиры. Изабель скрылась за белой дверью ванной, из-за которой через минуту послышался глухой, мерный шум набирающейся горячей воды. А Дженна прошла на кухню, залитую тусклым неоновым светом ночного города. Она открыла дверцу старого холодильника, принявшись лихорадочно шарить по полупустым полкам и шкафам, и её мозг Счётчика Китаны мгновенно включился в совершенно легальный, домашний расчет. Она судорожно думала, что вообще можно приготовить этому голодному, истощенному пятилетней бродячей жизнью подростку. Вспоминая уличные привычки Эммы, которая могла сутками ничего не есть, а потом за секунду сметать горячие бутерброды, Дженна с нежной ухмылкой подумала, что Изи наверняка ест точно так же, как и её старшая сестра. А учитывая годы голода на лавочках Техаса — может, даже в два раза больше. Она достала упаковку яиц, бекон, сыр и свежий хлеб, приступая к готовке, пока за стеной спала её раненая уличная королева, над которой неумолимо тикал кровавый двухнедельный таймер Пилота. Горячие струи воды с шумом разбивались о старый фаянс душевой кабины, наполняя тесную ванную комнату плотным, влажным паром. Изабель стояла под этим очищающим ливнем, судорожно намыливая голову цитрусовым шампунем старшей сестры — тем самым, чей родной, въевшийся в память запах она так отчаянно пыталась отыскать среди тысяч чужих людей на грязных улицах мегаполиса. Крупные капли стекали по её исхудавшему телу, смывая дорожную пыль, копоть заброшек и липкий, многолетний страх перед копами. Внутри пятнадцатилетней девочки бушевал настоящий ментальный хаос. Она зажмуривала глаза, подставляя лицо под горячую воду, и просто не могла, физически не верила в реальность происходящего. Всё это казалось ей слишком идеальным, жестоким и пьянящим сном. Сердце сжималось от парализующего, первобытного ужаса: ей казалось, что стоит ей сейчас открыть глаза или случайно проснуться, как эта чистая ванная комната растворится в воздухе, а сама она снова окажется на ледяном, покрытом плесенью поролоне заброшенного швейного цеха Техаса. И ей опять придется судорожно натягивать кепку до самого носа, бежать от мигалок шерифа, воровать черствые сэндвичи и пинать камни по темным углам в поисках сухого угла. Этот страх быть обманутой собственной надеждой въелся в её подкорку глубже уличной грязи. Закончив наконец мыться, Изабель вытерлась жестким полотенцем и торопливо оделась в домашние вещи сестры. Как ни странно, свободные черные спортивные штаны и мягкая оверсайз-футболка с рок-принтом сели на неё практически идеально — уличная худоба скрывала разницу в возрасте. Осторожно отворив дверь ванной, Изабель бесшумно, словно уличный зверек, побрела по коридору на мягкий свет, льющийся из кухни. Там, тихо напевая что-то себе под нос, у раскаленной плиты уверенно хозяйничала Дженна, переворачивая на сковороде сочные ломтики бекона. Услышав тихий шорох шагов, отличница плавно обернулась и на секунду буквально замерла, пораженная увиденным. Перед ней стояла совершенно посвежевшая, чистая девочка. Избавившись от засаленной кепки, грязной куртки и векового слоя техасской пыли, Изабель явила миру такое колоссальное, ошеломительное сходство со своей старшей сестрой, что у Дженны перехватило дыхание. Те же пронзительные голубые глаза, тот же точеный разрез скул и, главное, та самая робкая, беззащитная детская улыбка абсолютного счастья от осознания того, что она наконец-то дома. Обе сестры Майерс были генетически худощавыми и визуально казались почти одного роста, Изабель была лишь на самую малость ниже Эммы. И к своему искреннему, забавному сожалению, Дженна Ортега вдруг поймала себя на мысли, что эта пятнадцатилетняя малявка уже на полголовы выше её самой. — Эй, великанша, ну-ка присаживайся за стол, — ласково, с теплой ухмылкой Китаны произнесла Дженна, кивая на свободный стул. — Почти всё готово. Изабель послушно опустилась на стул, поджав под себя ноги. Её цепкий, привыкший подмечать каждую криминальную деталь взгляд моментально зафиксировал лежащую на краю деревянного стола помятую пачку сигарет и старую зажигалку Эммы. Смотрев на идеально ровную, изящную спину Дженны, которая в этот момент выкладывала яичницу на тарелку, Изабель набралась уличной смелости и очень тихо, почти робко спросила: — Дженна… а можно мне… можно мне закурить? Пожалуйста. Дженна замерла у плиты. Лопатка в её руке на секунду дрогнула. Медленно обернувшись, она оперлась поясницей о край гарнитура, скрестила руки на груди и внимательно, без прежнего пригородного осуждения посмотрела на подростка. В её темных глазах читался лишь глубокий, искренний интерес. — И давно ты балуешься этим, Изи? — негромко, спокойно спросила она. — Почему ты вообще начала курить в своем возрасте? Изабель отвела взгляд на свои тонкие пальцы и тяжело, с горьким надрывом вздохнула, вываливая наружу еще один осколок своего одиночества: — Я просто… я постоянно вспоминала Эмму. Помню, как она сама впервые притащила пачку домой в шестнадцать лет, прятала её под матрасом. Я тогда ходила за ней хвостиком, дергала за рубашку и глупо спрашивала, зачем она травит себя этой гадостью. А Эмма… она всегда обнимала меня, улыбалась так грустно и говорила, что этот горький дым помогает ей успокоиться, когда внутри всё горит от боли. И вот, когда три года назад я оказалась совершенно одна на этих гребаных улицах, когда копы закрыли дело, а тетка Анна смеялась мне в лицо… мне стало так хреново, Джен. Сердце просто разрывалось. Я нашла на асфальте чей-то бычок, чиркнула спичкой и решила попробовать тоже. Подумала: вдруг мне действительно станет легче, как Эмме? Девочка сглотнула подступивший к горлу ком, и её голубые глаза потемнели: — Легче действительно стало. В самый первый раз. Боль как будто притупилась, затихла под табаком. Но это ощущение безопасности очень быстро прошло, понимаешь? А сигареты… они просто превратились в дурацкую, въевшуюся привычку выживания. Чтобы руки не дрожали перед патрульными. Услышав это предельно честное, страшное уличное откровение от ребенка, Дженна почувствовала, как внутри её собственного тела зарождается леденящий пожар нежности и сострадания к сестрам Майерс. Она мимолетно, с замиранием сердца кинула взгляд на темный проход в гостиную, где за глухой стеной под пледом спала раненая Эмма, у которой на плече багровели свежие швы доктора Эрмана. Понимая, что Эмма сейчас её точно не услышит, Дженна повернулась обратно к Изабель, мягко улыбнулась и тихо произнесла: — Ладно, Изи… Только одну. И только пока Эмма спит. Если она узнает, что я разрешила её маленькой принцессе портить легкие — она из меня всю кассу выбьет своим Глоком. Услышав этот спасительный, заговорщический ответ, Изабель мгновенно, ослепительно улыбнулась. Её пальцы ловким, молниеносным движением выудили из пачки одну сигарету, и она со знакомым металлическим щелчком прикурила от старой зажигалки, делая глубокую, профессиональную затяжку и с нетерпением дожидаясь своего первого за много лет легального домашнего ужина. Дженна аккуратно поставила перед Изабель большую тарелку с дышащей жаром яичницей, хрустящим беконом и кружку горячего, сладкого чая. Едва учуяв этот умопомрачительный домашний аромат, девочка мгновенно, точным уличным движением затушила сигарету о край жестяной банки и без лишних слов принялась быстро, жадно есть. Дженна, плавно опустившись на стул напротив, подпёрла подбородок ладонью и с тихой, щемящей нежностью наблюдала за тем, с каким невероятным, волчьим аппетитом пятнадцатилетняя малявка уплетает ужин. Счётчик внутри Дженны невольно зафиксировал скорость, с которой пустела тарелка, и отличница мысленно поблагодарила себя за проницательность. Она оказалась абсолютно права: Изи росла точно такой же прожорливой уличной оторвой, как и Эмма, и после стольких дней голода на лавочках Техаса сметала всё на своем пути за считанные минуты. Заметив, что на тарелке не осталось ни крошки, Дженна мягким, заботливым движением пододвинула к ней поближе целую пачку шоколадного печенья. Изабель, переведя взгляд с пустой посуды на сладости, тихо, с набитым ртом пробормотала: — Спасибо, Джен… Ты просто спасительница. Она тут же выудила первое печенье, с хрустом откусила половину и, лениво запивая его сладким чаем, вдруг абсолютно непринужденно, с чисто уличным, невинным любопытством спросила: — Слушай, Дженна… А эти жуткие царапины и красные следы на шее у Эммы… Это ведь тоже те мужчины в костюмах сделали, когда в неё стреляли? Услышав этот вопрос, Дженна Ортега в ту же секунду замерла на месте. Её внутренний мир, до этого момента безупречно контролируемый ледяным хладнокровием Китаны, мгновенно и с треском раскололся. Кровь мощной, горячей лавиной прилила к её щекам, за долю секунды Дженна покраснела так густо и яростно, до самых кончиков ушей, что этот пунцовый румянец невозможно было скрыть в тусклом свете кухонной лампы. Она как раз делала глоток из своей кружки и от неожиданности с глухим, судорожным кашлем сильно подавилась чаем. — Кхм… Кхэ! — Дженна отчаянно закашлялась, прижав ладонь к губам и лихорадочно пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием. Изабель сначала испуганно, совершенно непонимающе посмотрела на неё, хлопая своими огромными голубыми глазами Майерс. Но затем, обладая той же врожденной проницательностью и уличной смекалкой, что и её старшая сестра, девочка на секунду задумалась. Она перевела взгляд с раскрасневшегося, панического лица Дженны на оверсайз-футболку Эммы, в которую отличница была одета, сопоставила это с тем, как Дженна переживала за Эмму в больнице, и в её сознании мгновенно сложился правильный пазл. Хитрая, ехидная улыбка медленно расплылась по лицу младшей Майерс. Она понимающе прищурилась и с долей мягкого, забавного торжества добавила: — А-а… Ну, судя по всему, вообще не от них… И с самой невинной, но донельзя довольной улыбкой чеширского кота Изабель как ни в чем не бывало продолжила спокойно жевать свое шоколадное печенье, запивая его чаем. Для Дженны это стало последней каплей. Окончательно потеряв остатки своего хваленого математического покоя, она судорожно, почти в панике вскочила со стула. Громко звякнув грязной посудой, она резко схватила пустую тарелку Изабель и буквально полетела к раковине. Включив ледяную воду на полную мощность, Дженна принялась исступленно, до скрипа тереть фаянс губкой, лишь бы не оборачиваться. В её голове в этот момент бушевал настоящий, катастрофический филиал ада. «Господи, это просто пиздец, — лихорадочно, со стыдом думала она, чувствуя, как лицо продолжает гореть праведным пожаром. — Ей всего пятнадцать лет! Она уличный ребенок, который только что сбежал от копов, а я стою здесь, взрослая отличница, и панически краснею перед ней как малолетка, потому что она за секунду раскусила, кто именно оставил эти багровые следы ногтей на шее её сестры вчера вечером на диване!» —Дженне было до безумия стыдно, но одновременно внутри разливалось какое-то странное, щемящее и теплое чувство. Она физически, всей кожей ощущала, как в её спину упирается этот внимательный, чертовски проницательный и ехидный взгляд младшей сестры Майерс. Изи не осуждала её. Она просто приняла Дженну как часть их новой, сложной вселенной. Прохладная вода остужала пальцы, а за стеной в гостиной продолжала мирно спать Эмма, совершенно не подозревая, что её маленькая принцесса уже раскрыла их главную нелегальную тайну на четвертом этаже. Дженна судорожно домывала последнюю тарелку, до боли втирая мыльную пену в фарфор и мысленно молясь всем богам Техаса, чтобы Изабель не вздумала развивать эту щекотливую тему. Внутренний Счетчик Китаны панически сбоил, не в силах просчитать траекторию мыслей этой хитрой пятнадцатилетней девчонки, которая унаследовала от старшей сестры пугающую проницательность. Но к огромному, ошеломительному удивлению отличницы, Изабель, со стуком доев последнее шоколадное печенье, лишь лениво облизнула испачканные пальцы и совершенно буднично спросила: — Слушай, Джен… А есть еще что-нибудь поесть? А то я как-то не до конца распробовала твою стряпню. Услышав этот ленивый уличный тон, Дженна готова была буквально упасть на колени прямо здесь, на прохладный кухонный линолеум, в качестве безграничной благодарности за то, что от неё наконец-то отстали и не засыпали тонной каверзных вопросов про вчерашнюю ночь на диване. Кое-как выдавив из себя сдавленное, хриплое «да», она поспешно развернулась к холодильнику. Выудив оттуда плотную упаковку бекона, нарезку сыра, соусы и свежий тостовый хлеб, Дженна принялась лихорадочно орудовать ножом, на ходу бросив через плечо: — Сколько тебе сделать, великанша? — Четыре, — не моргнув глазом, отозвалась Изабель, подпирая подбородок кулаком. Дженна на секунду замерла с ножом в руке, и в её голове пронеслась короткая, донельзя комичная мысль: «Охренеть… Семья Майерс — это просто банда проглотов. Их невозможно прокормить». Скрывая невольную улыбку, она послушно собрала четыре огромных, многослойных бутерброда, загрузила их в микроволновку и, дождавшись победного писка таймера и запаха плавленого сыра, поставила дышащую жаром тарелку перед подростком. Следом она аккуратно забрала пустую кружку Изи и принялась заваривать свежий чай, щедро насыпая туда сахар. Пока Дженна стояла спиной к комнате, размешивая ложкой сахар, а Изабель с тихим урчанием уничтожала свой второй ужин, в темной гостиной Эмма внезапно вылетела из забытья от дикой, неописуемой вспышки боли. Пуля Пилота ушла, но разорванные волокна мышц теперь горели живым огнем, словно левое плечо заживо поджаривали на углях. Превозмогая судорожный спазм, Эмма с глухим, хриплым стоном кое-как приняла сидячее положение, опустив босые ноги на пол и тяжело дыша на краю дивана. Её тело колотило, лицо было мокрым, а изнутри накатывал удушливый, невыносимый жар — верный признак подступающей лихорадки. Понимая, что плотная ткань клетчатой рубашки сейчас просто задушит её, Эмма судорожно, дрожащими и непослушными пальцами правой руки начала расстегивать пуговицы. Стянув рубашку через силу и оставшись в одном черном спортивном топе, она обвела комнату затуманенным, полуобморочным взглядом. Кое-как отыскав на полу свои короткие домашние шорты, она подтянула их к себе и, неуклюже орудуя одной рукой, расстегнула ремень и стянула тяжелые, липкие от пота черные джинсы. Кое-как натянув шорты, она сделала глубокий, рваный вдох. Стало немного легче, дикий жар в груди чуть-чуть спал, уступая место ознобу. Заметив мягкий, неоновый свет, льющийся из кухонного проема, Эмма упрямо стиснула зубы. Держаться на диване в одиночку, пока в плече тикал кровавый таймер Пилота, было выше её сил. Прижимая раненую левую руку плотно к животу, чтобы минимизировать любое колебание швов, она медленно поднялась на ноги и, покачиваясь, побрела на свет. Остановившись в дверях кухни, Эмма молча зафиксировала картину: Дженна, стоящая спиной к ней в её собственной оверсайз-футболке и наливающая чай, и Изабель, которая увлеченно уплетала четвертый бутерброд. Внутренний монстр Майер в её душе на секунду затих, уступая место глухому, хриплому голосу раненого дилера: — Где… где обезбол? — негромко, со звенящей от боли хрипотцой спросила Эмма, нарушая тишину кухни. Не дожидаясь ответа, она сделала шаг вперед, свободной правой рукой бесцеремонно цапнула один горячий бутерброд прямо с тарелки опешившей Изабель, лениво откусила кусок и обессиленно оперлась здоровым плечом о холодную стену у косяка. От этого внезапного, загробного голоса старшей Майерс обе девчонки на кухне синхронно, испуганно вздрогнули, едва не пролив чай. Дженна молниеносно поставила кружку перед Изи и в один прыжок подскочила к бледной, как смерть, Эмме, которая с совершенно отрешенным видом стояла у стены и жевала ворованный бутерброд. — Эмма, блять! Какого хрена ты вообще встала с дивана?! — паническим, срывающимся на надрыв шепотом закричала Дженна, хватая её за талию, чтобы та не рухнула. — Тебе лежать надо, ты кровь потеряла! Эмма тяжело, рвано выдохнула дымный воздух сквозь искусанные губы и упрямо повторила, в упор глядя на отличницу своими потемневшими голубыми глазами: — Я тебя спрашиваю: где этот сраный пакет от Эрмана? Я… я больше не могу, Джен. Я как будто левую руку прямо над открытым костром держу, мышцы просто выжигает. Обезбол мне дай… И Изи, блять, подай чай, в горле пересохло. Ничего не понимающая, испуганная до смерти Изабель, чьи глаза снова округлились от вида окровавленного медицинского марлевого обрубка на плече сестры, торопливо протянула свою кружку Эмме. Старшая сестра сделала один жадный, крупный глоток сладкой жидкости, вернула посуду обратно в дрожащие руки мелкой и снова до боли вжалась спиной в обои, тяжело дыша через нос. Дженна, услышав это страшное уличной сравнение про костер, мгновенно отбросила всю свою утреннюю отстраненность и обиды. Счетчик Китаны включился в режим экстренного спасения. — Какой тебе обезбол сделать, Эм? — лихорадочно, быстро спросила она, заглядывая в её бледное лицо. — Там в пакете таблетки и ампулы. Уколом или таблеткой?! — Давай уколом… — глухо процедила Эмма сквозь сжатые зубы, зажмуриваясь от очередной судороги в плече. — От него толку больше и по мозгам бьет быстрее. Жми, Джен, я сейчас сознание потеряю. Дженна не стала терять ни секунды. Развернувшись на пятках, она пулей вылетела с кухни и бросилась в темную прихожую, чтобы найти на тумбе тот самый плотный пластиковый пакет с медикаментами, который Ксавьер так вовремя забрал у доктора Эрмана перед их побегом из больницы. Ультиматум Пилота уже начал действовать, и их первая домашняя ночь превращалась в настоящую борьбу за выживание Эммы Майерс. Изабель, оставшись наедине с сестрой на погруженной в полумрак кухне, с нескрываемой, болезненной тревогой смотрела на её бледное, покрытое крупными каплями пота лицо. В глазах пятнадцатилетней девочки застыли все ужасы её бродячего прошлого. Эмма, физически почувствовав этот тяжелый, сверлящий взгляд, с трудом, превозмогая накатывающую дурноту, приоткрыла свои тускнеющие голубые глаза и хрипло, едва слышно выдавила: — Что… Что ты так смотришь, Изи? Девочка растерялась. Она перебирала пальцами край футболки, не зная, как выразить всю ту лавину благодарности и страха, что сковала её изнутри. Опустив взгляд на кружку с чаем, Изабель тихо, искренне произнесла первое, что пришло ей в голову: — Дженна… она хорошая. Правда. Она так заботилась обо мне в больнице. Услышав это из уст сестры, Эмма тяжело, превозмогая адскую пульсацию в плече, повернула голову в сторону темного коридора. Там как раз показался силуэт Дженны, которая быстрыми шагами шла обратно, бережно прижимая к себе пластиковый пакет доктора Эрмана. На бледных губах шатенки появилась едва заметная, слабая уличная ухмылка Майер. — Согласна, Изи… — хрипло, с сухой иронией пробормотала Эмма, переводя взгляд на подошедшую отличницу. — Хорошая. Вот только у нашей Отличницы в самые ответственные моменты частенько напрочь отказывает мыслительный процесс. Забывает, как кассу сводить. Дженна, стремительно зайдя на кухню, проигнорировала этот выпад, хотя её темные глаза Китаны на секунду сузились. Внутренний Счётчик сейчас работал в режиме экстренной медицинской помощи, просчитывая миллиграммы и кубики. С глухим шуршанием она выудила из пакета на деревянный стол стеклянные ампулы, спиртовые салфетки и прозрачную упаковку со шприцами. Её пальцы действовали на удивление четко, когда она точным щелчком отломила головки двух ампул с сильным анальгетиком и с сухим треском вскрыла стерильный пластик. Эмма, продолжая подпирать спиной стену и лениво жевать украденный бутерброд, снова с привычным уличным сарказмом спросила: — Слушай, Счётчик… А ты вообще умеешь уколы ставить? Или решила на мне попрактиковаться перед тем, как Пилот нас на ремни порежет? Дженна даже не повернула головы. С предельно серьезным, каменным лицом она аккуратно ввела иглу в ампулу, медленно потянув поршень на себя и впитывая прозрачную жидкость в прозрачный цилиндр шприца. Вытащив иглу, она перевернула его вверх, коротким, профессиональным щелчком пальца выбила несколько мелких пузырьков воздуха наружу и со сталью в голосе отчеканила: — Нет, Майер. Не умею. Вот прямо сейчас на тебе и научусь. Меньше трепаться будешь. Заполнив шприц до нужной отметки, Дженна резко повернулась к Изабель. Она протянула ей медицинский инструмент, коротко попросив: — На, подержи секунду. Только аккуратно, за колпачок. Изабель послушно, затаив дыхание, перехватила шприц своими тонкими пальцами. Дженна тем временем быстро достала из пакета кусок стерильной ваты, обильно смочила её медицинским спиртом, от которого по кухне мгновенно разнесся резкий, резкий больничный запах, и забрала шприц обратно у девочки. Встав вплотную напротив Эммы, она приподняла иглу. Шатенка, окинув взглядом Дженну с этим грозным набором начинающей медсестры, не выдержала и глухо, раскатисто рассмеялась сквозь боль, ухмыляясь своей фирменной хищной улыбкой: — Ну ни хрена себе… Джен, это у нас уже какие-то ролевые игры из криминальных фильмов начинаются, тебе не кажется? От этой внезапной, абсурдной уличной шутки Изабель тоже не сдержалась и негромко, заливисто засмеялась, прикрыв рот ладонью. Весь тот удушающий, парализующий страх перед кровью и автоматами в вип-зоне на мгновение разбился о их общий кухонный смех. Дженна, чувствуя, как предательский румянец снова готов прилить к её щекам, сурово нахмурилась и прикрикнула на них обеих: — Да вы что, вообще с ума сошли обе?! Семья юмористов, блять. Иди давай в гостиную, Эмма. Ложись на диван, какого хрена ты вообще встала?! Эмма, продолжая тихо хмыкать, послушно двинулась в сторону комнаты, бережно прижимая левую руку к животу. Дженна шла в шаге от неё, контролируя каждое её покачивание. Изабель, принципиально не желая оставаться одна в пустой темноте кухни, тихонько поплелась строго за ними, словно верный хвостик из две тысячи восемнадцатого года. Оказавшись в гостиной, Эмма с глухим, тяжелым вздохом еле-еле опустилась на помятые подушки дивана, ложась на живот и утыкаясь лицом в прохладную подушку. Аккуратным, привычным движением правой руки она слегка приспустила край своих коротких домашних шорт на бедре, обнажая лишь самую верхнюю часть ягодицы для укола — и ничего более лишнего. Её тело под спортивным топом по-прежнему мелко дрожало от жара. — Только давай без фанатизма, Дженн… — глухо, в подушку пробормотала Эмма, и в её голосе снова промелькнула слабая усмешка. — Главное — не промахнись и не вставь мне эту иглу прямо в позвоночник. Я еще пожить хочу. Дженна выразительно, мучительно долго закатила свои темные глаза к потолку, мысленно обещая себе припомнить ей все эти издевательства, когда швы заживут. Она подошла ближе, опустилась на край дивана и быстрым, уверенным движением тщательно протерела спиртовой ваткой кожу. Мозг Счётчика отключил лишние эмоции. Перехватив шприц поудобнее, Дженна сделала короткий, точный вдох, плавно вставила иглу под прямым углом и размеренно ввела холодное лекарство внутрь. Эмма лишь шумно, судорожно втянула воздух сквозь зубы, но даже не шелохнулась. Дженна быстрым движением вытащила шприц, прижала к месту укола спиртовую ватку и надежно зафиксировала её, заправив под плотную резинку домашних шорт. С облегчением выдохнув, отличница поднялась и положила пустой пластиковый шприц на прикроватную тумбочку, прямо рядом с блокнотом Кросса. Она молча смотрела сверху вниз на Эмму. Шатенка уже полностью расслабилась на подушках, её дыхание постепенно становилось более глубоким и ровным — сильное лекарство Эрмана наконец-то начало действовать, блокируя рецепторы и позволяя её измотанному телу почувствовать хоть что-то, кроме этой жгучей, выжигающей плечо боли. Эмма, чувствуя, как мощный анальгетик Эрмана наконец-то пробивает болевой блок и растекается по венам спасительным, одурманивающим теплом, тяжело, со стоном перевернулась на спину. Её веки мгновенно отяжелели, а затуманенный взгляд голубых глаз стал слегка расфокусированным. — Хорошую вещь дал Эрман… — хрипло, растягивая слова, пробормотала она, слабо откидывая голову на подушку. — Уже начинает конкретно крыть. Будто я половину лаборатории Ксавьера за раз бахнула. Лёжа на спине и глубже увязая в подушках, Эмма лениво перевела взгляд на Дженну и Изабель. Обе девчонки застыли у дивана и буквально не спускали с неё глаз, ловя каждое рваное дыхание. Шатенка забавно насупилась и сонно пробормотала: — Вы чего так уставились? Такое ощущение, что если вы перестанете на меня смотреть, я прямо здесь в воздухе растворюсь. Изабель, в которой после горячего ужина и душа окончательно проснулся фирменный уличный сарказм и ментальная прыть старшей сестры, мгновенно подхватила эту ленивую волну. Она ехидно прищурилась, окинула взглядом мокрые от пота шатенистые волосы Эммы, прилипшие ко лбу, её бледный нос и выдала с абсолютной невозмутимостью: — Мы так смотрим, потому что ты сейчас, Эм, похожа на мокрую придорожную выдру. Один в один. Эмма от такой наглости даже как будто протрезвела на секунду. Она с трудом повернула голову к сестре, которая уже буквально укатывалась со смеху от собственной шутки, держась за живот, и непонимающе, с искренним шоком воззрилась на неё: — Какая, блять, нахрен выдра, Изи?.. Ты вообще страх потеряла на улицах Техаса? Но было уже поздно. От этой абсурдной, чисто уличной и точной подростковой шутки Дженна тоже не выдержала. Её ледяная выдержка Китаны окончательно лопнула, и отличница залилась громким, звонким и заразительным смехом, утыкаясь лицом в ладони. Эмма растерянно и совершенно непонимающе переводила взгляд с хохочущей Дженны на бьющуюся в экстазе Изабель. Комната, еще пятнадцать минут назад пахнущая кровью и порохом вип-зоны, теперь буквально ходила ходуном от их общего, безумного девичьего хохота. — Да вы че, укуренные обе, что ли?.. — ошеломленно пробормотала Эмма, прижимая левую руку к здоровому боку. — Вы когда в прихожей были, вы из пакета Эрмана ничего лишнего не сожрали? От этих слов раненой, заторможенной Эммы, которая сидела с лицом оскорбленного криминального авторитета, девчонки начали смеяться еще громче, до слез и колик в животе. Изабель уже почти валилась на ковер, а Дженна, раскрасневшаяся и пушистая от растрепанных волос, едва могла дышать. Эмма, находившаяся в глубоком ступоре от этого дурдома, продолжала растерянно допытываться у воздуха: — Нет, серьезно, какая выдра? Что вы приняли для такого эффекта? Дженн, ты же отличница, скажи мне формулу! Этот звонкий, сумасшедший смех полностью заполнял небольшую гостиную на четвертом этаже, поднимался к потолку и улетал в открытое окно, в прохладную техасскую ночь. Это был очищающий, спасительный смех. Он уступал место тому страшному, сковывающему горло страху, который они все пережили в «Полёте» под прицелом MP5. Через этот хохот девчонки выплескивали всю ту адскую боль, панику и ужас, которые накопились в них за эти сутки. Они отвоевывали свое право быть обычной, легальной семьей. И пусть над диваном Эммы по-прежнему тикал смертоносный двухнедельный таймер Пилота, прямо сейчас, в багровых неоновых сумерках однушки, они были абсолютно счастливы и защищены любовью друг друга. Еле как начиная успокаиваться, Изабель сквозь слезы смеха открыла глаза и снова посмотрела на Эмму. Вид старшей сестры — растерянной, заторможенной под сильным обезболивающим доктора Эрмана и абсолютно ничего не понимающей, заставил пятнадцатилетнюю малявку зайтись в новом, еще более мощном приступе хохота. Она буквально задыхалась, утыкаясь лицом в колени. Эмма, услышав этот новый, оглушительный взрыв веселья, мученически вздохнула и сонно, с искренним возмущением протянула в подушку: — Да что, блять, смешного в мокрой придорожной выдре?! И как вообще я на неё похожа?! Вы скажите, это что нужно принять-то, чтобы такое увидеть?! У Ксавьера новая дурь появилась, а я не в курсе? Но никто ей так и не ответил. Дженна до боли в ребрах смеялась просто от этого безумного, заразительного хохота Изабель, а сама Изабель продолжала исступленно ржать от одного вида Эммы. От этого неповторимого, сонного и взъерошенного вида «мокрой придорожной выдры», который уличная оторва Майер сейчас невольно явила миру. — О господи, что вообще здесь происходит… Дурдом на выезде, — тихо, со слабой улыбкой пробормотала Эмма. Она аккуратно, стараясь не тревожить ноющими швами левое плечо, улеглась поудобнее на подушки. Слыша, как девчонки наконец начинают затихать, судорожно ловя ртом воздух, Эмма лениво приоткрыла один глаз и глухо скомандовала: — Всё, хорош ржать, ложитесь уже. Места на троих на этом диване точно хватит. Выключайте свет. Уже окончательно успокаиваясь и вытирая слезы с раскрасневшихся щек, девчонки послушно устроились рядом. Эмма осталась лежать у самой стены, бережно прижимая раненую руку к груди. Изабель, не желая ни на секунду терять так долго искавшую сестру, легла строго посередине, мгновенно уткнувшись носом в её здоровое правое плечо. Дженна устроилась с самого края. Плавно потянувшись к полу, отличница расправила большой пушистый плед и аккуратно накрыла их всех троих до самого подбородка. Но не успели они замереть, как Эмма через минуту недовольно, плаксиво заныла из темноты: — Да не нужно меня укрывать! Уберите эту тряпку! Тут жарко, как в аду, у меня лихорадка начинается! Разве по мне не видно? Я же, блять, мокрая выдра! Дженна, мучительно долго и выразительно закатив свои темные глаза к темному потолку, тихо фыркнула. — Невыносимая, — шепотом проворчала она. Одным точным движением она сдернула плед с плеч Эммы, укутав в него только себя и тихонько сопящую Изабель. Ложась поудобнее и подкладывая ладонь под щеку, Дженна вглядывалась в этот сонный, мирный профиль младшей Майерс и наливающиеся багровым неоном тени на потолке. В её голове, уставшей от сумасшедшего математического счета этих двух недель, вдруг разлилась удивительная, звенящая ясность Китаны. Дженна думала о том, что эти девчонки Майерс — совершенно сумасшедшие, ненормальные уличные создания. Но даже в самой ужасной, грязной и смертельно мрачной криминальной ситуации, под дулами автоматов или с пулей в плече, они всё равно найдут повод смеяться громче всех. Будут до колик хохотать со своих тупых, нелепых уличных шуток, мгновенно заражая этим искренним, очищающим смехом всех вокруг и заставляя лед в груди таять. И Дженна с пугающей, кристальной отчетливостью поняла: она любит эту их сумасшедшую породу. Любит Эмму до потери пульса и пойдет за ней сквозь любой огонь. Они засыпали втроем, намертво переплетясь пальцами под теплым одеялом. Глубокая техасская ночь за окнами четвертого этажа окончательно вступила в свои права. Тишина в крошечной однушке теперь была наполнена не удушающим страхом, не грязными тайнами «Полёта» и не запахом крови — она была до краев затоплена монотонным, мирным дыханием спасенного ребенка, спасительным жаром сильного анальгетика Эммы и тем самым хрупким, легальным счастьем, которое они наконец-то смогли себе позволить. Но на кухонной тумбе в темноте продолжали светиться стрелки часов, напоминая, что четырнадцать дней ультиматума Пилота по сжиганию дома Томаса Кросса уже начали свой беспощадный, смертоносный отсчет. Ранним утром, когда первые палящие лучи техасского солнца начали беспощадно пробиваться сквозь жалюзи, однушка на четвертом этаже превратилась в настоящую духовку. С наступлением утра и повышением температуры на улице зной внутри квартиры усилился до предела. Эмма резко распахнула глаза, вырванная из забытья новой, оглушительной волной пульсирующей боли в плече. Лекарство доктора Эрмана полностью прекратило свое действие, и разорванные мышцы снова горели, словно в них залили раскаленный свинец. Из-за подступающей лихорадки и удушливой комнатной жары Эмма была полностью мокрой, а шатенистые пряди взмокли от пота. Тяжело, со свистом простонав сквозь сжатые зубы, она аккуратно толкнула здоровой правой рукой лежащую посередине младшую сестру. Изабель от этого прикосновения сработала на чистых, выученных годами уличных инстинктах — она резко, судорожно вскочила на диване, тяжело дыша и дико озираясь по сторонам, готовая в ту же секунду куда-то бежать. Видя такую паническую реакцию, Эмма болезненно зажмурилась и проговорила тихо, сипло: — Тише, Изи… Спокойно, это я. Жива. Слушай, мелкая… разбуди нашу медсестру. Мне опять нужен обезбол, швы дико воют. И принеси воды из кухни, я от жажды просто умираю. Услышав хриплый голос сестры и увидев её окровавленное плечо, Изабель восприняла всю ситуацию слишком буквально и чересчур серьезно. В её подростковом понимании «действовать быстро» означало действовать радикально. Поэтому разбудить Дженну по-человечески, как сделала бы любая нормальная домашняя девочка, у неё не получилось. Изабель, сидя на кровати, уперлась обеими руками в бок мирно спящей с краю Дженны и одним мощным, бесцеремонным уличным толчком буквально спихнула её с дивана. Дженна, находившаяся в глубоком, безмятежном сне после изнурительных недель калькуляции, почувствовала, что теряет опору и летит куда-то вниз. Её аналитический мозг моментально вылетел из сна на бешеной скорости адреналина. Еще в полете, судорожно пытаясь ухватиться за воздух, она успела громко, в панике выкрикнуть: — Какого хуя?! В следующую же секунду раздался резкий, глухой и чертовски плотный удар её тела о деревянный пол, за которым следом последовало тяжелое, болезненное: — Бляха-муха… Сука. Эмма, к тому моменту уже с трудом принявшая сидячее положение на краю дивана и зажимавшая плечо, удивленно и округленно смотрела на эту картину. Но больше всего её поразило то, что Изабель после своей наглой проделки даже не затормозила. Словно так и надо, мелкая быстро встала, пулей метнулась на кухню, налила полный стакан прохладной воды и уже через секунду преданно протягивала его Эмме, пока несчастная Дженна всё еще валялась на полу, потирая ушибленный бок и приходя в себя от такого спартанского побуждения. Эмма, перехватив стакан правой рукой, жадно, в несколько глотков осушила его до самого дна, чувствуя, как спасительная прохлада разливается внутри. Вернув пустую кружку Изи, она лениво перевела взгляд на поднимающуюся с пола пушистую, дико нахмуренную Дженну и хрипло пошутила: — Да-а, мелкая… Видимо, нашей медсестре теперь самой нужна медсестра. Ювелирный подъем. Изабель от этой фразы снова раскатисто, звонко засмеялась на всю гостиную, прикрывая рот ладонью. Дженна, наконец полностью встав на ноги и сердито поправляя свою измятую белую футболку, от которой до сих пор пахло табаком Эммы, леденящим взглядом Китаны полоснула по этой веселящейся парочке: — Вы что, вообще охренели обе?! — её голос вибрировал от праведного возмущения отличницы, которую лишили сна. — Это что сейчас за херня была?! Изи, ты страх потеряла?! Изабель моментально состроила самое невинное, святое лицо в мире и в свое оправдание быстро указала пальцем на старшую сестру: — А что я? Эмма сама просила разбудить тебя! Сказала, что умирает! Эмма, мгновенно поняв, что её хитрая пятнадцатилетняя копия пытается технично и нагло спихнуть всю вину на неё, оскорблено приподняла бровь: — Эй, стоп! Вот именно, Мартышка, я просила её разбудить, а не кидать Дженну на пол как мешок с грязной техасской картошкой! Попросила на свою голову… Дженна выразительно, мучительно долго закатила свои темные глаза к потолку, глядя на эту смеющуюся Изабель и сидящую без рубашки мокрую выдру, у которой на плече уродливо багровел бинт. Вся её утренняя злость моментально растаяла, уступая место щемящей, глубокой нежности к этой ненормальной семье. — Ладно, клоуны, — Дженна вздохнула, убирая растрепанные темные локоны с лица. — Что вы вообще от меня хотели? — Мне нужен обезбол в таблетках, укол я сейчас не выдержу, — уже серьезнее, глухо произнесла Эмма, и её лицо снова заострилось от боли. — И надо сменить эту гребанную повязку, она вся промокла и липнет к швам. Под непрекращающийся тихий смех Изабель Дженна развернулась и быстрыми шагами направилась на кухню. Избавившись от пригородной робости, она уверенно выудила из пакета доктора Эрмана новые стерильные бинты, спирт, плотный рулон ваты, ножницы и блистер с сильными таблетками. Налив в чистый стакан свежей воды, она со всем этим медицинским набором вернулась в гостиную. Эмма уже сидела ровно на самом краю дивана. Справа от неё, подогнув под себя ноги, устроилась Изабель. И в эту самую секунду Дженна на пороге буквально застыла, а её глаза округлились от шока. Эмма сидела с зажженной сигаретой в зубах, медленно выпускала серый дым и с абсолютной, ленивой невозмутимостью подкуривала от своей зажигалки вторую сигарету… своей пятнадцатилетней сестре... Изи ловко перехватила её своими тонкими пальцами и сделала глубокую, профессиональную затяжку. Дженна набрала в легкие воздуха, собираясь прочитать лекцию о вреде курения в пятнадцать лет, но вовремя прикусила язык. Маска Китаны подсказала ей: это семья Майерс. У них свои законы выживания, и Эмма сама имеет полное, суверенное право решать, что можно её сестре на этих грязных улицах, а что нет. Дженна лишь тихо вздохнула, принимая правила игры. Сев на диван слева от Эммы, Дженна твёрдым движением протянула ей две белые таблетки анальгетика и стакан с водой. Эмма ловко достала сигарету из рта, закинула лекарство вглубь горла, в два глотка осушила стакан и снова вставила дымящийся табак между губами, жадно затягиваясь. — Давай, Китана, режь, — глухо бросила она. Дженна аккуратно взяла медицинские ножницы и начала осторожно, слой за слоем разрезать старые, пропитанные подсохшей кровью бинты на её левом плече. Ткань местами намертво присохла к коже, и стоило Дженне потянуть за марлю, как Эмма сильно, судорожно зашипела сквозь зубы, до боли кусая губы и зажмуриваясь от обжигающей вспышки боли. Чтобы хоть как-то отвлечься от этой пытки антисептиком и разрядить обстановку, Эмма повернула голову к внимательно наблюдающей за процессом Изабель. На её бледном лице снова прорезалась уличная, дерзкая ухмылка: — Фух… Ну и зрелище, да, Мартышка? — Эмма хрипло, со смехом заговорила, пока Дженна обильно смачивала вату спиртом и аккуратно прижимала её к черным хирургическим нитям на плоти. — Знаешь, мелкая, это карма. Пару лет назад мы точно так же сидели в этой самой гостиной с Ксавьером. Только тогда на этом операционном столе валялся этот бледный придурок Перси, а я лично, своими руками меняла ему повязку на бедре. Изабель удивленно приподняла бровь, выпуская струю дыма: — Серьезно? И откуда у Перси была рана? Его подстрелили на сделке? Эмма громко, раскатисто рассмеялась, несмотря на то, что от этого смеха швы на плече больно натянулись: — Ага, подстрелили, как же! — Эмма затряслась от хохота, кривясь и шипя, когда Дженна туго накладывала свежий слой марли. — Этот гений уличной химии получил ранение исключительно от собственной, запредельной тупости! Он решил модернизировать свою нарколабораторию, заперся там и попытался самостоятельно, без инструкции вскрыть заклинивший клапан на балоне с давлением. Итог — железная гайка со скоростью пули вылетела из пазов и насквозь прошила ему мясо на ноге! Он приполз сюда посреди ночи, бледный как поганка, выл как побитый пес и умолял меня зашить его. Я его тогда без всякого спирта бинтовала, чисто наживую, а он орал на весь четвертый этаж, что бросает химию и уходит в монастырь! Слушая эту безумную, комичную уличную историю про грозного хакера Перси, Изабель не выдержала. Она прыснула со смеху, заходясь в звонком, искреннем подростковом хохоте и едва не роняя пепел на плед. Дженна, завязывая идеальный, тугой медицинский узел на плече Эммы, тоже не смогла сдержать улыбку — картина воющего Перси, зашиваемого уличным дилером Майер, была слишком абсурдной. Дженна аккуратно завязала финальный медицинский узел на чистом белоснежном бинте, критически осматривая проделанную работу. Эмма, бережно пошевелив здоровым правым плечом и чувствуя, как свежая марля больше не липнет к воспаленной коже, лениво затянулась сигаретой и окинула отличницу оценивающим взглядом. На её бледные, искусанные губы вернулась привычная, хищная и теплая ухмылка уличной Майер. — Ну ни хрена себе, Китана… — протянула она в своей излюбленной саркастической манере, выпуская тонкую струю дыма в потолок. — Для девчонки, которая еще вчера падала в обморок от вида крови, ты охренеть неплохо справляешься. Почти не оторвала мне мясо. Думаю, если Пилот нас уволит, мы сможем открыть нелегальный военно-полевой госпиталь прямо на этом диване. Дженна лишь устало вздохнула, убирая ножницы в пакет, но внутри её сердца разлилось густое, щемящее тепло, она видела, что глаза Эммы больше не застланы той мучительной пеленой боли. Шатенка медленно перевела взгляд на Изабель, которая сидела рядом, увлеченно пуская дым из своей сигареты, а затем снова повернулась к Дженне. Её взгляд стал умоляющим, почти по-детски просящим. — Слушай, Счётчик… — тихо, с мягкой хрипотцой произнесла Эмма. — Сделай еще одно чудо. Приготовь нам блины. А? Дженна от такого внезапного гастрономического каприза удивленно приподняла безупречно очерченную темную бровь. Она застыла с рулоном ваты в руках и недоуменно спросила: — Блины? Серьезно, Эм? С какого перепугу на завтрак именно блины? У дыра в плече, а ты думаешь о выпечке? — Потому что мы с Мартышкой… мы их уже целую вечность не ели, — голос Эммы внезапно потерял всю свою уличную жесткость, став тихим и уязвимым. — С самого две тысячи восемнадцатого года. Мама всегда пекла их по воскресеньям на ферме. Изабель, сидевшая справа, мгновенно перестала улыбаться. Она многозначно, усиленно захлопала ресницами и принялась активно поддакивать словам старшей сестры, преданно заглядывая Дженне в глаза. Эмма, пользуясь моментом, легонько подтолкнула отличницу здоровым локтем в бок: — Ну давай, Отличница, сделай доброе дело для двух голодных сирот из Техаса. Дженна, плавно поднимаясь с дивана и собирая медицинский мусор, притворно насупилась, хотя внутри неё всё буквально переворачивалось от нежности к этим двум ненормальным Майерс. — Готовить блины в криминальном притоне в одиннадцать утра… Прекрасно, — пробормотала она, направляясь на кухню. — И вообще, Майерс, я за всё это время ради тебя уже столько добрых дел сделала, что мне путевка в рай без очереди положена. Не успела она дойти до холодильника, как мокрая выдра в одном спортивном топе и её верная мартышка в оверсайз-футболке дружным тандемом поплелись строго за ней. Девчонки синхронно зашли на кухню, вальяжно расселись на деревянных стульях и застыли, устремив на Дженну четыре голодных, гипнотизирующих глаза. Дженна, распахивая дверцу холодильника и доставая холодную бутылку молока, спиной почувствовала этот маниакальный контроль. Медленно обернувшись, она сердито прикрикнула: — Да хватит на меня так пялиться! Вы меня с ума сведете. Уйдите с линии огня. Она резко развернулась обратно к кухонным шкафам, с грохотом доставая муку, яйца и сахар, приступая к замешиванию теста. Эмма сидела, оперевшись локтями о стол и упрямо пытаясь отвлечься от тупой, ноющей боли в плече, которая постепенно утихала под действием таблеток. Она лениво скользнула взглядом по Изабель, которая сидела с самым серьезным видом, сосредоточенно подперев кулаком щеку, и вдруг… Эмма резко, оглушительно зашлась в новом приступе раскатистого хохота. Дженна, стоявшая спиной к ним и как раз разбивавшая яйца в глубокую миску, даже не поворачиваясь, обреченно и сокрушительно пробормотала под нос: — Господи… Ну что на этот раз? Вы можете просидеть спокойно хотя бы пять минут без своего дурдома? — Китана, ты просто обязана это услышать, — сквозь нарастающий смех, едва дыша, выдавила Эмма, вытирая пальцем выступившую слезу. — Хочешь знать, почему я уже почти десять лет упрямо люблю называть Изу исключительно Мартышкой? Дженна с тяжелым вздохом медленно повернулась от плиты, держа в руке испачканный венчик, и посмотрела на Изабель. Пятнадцатилетняя девочка при упоминании этой истории тут же мученически закатила свои голубые глаза к потолку и недовольно заныла: — О-о-о, нет… Эмма, блять, только не это старье. Хватит позорить меня перед Дженной! — Мне уже заранее страшно, — честно призналась Дженна, ухмыляясь и упираясь бедром в кухонную стойку. — Ну давай, Майерс, выкладывай, что эта мелкая опять натворила. Эмма снова затряслась от хохота, её лицо раскраснелось, и она начала эмоционально, сквозь безумный смех рассказывать, постоянно прерываясь на то, чтобы отчаянно просмеяться и схватиться за здоровый бок: — Короче… Две тысячи семнадцатый год. Этой мелкой дуре было всего около шести лет. Она где-то по старому телеку на ферме насмотрелась мультика про Тарзана. Поверила в себя просто на сто процентов, блять! Решила, что она реальный хозяин джунглей, и пошла штурмовать наши старые вековые дубы за загоном. Залезть-то она туда залезла, уцепилась своими крошечными ручонками за нижние ветки и в карабкалась на самый верх, метра на три от земли! Я стою внизу, ору ей на всю прерию: «Изи, слезай, сумасшедшая, ты разобьешься!» А она сверху смотрит на меня своей этой наглой ухмылкой и кричит: «Смотри, Эмм, я прыгаю на соседнее дерево!» Эмма сделала паузу, жадно хватая ртом воздух от смеха, а Изабель уже закрыла лицо ладонями от стыда. — И что в итоге? — с улыбкой поторопила её Дженна, чувствуя, как её собственный Счетчик Китаны полностью капитулирует перед этим семейным безумием. — В итоге эта недоделанная мартышка прыгает! — со слезами на глазах заорала Эмма, стуча правой ладонью по столу. — Но прыгает так коряво, что вообще не долетает до ствола! Она в полете пытается зацепиться за какую-то трухлявую ветку выше, ветка с оглушительным треском ломается, и Изи со свистом, с диким криком: «А-а-а-а!», кубарем летит с этого дуба прямо спиной вниз! Мягко приземляется жопой в огромную, грязную кучу коровьего навоза, которую отец еще утром не успел убрать! Сидит там, вся в этой жиже, кепка набекрень, в волосах солома, и обиженно так на меня смотрит! Джен, я ржала так, что у меня легкие чуть не лопнули! Я просто легла рядом на траву и смеялась на всю улицу минут пятнадцать, пока мама из дома не прибежала! Вот с того самого момента она для меня пожизненно Мартышка! Без вариантов! Изабель, уныло подпирая голову рукой и обиженно надув губы, лениво протянула сквозь зубы: — Знаешь что, Эм… Уж лучше всю жизнь быть Мартышкой, чем сидеть сейчас за столом в одном топике и шортах с мокрыми волосами и быть похожей на мокрую придорожную выдру. Так что один-один. Теперь уже пришла очередь Эммы мученически закатывать свои голубые глаза к потолку, бормоча про неблагодарных родственников. Дженна, стоявшая у плиты и непрерывно мешавшая венчиком густое тесто для блинов, от этой потрясающей, живой истории просто зашлась в новой волне безудержного, звонкого смеха. Она хохотала так сильно, заражаясь этим чистым семейным счастьем сестер Майерс, что её руки дрожали, и она чуть было не пролила всё белое тесто прямо на горячую конфорку. Весь криминальный мир Техаса, пули Пилота, Глоки на бедрах и страшный двухнедельный ультиматум поджога полностью исчезли из этой залитой солнцем кухни, уступая место их новой, нелегальной, но такой легальной и свободной любви на четвертом этаже. Ожидая, пока Дженна пожарит блины, Изабель вдруг пришла в себя после недавнего приступа смеха. Её лицо мгновенно посерьезнело, а в больших голубых глазах отразился глубокий, затаенный вопрос, который она не могла задать все эти годы скитаний. Посмотрев на старшую сестру, она тихо спросила: — Эм… а что с нашей фермой-то в итоге? Она… она еще существует? Эмма медленно перевела взгляд с сестры на изящную спину Дженны, которая в этот момент аккуратно переворачивала первый блин на сковороде. Внутри уличной оторвы разлилась глухая, тягучая нежность. — Всё нормально, Мартышка, — негромко, со своей привычной хрипотцой ответила Эмма. — Дом цел. Майк все эти годы присматривает за землей и скотиной, а я просто перечисляю ему деньги с уличных точек «Полёта». Изабель, услышав, что их родное гнездо живо, буквально просияла от ослепительного детского счастья. Она резко подалась вперед, едва не опрокинув кружку с чаем, и взволнованно затараторила: — Правда?! Господи, Эмм! А мы… мы поедем туда в ближайшее время? Ну, как только тебе станет лучше? Давай поедем все вместе — ты, я, возьмем Дженну и Перси! Покажешь им наши кукурузные поля! Дженна, стоявшая у раскаленной плиты, в эту секунду буквально застыла на месте с лопаткой в руке. Сердце отличницы сделало сумасшедший, болезненный кульбит, а дыхание перехватило. Её мозг Счётчика Китаны на секунду отключился. Изабель не просто хотела вернуться домой — она искренне, без тени сомнения собиралась взять её с собой. Туда, в их семейное святилище. В то чистое, легальное прошлое до пожара две тысячи восемнадцатого года, где пахло мамиными петуниями и свежей травой. Дженна почувствовала, как под белой оверсайз-футболкой всё сжимается от невыносимой, щемящей преданности к этим двум девчонкам Майерс. Она была принята в их семью окончательно и бесповоротно. На кухне воцарилась внезапная, давящая тишина. Эмма молчала, и её затуманенный от таблеток взгляд голубых глаз на секунду остекленел. В её голове раскаленным, оглушительным набатом в этот миг прогремел безжалостный приказ Пилота: «В течение двух недель сжечь дотла дом Томаса Кросса вместе с ним внутри». Изабель, Перси и даже её любимая Дженна ничего об этом не знали. Они были уверены, что цена свободы Изи уже выплачена тем школьным рюкзаком с кэшем. Они не знали, что у Эммы осталось ровно тринадцать дней на то, чтобы совершить это страшное, кровавое преступление. Сглотнув тяжелый, стоящий поперек горла ком и силой подавив накатившую судорогу страха, Эмма медленно повернулась к сестре. Она мягко улыбнулась, стараясь, чтобы её голос звучал максимально убедительно: — Поедем, Мартышка. Обязательно поедем, обещаю тебе. Вот только я полностью восстановлюсь, сниму эти гребанные швы у Эрмана — и сразу рванем на юг. Изи удовлетворенно закивала, возвращаясь к чаю, а Эмма снова откинулась на спинку стула, мысленно погружаясь в леденящий, хирургически точный расчет. Её уличный разум дилера Майер лихорадочно, до боли в висках прокручивал варианты грядущего штурма. Как, черт возьми, провернуть этот поджог так, чтобы Дженна и Изабель ничего не узнали? Как скрыть от них ночные выезды на Додже? И главное — как ей сделать это одной, с простреленным левым плечом? Её левая рука сейчас висела мертвым грузом, и малейшее движение отзывалось такой адской, выжигающей вспышкой боли в швах, что она не могла даже поднять стакан. Ей придется действовать одной рукой, таскать канистры с бензином, чиркать зажигалкой и уходить от патрульных, удерживая руль Challenger правой ладонью. Это казалось безумием, самоубийством. Но ради безопасности «Мартышки» и своей «Отличницы» Эмма была готова лично сгореть в этом огне, лишь бы ультиматум Пилота никогда не коснулся их новой, хрупкой вселенной. Дженна со стуком поставила на стол тарелки с горячими, кружевными золотистыми блинами прямо перед Изабель и Эммой. От блинов шёл пар, наполняя крошечную кухню запахом домашнего тепла. Уставшая отличница обессиленно опустилась на стул напротив девчонок, шумно выдохнула и, поправляя растрепанные волосы, со вздохом произнесла: — Всё, Майерс. Это первый и последний раз, когда я готовлю блины в одиннадцать утра. Это слишком энергозатратно. Мой мозг Счётчика после такого кулинарного марафона отказывается выдавать любые тактические решения. Эмма, уже вовсю жуя первый блин и блаженно щурясь от удовольствия, лениво ухмыльнулась своей фирменной хрипловатой ухмылкой дилера. — Мы ещё посмотрим, Китана, — протянула она, отправляя в рот очередной кусок. — Ради такой кассы ты ещё не раз у плиты встанешь. Изабель, уплетая блины с бешеной скоростью, вдруг замерла. В её больших голубых глазах, так похожих на глаза старшей сестры, прорезался серьёзный, совсем не детский интерес. Она отставила кружку с чаем и, внимательно посмотрев на Эмму, нарушила утренний покой: — Слушай, Эмм… Расскажи мне про «Полёт». Кем ты там вообще стала? Ну, за кем приезжают люди в дорогих костюмах на тонированных машинах? Дженна ночью в машине обещала, что ты мне всё расскажешь. Эмма застыла с блином в руке. Её пронзительный взгляд медленно, с тяжелым укором повернулся к Дженне. Отличница в эту секунду выглядела так, будто была готова прибить Изабель прямо здесь, на кухонном стуле, за то, что мелкая её так нагло сдала. Почувствовав на себе леденящий взгляд мокрой выдры, Дженна испуганно встрепенулась, вскинув ладони в защитном жесте: — Эй! Я ничего ей не обещала, Майерс! Она засыпала меня вопросами по дороге из больницы, а я просто ушла от ответа и сказала, что всю правду она узнает лично у тебя! Не надо на меня так смотреть! Эмма тяжело, шумно вздохнула. Она перевела взгляд на Изабель, которая сидела, затаив дыхание, в её оверсайз-футболке. Внутренний маятник шатенки качнулся в сторону абсолютной честности. «А почему бы и нет? — подумала Эмма. — Ей пятнадцать. Она уличный ребенок, который видел дно мегаполиса. Я в её возрасте уже вовсю наркотики на точках продавала, так что от этой истории её психика точно не сломается. Пора ей узнать, кто её сестра». И Эмма принялась рассказывать. Без прикрас, мягко перетекая от одного воспоминания к другому, она вываливала на стол всю свою теневую жизнь. Она рассказала про то, что случилось с ней после отчаянного побега из дома тёти Анны в семнадцать лет. Как спала по подвалам, как голодала и как однажды с Перси их заметила Биби в подворотне и привела в «Полёт». Эмма подробно описывала, как ценой собственного здоровья и шрамов пыталась выгрызть доверие всесильного Пилота, как поднималась по криминальной иерархии, становясь первым, самым жестким дилером клуба. Её голос вибрировал от драматизма, когда она рассказывала, с какими опасными, прожженными убийцами мегаполиса ей приходилось сидеть в одной вип-зоне, и какие колоссальные, сумасшедшие суммы нелегального кэша проходили через её тонкие пальцы каждый божий день. Затем Эмма тепло, с нескрываемой нежностью в голосе решила рассказать, как в её жизни появилась Дженна. — Наша Отличница пришла в «Полёт» купить веса, чтобы просто… ну, немного полетать и сбежать от контроля родителей, — Эмма со смехом посмотрела на покрасневшую Дженну. — В итоге в тот же вечер мы убегали от полицейского патруля через заборы, Китана лазила по кварталам в своих чистых пригородных шмотках. Помню, как мы катались на Додже под фиолетовым неоном Техаса… И тот самый наш первый, легальный ужин дома у её родителей, где я притворялась приличной девочкой. Эмма увлеклась, утопая в воспоминаниях, и выдала даже то, что Дженна тщательно скрывала под маской Китаны: — Она ведь у нас одиннадцать лет профессионально занималась фигурным катанием, Мартышка. Я была у неё в комнате в том лавандовом пригородном замке. Там весь шкаф забит золотыми грамотами, кубками и медалями. Она была идеальной. Изабель слушала весь этот поток откровений с открытым ртом и замиранием сердца. Её старшая сестра была не просто бегунком — она была настоящим, легендарным наркоторговцем, которого до дрожи в коленях боялись все торчки и мелкие банды «Полёта»! А Дженна… Дженна, утонченная фигуристка, домашняя девочка и круглая отличница, бросила свой чистый мир и стала главным, самым гениальным Счётчиком криминальной империи после встречи с Эммой. Любой нормальный, правильный человек из легального мира осудил бы такое, пришел бы в ужас. Но Изабель, выросшая на грязном асфальте и лавочках парков, чувствовала совершенно иное. Она гордилась. Действительно, до глубины души гордилась своей сильной сестрой. И в этот миг Дженна Ортега начала нравиться ей ещё больше — отличница не предала Эмму, она пошла за ней в самый ад вип-зоны. Дженна сидела, опустив взгляд в свою кружку чая, и её щеки горели пунцовым румянцем. Ей было невыносимо стыдно за раскрытые секреты фигурного катания, но внутри неё разливалось непередаваемое, святое чувство легального семейного уюта. Пропасть между ними исчезла окончательно. Дослушав до конца историю про то, как домашняя пригородная девочка превратилась в хладнокровного напарника её сестры, Изабель медленно перевела на Дженну свой округлившийся, абсолютно восхищённый взгляд. Пятнадцатилетняя Мартышка буквально сияла. — Пожалуйста, Джен… — умоляюще протянула Изи, подавшись вперед всем телом. — Покажи, как ты катаешься! Я никогда вживую не видела фигуристок. Только по старому телику сто лет назад. Ну покажи, а? Дженна от такой неожиданной, чистой детской просьбы удивленно подняла взгляд на девочку, растерянно моргая темными глазами Китаны. Весь её математический покой снова улетучился. — Что… Что тебе показать, Изи? — растерянно переспросила она, комкая в руках тканевую салфетку. — Прямо здесь, на кухонном линолеуме тройной тулуп крутить, что ли? — Да нет, на катке! Пожалуйста! — Изабель сложила ладони в умоляющем жесте, унаследовав от Эммы способность выбивать из людей всё, что ей нужно. Эмма со смешком отпила глоток чая, лениво наблюдая за тем, как её грозный Счётчик, перед которым трепетали уличные бегунки, сейчас растерянно хлопает ресницами и откровенно не знает, куда деться от напора подростка. Видя глухой ступор Дженны, Изабель повернула голову к старшей сестре с немым, красноречивым вопросом на лице. Эмма, поймав этот взгляд, ухмыльнулась своей хищной улыбкой Майер и, повернувшись к отличнице, мягко добавила: — Ну давай, обрадуй ребенка, Джен. Она пять лет нормальной жизни не видела. Сделай исключение для Мартышки. Видя два этих абсолютно одинаковых, пронзительных голубых взгляда, направленных на неё, Дженна поняла, что окончательно и бесповоротно проиграла эту тактическую битву на кухне. Она тепло, уставшим взглядом улыбнулась и согласно кивнула: — Ладно… Ладно, уговорили. Я покажу. Изабель от радости буквально подпрыгнула на стуле, мгновенно встала, обошла стол и сзади крепко, с чисто детским восторгом обняла Дженну за плечи, утыкаясь подбородком в её макушку. — Ура! Когда мы готовы?! Когда поедем?! — затараторила мелкая. Дженна, чувствуя это непривычно высокое, худое тело Изи на своих плечах и глядя в её сияющие глаза, вздохнула, возвращаясь к трезвому расчету Счётчика Китаны: — Рано радуешься, великанша. Смотри, в чём проблема: чтобы кататься, мне нужны мои профессиональные коньки. А они остались в моем доме, в пригородном лавандовом замке. Родители уверены, что я сейчас на какой-то ферме в другом конце штата. Так-то я готова в любой момент, но без коньков на лед не выйду. И нам нужно забрать их так, чтобы они ни о чём не догадались. Иначе меня запрут под домашний арест до конца моих дней. Изабель, медленно севшая обратно на свой стул, нахмурилась, моментально перестраивая свой уличный мозг на планирование скрытой операции. — Ладно. А когда твои родители обычно на работе? — деловито спросила пятнадцатилетняя бродяжка. — Они сейчас оба в официальном отпуске, — сокрушенно покачала головой Дженна, подпирая щеку рукой. — Целыми днями сидят дома, смотрят телик или копаются в саду. Туда не прорваться. — Окей, — Изабель ничуть не смутилась. Её голубые глаза хищно сузились, совсем как у Эммы перед налетом. — А когда они ложатся спать? — Ну… Рано. Около десяти-одиннадцати вечера в доме уже идеальная тишина, — непонимающе ответила отличница. Изабель на несколько секунд глубоко задумалась, мерно постукивая пальцами по столу, а после выдала с абсолютной, леденящей уличной невозмутимостью: — Ну так в чём проблема? План идеальный. Когда они заснут, мы просто тайно проникнем в твой дом, бесшумно заберем коньки из твоей комнаты и всё. Делов-то на пять минут. Дженна удивленно, почти с ужасом округлила глаза, уставившись на этот малолетний криминальный талант: — Ты с ума сошла, Изи?! Ночью я, конечно, сбегала из дома через окно своей спальни на первом этаже, когда Эмма меня забирала… Но пробираться внутрь через парадную дверь — это самоубийство! Замок открывается охренеть шумно, старые петли скрипят, и если ночью в прихожей щелкнет металл, мои родители проснутся в ту же секунду. У мамы чуткий сон. Изабель скептически, с легким превосходством посмотрела на отличницу, выпуская изо рта тонкую струю сигаретного дыма: — Дженна, ради всего святого, не смеши мои кеды. Я за эти три года на улицах Техаса пробиралась в такие закрытые склады и круглосуточные маркеты, где сигнализация стояла на каждом углу. И воровала оттуда еду максимально, хирургически тихо. Твой пригородный замок для меня — просто детская задачка. Я вскрою этот замок без единого звука. Так что это вообще не проблема. Эмма, сидевшая напротив, тихо, раскатисто рассмеялась, глядя на Дженну, которая в полном, безоговорочном поражении молча уставилась на чаинки в своей кружке. Раненый дилер Майер победоносно ухмыльнулась, легонько подмигнув напарнице: — Ну что, Китана… Кажется, все твои разумные оправдания официально закончились, да? Против лома нет приема, особенно если этот лом — моя мелкая Мартышка. Придется тебе брать еë на дело. Дженна лишь обреченно закрыла лицо ладонями, чувствуя, как её пунцовые щеки снова горят от смеси стыда и безумного, накатывающего счастья. Но за этим веселым утренним спором в воздухе кухни невидимой, леденящей тенью висел грядущий поджог. Эмма, продолжая тихо хмыкать и смотреть на девчонок, мысленно зафиксировала дату: коньки они заберут сегодня ночью. Это идеальный повод. Пока Дженна и Изи будут увлечены этой вылазкой в пригород, у неё появится легальное окно, чтобы подготовить канистры, проверить территорию коттеджа Томаса Кросса и начать свой собственный, одиночный и самый кровавый обратный отсчет, который отмерил ей безжалостный Пилот. _______________________________________________ Вплоть до десяти часов вечера троица сидела в гостиной однушки на четвертом этаже, устроившись на помятом кожаном диване. На небольшом экране старого телевизора мерно сменялись кадры какого-то детективного сериала, но его сюжет едва ли трогал девчонок. Каждая из них была погружена в собственные мысли, запертая в хрупком ощущении долгожданного домашнего покоя. Досмотрев очередную серию, Изабель лениво потянулась, расправляя плечи в оверсайз-футболке сестры, и бросила быстрый взгляд на настенные часы. Стрелки замерли на отметке 22:03. Пятнадцатилетняя Мартышка мгновенно подобралась, уличный расслабленный вид испарился, и она повернулась к Дженне, многозначительно, с хитрым прищуром глядя на ту своими огромными голубыми глазами. Увидев время, Дженна поняла всё без лишних слов. Внутренний Счётчик Китаны тут же включился в работу, просчитывая риски предстоящего ночного налёта на её собственное семейное гнездо. Посмотрев в упор на застывшую девчонку, Дженна тихо, с надеждой спросила: — Ты… всё-таки не передумала, Изи? Это ведь не круглосуточный маркет обносить. Изабель лишь упрямо, отрицательно помотала головой, давая понять, что уличные профи назад не сдают. Дженна тяжело вздохнула, смиряясь с неизбежным, и, подвинувшись ближе, принялась вполголоса набрасывать тактическую схему своего пригородного лавандового замка: — Ладно, взломщица, слушай сюда. В доме есть два входа — парадный и задний. Оба открываются охренеть шумно, и двери скрипят так, что мертвых поднимут. Когда я две недели назад тайно вылезала ночью к Эмме, я использовала окно на первом этаже, прямо возле заднего входа. Оно всегда приоткрыто лишь на крошечную щель для вентиляции. Снаружи его открыть вручную практически невозможно, там плотные защелки. Парадная дверь всегда заперта на оба замка, на два полных оборота. Металл там тяжелый, открывается с таким оглушительным скрежетом, что слышно на весь квартал. Задняя дверь закрыта на один замок, тоже на два оборота. Она открывается чуть тише, но петли старые, скрипят со страшной силой. Дженна сделала короткую паузу, внимательно отслеживая реакцию Изабель, и продолжила еще тише, переходя на заговорщический шепот: — Комната родителей находится на втором этаже, прямо рядом с лестницей. Любой шорох на ступенях — и они проснутся. Моя комната, тоже на втором, но в самом конце длинного коридора. Внутри стоит большой белый шкаф. Открываешь его, тянешься на самую верхнюю полку. Там лежит плотная картонная коробка, а в ней, мои профессиональные коньки. Вот и всё. Рассказав это, Дженна в глубине души искренне надеялась, что, услышав про всю эту колоссальную тяжесть проникновения в жилой охраняемый дом, Изабель отступит и признает поражение. Но Мартышка даже бровью не повела. Вместо страха в её глазах загорелся чистый уличный азарт. Логика бродяжки сработала моментально. — Каков шанс, что окно в твою личную комнату на втором этаже сейчас открыто? — деловито спросила Изабель, проигнорировав тираду про двери. Дженна растерянно моргала, сбитая с толку такой постановкой вопроса. — Ну… Вроде бы перед уходом я открыла его на вертикальное проветривание, — неуверенно пробормотала она, пытаясь вспомнить детали своего побега. — И родители точно не заходят в мою комнату, пока меня нет в городе. Они уважают мое пространство. Но это второй этаж, Изи! Туда без лестницы не залезть. Изабель лишь скептически ухмыльнулась, оценивая её пригородную наивность, и коротко кивнула своим мыслям. Она поднялась с дивана и уверенным, хозяйским шагом направилась к старому шкафу Эммы в углу гостиной, принимаясь бесцеремонно копаться на полках, выбирая подходящую одежду для дела, черные вещи для себя и что-нибудь темное для Дженны. Эмма, которая всё это время вальяжно лежала на подушках, лениво прижимая здоровую правую ладонь к забинтованному левому плечу, лишь тихо, раскатисто рассмеялась от этой сцены. Сквозь легкий туман от лекарств она с глубокой гордостью наблюдала за упорством и наглостью своей младшей сестры. Она кристально ясно знала: у Изи всё получится. Эта девчонка три года выживала на безжалостных бетонных улицах Техаса, вскрывая замки ради куска хлеба. Так что теперь Дженне Ортеге придется на личном опыте убедиться в способностях уличной малявки. Видя, как Изабель уверенно достала из недр шкафа вещи, бросила темную кофту Дженне, а себе забрала плотные джинсы, Эмма шумно, со смехом вздохнула: — Да-а, Мартышка… Ты у нас в квартире всего сутки, а у меня такими темпами в шкафу вообще вещей не останется. Скоро в одном топе ходить буду. Изабель, даже не оборачиваясь, технично отрезала на ходу: — Ничего, Выдра, Пилот тебе кучу кэша платит — купишь новые. Не обеднеешь. С этими словами пятнадцатилетняя взломщица быстро, на чистых рефлексах натянула на себя глухие чёрные штаны и чёрную кофту, полностью скрывая бледную кожу и превращаясь в невидимую ночную тень. Она застыла посреди гостиной, выжидающе, с дерзкой уличной полуулыбкой смотря на Дженну. А отличница в это время сидела на краю дивана и аккуратно, с нежной заботой протягивала Эмме стакан воды и две белые таблетки сильного обезболивающего из пакета доктора Эрмана, готовясь перед уходом заглушить жгучий костер в её плече. Эмма, послушно проглотив горькие таблетки и запив их прохладной водой, откинулась на подушки. Она лениво прикрыла глаза, чувствуя, как по телу начинает разливаться приятная, глушащая боль истома, и невзначай, с лёгкой хрипотцой в голосе спросила: — И насколько вы меня, раненую выдру, бросаете тут одну в этой духовке?е Дженна, затягивая на ходу волосы в тугой тренировочный хвост, обернулась от прохода: — Думаю, на пару часов, не больше. Нам ведь нужно заехать не только в дом. Недалеко от моего квартала есть закрытый частный каток, в котором я тренировалась все одиннадцать лет. У меня до сих пор остались от него дубликаты ключей, которые тоже нужно забрать — они лежат в ящике моего письменного стола, рядом с коробкой. Я часто задерживалась на льду до глубокой ночи, отрабатывая прыжки, поэтому тренер доверял мне самостоятельно запирать весь комплекс. Изабель, стоявшая у двери в своём глухом чёрном прикиде ночного вора, лишь молча и деловито кивнула, фиксируя в голове новые цели. Эмма устроилась на диване поудобнее, стараясь не тревожить ноющее левое плечо, и с глубокой, мягкой нежностью посмотрела на притаившуюся у двери сестру. Её губы тронула слабая уличная ухмылка: — Слышишь, Мартышка… Ты когда по её лестнице на второй этаж полезешь, под ноги смотри. Главное — не споткнись там в темноте и не покатись кубарем вниз, как ты любила делать на нашей веранде в детстве. А то распугаешь весь этот благополучный пригород. В ответ на это Изабель с абсолютно невозмутимым, наглым лицом молча продемонстрировала старшей сестре средний палец. Эмма от такой привычной уличной дерзости лишь сильнее, тише рассмеялась, утыкаясь лицом в подушку и окончательно расслабляясь под действием анальгетика. Дженна, не сдерживая мягкого смеха, ушла в ванную комнату переодеваться. Закрыв за собой дверь, она на мгновение прислонилась лбом к прохладному кафелю, и в её голове пронеслась шальная, паническая мысль: «Господи, на что я вообще подписалась? Я еду грабить собственный дом вместе с малолетней бродяжкой, пока её сестра с пулей в плече лежит в нелегальном притоне». От этого осознания у неё перехватило дыхание, но пути назад уже не было. Она быстро натянула плотные тёмные джинсы и свободную чёрную футболку, полностью избавляясь от остатков своего стерильного пригородного образа. Выйдя в гостиную, она застала Изабель, которая уже выжидающе переминалась с ноги на ногу в прихожей. Дженна подошла к засыпающей Эмме, бережно поправила край пушистого серого пледа на её здоровом боку и тихо прошептала: — Спокойной ночи, Эм. Если вдруг швы разойдутся, поднимется сильный жар или что-то случится, немедленно звони мне на Кайро Свит. Ты меня поняла? — Ага… — донеслось до неё тихое, сонное ворчание Эммы сквозь начинающийся звук заставки очередной серии детектива. Дженна шагнула в прихожую, где её ждала притихшая Изабель. К удивлению отличницы, девочка протянула ей ладонь, на которой тускло поблескивала тяжелая металлическая связка ключей от Доджа. — Эмма разрешила взять её Challenger, — с гордой уличной ухмылкой пояснила Мартышка. — Сказала, что на ручнике я далеко не уеду, так что рули ты. Взяв ключи и быстро обувшись в кеды, они бесшумно вышли из квартиры, закрыв замок на все обороты, и шагнули в прохладную, пропитанную запахом бензина и ночного смога ночь Техаса. Спустившись во двор, девчонки сели в салон матового черного Dodge Challenger. Дженна устроилась за рулем, дождалась, пока Изи захлопнет пассажирскую дверь, и уверенно нажала на газ, с тихим, хищным рокотом выезжая со двора на пустую ночную дорогу в сторону благополучного пригорода. Дорога до дома Дженны заняла чуть больше получаса. Чем дальше Challenger улетал от криминального сердца мегаполиса, тем чище, тише и безжизненнее становились улицы за окном. Неоновые вывески клубов и облупившиеся стены грязных кварталов сменились ровными рядами вековых кленов, идеально подстриженными изумрудными газонами и роскошными, залитыми мягким светом двухэтажными коттеджами. Этот стерильный, вылизанный мир всегда давил на Дженну своей искусственной правильностью, но сейчас внутри неё бушевал настоящий, первобытный страх. Её пальцы до белизны суставов сжимали кожаный обод руля Доджа. Сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Мысли Счётчика Китаны лихорадочно выстраивали самые жуткие сценарии: «А если мама не спит? Если отец пьет воду на кухне? Если они увидят меня, поймут, что вся история про ферму и фестиваль — это грязная, нелегальная ложь?» Дженна физически ощущала, как липкий холодный пот проступает на спине. Изабель, внимательно наблюдавшая за её окаменевшим профилем, лениво откинулась на кожаную спинку кресла и негромко, со звенящей уличной уверенностью произнесла: — Эй, Счётчик, выдохни. Тебя сейчас от паники парализует прямо за рулем. Расслабься, всё будет нормально. — Тебе легко говорить, Изи, — сквозь зубы процедила Дженна, не сводя глаз со спящего шоссе. — Это дом моих родителей. Если нас поймают, это конец всему. Конец нашему расследованию. — Не поймают, — Изабель скептически хмыкнула, уставившись в окно на проносящиеся мимо идеальные заборы. — Я так сто раз делала, Джен. Реально, без преувеличений. Вскрывала замки на заправках, пробиралась в закрытые дома, когда хозяева спали на втором этаже, и вытаскивала оттуда еду и тёплые вещи максимально, хирургически тихо. Твои пригородные предки спят мёртвым сном после своего легального дня. Просто делай то, что я скажу, и через десять минут мы уже будем ехать на твой каток с коньками в багажнике. Доверься мне. Улица научила меня быть невидимкой. Слова пятнадцатилетней бродяжки, в чьем голосе сейчас сквозила пугающая, взрослая выучка Майерс, подействовали на Дженну на удивление отрезвляюще. Она сделала глубокий вдох, сбавляя скорость и плавно заворачивая на темную, усаженную деревьями улицу, где в самом конце, погруженный в ночную тишину, спал её родной лавандовый замок. Операция официально началась. Затормозив в паре домов от дома Дженны, они бесшумно выключили зажигание. В этой стерильной пригородной тишине даже глухой рокот остывающего мотора Доджа Challenger казался Дженне оглушительным, преступным святотатством. Девчонки тихо вышли из машины, аккуратно прикрыв дверцы до мягкого щелчка, и быстрыми тенями двинулись вдоль аккуратно подстриженных живых изгородей. На них обеих были глухие черные вещи, идеально сливающиеся с густым полумраком богатого квартала. Подойдя к двухэтажному коттеджу Ортега, Изабель резко остановилась. Её обострённый, почти хищный взгляд уличного зверька моментально отсканировал фасад здания. Она легонько ткнула Дженну локтем в бок и шепотом спросила: — Где твоё окно? Покажи пальцем. Дженна, чувствуя, как от дикого адреналина сердце готово пробить грудную клетку, несмело подняла руку и указала на правое крыло второго этажа. Там, в темноте, створка её спальни действительно была едва заметно откинута по вертикали на проветривание, ровно так, как она и оставила её в ночь своего отчаянного побега к Эмме. Изабель, увидев это, лишь победоносно, дерзко улыбнулась под козырьком своей бейсболки. — Идеально, Счётчик, — одними губами выдохнула пятнадцатилетняя взломщица, и в её глазах заплясали опасные чертенята Майерс. — Жди здесь. И не дыши. Не дожидаясь ответа, Изабель бесшумной скользящей походкой направилась к раскидистому старому клену, мощные ветви которого росли по правой стороне прямо у кирпичного выступа стены, почти вплотную примыкая к окну Дженны. Дженна осталась стоять внизу, намертво вжавшись спиной в холодную кирпичную кладку дома. Она неотрывно, затаив дыхание, наблюдала за тем, как уверенно и плавно Изабель начала карабкаться вверх по толстому стволу дерева. В голове отличницы в этот момент творился настоящий, панический хаос, а её безупречный логический мозг Китаны просто кричал о неминуемой катастрофе. Каждая секунда казалась ей вечностью. Ей казалось, что им конец. Конец всему. В её мыслях испуганно крутилось: «Господи, если сук сейчас хрустнет… Если отец услышит этот шорох и выйдет на балкон с ружьем… Моя идеальная пригородная жизнь, коньки, касса Пилота, Эмма — всё просто рухнет в один миг!». Её руки мелко дрожали, а пальцы судорожно сжимали ткань тёмной куртки. А Изабель тем временем действовала с пугающей, профессиональной грацией уличного вора. Забравшись на нужную высоту, она ловко перенесла вес тела и осторожно шагнула на узкий декоративный бетонный выступ стены прямо у окна спальни. Балансируя на огромной высоте, девчонка мертвой хваткой удерживалась правой рукой за упругую ветку клена, а левую худую и гибкую, беззвучно протиснула в узкую щель приоткрытого пластикового окна. Изабель знала, что делает. Натренированными пальцами она нащупала внутренний механизм фурнитуры и начала аккуратно, технично дергать и раскачивать створку из стороны в сторону. Смысл уличного трюка был прост: заставить блокиратор соскочить из положения вертикального проветривания в режим полного распахивания. Спустя пару секунд внутри рамы раздался едва уловимый, мягкий глухой щелчок, и окно послушно, бесшумно распахнулось настежь. Распахнув створку, Изабель на секунду замерла, вслушиваясь в тишину комнаты. Убедившись, что в доме по-прежнему царит сонный покой, она быстрыми движениями скинула свои кеды прямо вниз, на мягкую траву газона, где их тут же поймала опешившая Дженна. А сама пятнадцатилетняя Мартышка, изящно изогнувшись, бесшумной змеей пролезла внутрь чужой спальни через подоконник, полностью растворяясь в темноте дома. Внизу у Дженны Ортеги от увиденного буквально подкосились колени, а челюсть едва не упала на траву. Вся её былая пригородная гордость и одиннадцать лет строгой дисциплины фигурного катания рассыпались в прах перед этим малолетним криминальным талантом. Внутренний мир Дженны содрогнулся от смеси дикого, парализующего шока и бешеного, нарастающего восхищения сестрой Эммы. Пятнадцатилетний уличный ребенок за две минуты вскрыл охраняемый коттедж без единого инструмента, оставив позади все её панические страхи. Аккуратно скользнув внутрь комнаты, Изабель замерла на пушистом ковре и осмотрелась. Лавандовая комната Дженны в ночной темноте действительно казалась ей какой-то стерильной пригородной тюрьмой. Её уличный взгляд, привыкший к хаосу и грязи заброшек, с удивлением скользил по идеально, до единой складочки заправленной кровати и по хирургическому порядку на письменном столе. Повернув голову, Изабель наткнулась взглядом на стеклянную витрину в углу. Шагнув ближе, она завороженно уставилась на стройные ряды золотых кубков, глянцевых грамот и тяжелых медалей, тускло поблескивающих в свете далеких уличных фонарей. Рассматривая эти награды за одиннадцать лет каторжного труда на льду, Мартышка почувствовала, как внутри зарождается глухое, искреннее уважение к Дженне. Отличница не была слабачкой — она была настоящим пахарем, просто в другой, легальной жизни. Оторвавшись от витрины, Изабель бесшумно, словно тень, подплыла к письменному столу. Потянув за ручку нужного ящика, она осторожно заглянула внутрь. Среди ровных стопок тетрадей её пальцы наткнулись на холодный металл. Там лежали сразу две разные связки ключей. Не зная, какие именно открывают тот самый частный каток, Изи не стала тратить драгоценные секунды на размышления, она просто сгребла обе связки в ладонь и сунула их глубоко в карман чёрных штанов. Следующим пунктом её налёта был массивный шкаф. Плавно распахнув тяжелые створки, Изабель мысленно присвистнула. Перед ней предстал пугающе идеальный порядок: вся одежда была разложена строго по цветам, а на вешалках висели дорогие, красивые платья. Ехидно, чисто по-майерсовски улыбнувшись и представив Дженну в одном из этих нарядов на разборках в «Полёте», Изи подняла голову вверх. На самой верхней полке сиротливо громоздилась большая чёрная коробка. Поняв, что цель близка, Изабель приподнялась на цыпочки и изо всех сил потянулась вверх своими длинными руками. Кончики пальцев зацепили плотный картон, и она аккуратно, мертвой хваткой перехватила тяжелую ношу. Тихо, без единого скрипа прикрыв дверцы шкафа, Изабель представила, как невысокая Дженна, скорее всего, каждый раз забиралась на стул с ногами, чтобы просто запихать эту коробку под самый потолок. От этой картины девочка мысленно едва не покатилась со смеху, зажимая рот ладонью. Времени оставалось в обрез. Крепко прижав чёрную коробку к груди правой рукой, Изабель уверенно запрыгнула на подоконник. Скрытный уличный выученный маневр занял секунду: она плавно перенесла вес тела обратно на узкий бетонный выступ стены, а левой рукой аккуратно притянула пластиковую створку окна к себе, возвращая её точно в исходное положение, на вертикальное проветривание. Чтобы родители Дженны ничего не заподозрили. Бросив взгляд вниз, на замершую в саду испуганную Китану, Изабель начала свой опасный спуск. Балансируя на узком карнизе и удерживая подмышкой габаритную коробку с коньками, она осторожно шагнула обратно на упругие ветви клёна. Ей приходилось пробираться босиком. Каждое движение заставляло её судорожно сжимать зубы и сдерживать шипение: мелкие, жесткие сучки и кора дуба сквозь тонкую ткань чёрных носков больно, до рези впивались в её нежные стопы. Но уличный азарт и капли адреналина полностью глушили эту физическую боль. Она спускалась быстро и технично, точь-в-точь как Тарзан, прочно удерживая главный трофей их ночного дела. Преодолев последние метры, Изабель бесшумно, словно дикая кошка, спрыгнула с нижней ветки клена прямо на мягкую траву газона. Она тут же сделала пару быстрых шагов к застывшей в оцепенении Дженне, победоносно протягивая ей увесистую черную коробку и победно побрякивая двумя связками ключей в кармане штанов. Увидев в темноте, как округлились от недоумения глаза Дженны при виде обилия железа, Изабель ехидно, чисто по-майерсовски приглушенно фыркнула: — Я без понятия, какие именно от твоего ледового ангара, Счётчик. Так что сгребла все, что нашла в столе. Разберемся на месте. Дженна, к которой наконец-то вернулась способность дышать, судорожно выдохнула, забирая холодный металл связок из рук девчонки. — Ладно, взломщица, коробку тогда тащишь ты, — леденящим, но бесконечно благодарным шепотом Китаны отчеканила Дженна и уже развернулась, собираясь пулей лететь прочь с территории коттеджа, как её резко остановил отчаянный, шипящий шепот за спиной: — Эй! Тормози, Китана! Мне вообще-то обуться надо. Я, блять, все ноги об эти гребаные ветки исколола! Дженна испуганно ойкнула, запоздало вспомнив, что держит в руках потрепанные кеды Мартышки. Она быстро протянула обувь подростку. Изабель, балансируя на одной ноге и смешно кривясь, торопливо натянула кеды прямо на исцарапанные через носки стопы. Быстро завязав шнурки, она догнала Дженну, и две черные тени наконец-то стремительно покинули залитый лунным светом участок, направляясь к припаркованному в темноте Доджу Challenger. Они шли быстрым шагом вдоль ровных рядов пригородных деревьев. Изабель бережно, почти трепетно прижимала к своей груди тяжелую картонную коробку с коньками, словно это был самый ценный криминальный груз в её жизни. Она то и дело искоса, внимательно поглядывала на молчаливую, сосредоточенную Дженну. Внутренний мир уличного подростка сейчас переваривал увиденное в лавандовой спальне. Наконец, нарушая тишину ночной улицы, Изабель тихо, с какой-то особенной, взрослой грустью произнесла: — Слушай, Джен… А ведь тебе, наверное, охренеть тяжело было получать все эти кубки и медали в витрине? Отдыхала, небось, совсем мало… Все время работала, да? На износ. Это тихое, обнаженное откровение заставило Дженну резко замереть прямо на ходу, едва не споткнувшись о бордюр. Она удивленно повернула голову к девочке, и внутри её души в эту секунду произошел мощный, тектонический сдвиг. Все её прежние математические расчеты Счётчика Китаны рассыпались в прах. За все одиннадцать лет каторжного труда на льду абсолютно все, кто видел её роскошную стеклянную витрину — подруги из школы, родственники, знакомые родителей — неизменно восхищались, приторно улыбались и твердили, какая она молодец и как это круто. Но никто, абсолютно ни один легальный человек из её прошлого мира ни разу не додумался сказать то, что сейчас сорвалось с губ этого ребенка. Никто не задумывался, насколько тяжело ей было всё это делать. Сколько нечеловеческих сил, пролитого пота, сломанных ногтей и заглушенных слез боли стояло за каждым позолоченным металлом. А эта уличная девчонка, которая три года провела в грязи Техаса, воруя еду ради выживания, едва взглянув на витрину, моментально, хирургически точно пробила её фасад. Она сразу подумала о том, сколько скрытого труда, страданий и одиночества стоит за этими красивыми побрякушками. Изи увидела в медалях не гордость, а шрамы. Дженна почувствовала, как к горлу подступил горячий, удушающий ком, а глаза защипало от подступивших слез. Накатившая нежность и безграничная благодарность к младшей Майерс затопили её грудную клетку. — Да, Изи… Ты права, — тихо, со щемящей хрипотцой в голосе ответила Дженна, и её ладонь ласково, защищающе легла на плечо подростка, слегка сжав его. — Отдыхать почти не приходилось. По шесть часов на льду каждый день, до кровавых мозолей. Спасибо, что… что заметила это. Для меня это важно. Изабель лишь понимающе, по-взрослому кивнула, сильнее прижимая коробку к груди, и на её губах появилась теплая, родная улыбка Майерс. Дженна окончательно поняла, что эта девочка стала для неё такой же родной, как и Эмма. Изабель на слова благодарности лишь тихо, по-взрослому ухмыльнулась под козырьком своей чёрной бейсболки и, слегка поведя плечом, ответила: — Это тебе спасибо, Джен… Ну, за то, что вообще согласилась показать, как катаешься. Для меня это правда много значит. Они плавно, стараясь не нарушать сонный покой погруженного во тьму пригорода, подошли к припаркованному в тени кленов Доджу Challenger. Изабель бережно открыла заднюю дверцу и максимально аккуратно, словно хрустальную вазу, уложила коробку с коньками на кожаное сиденье, а сама быстрым, гибким движением скользнула на переднее пассажирское кресло, заняв место рядом с Дженной. Дженна провернула ключ в замке, матовый кузов отозвался глухим, контролируемым рокотом, и они плавно тронулись с места, оставляя лавандовый замок Ортега далеко позади. Вся короткая дорога до закрытого частного ледового комплекса прошла в удивительной, звенящей и невероятно уютной ночной тишине. За окнами Доджа Challenger медленно проносились идеальные фасады пригородных коттеджей, сменяясь темными силуэтами парковых деревьев, а Дженна, крепко сжимая руль и глядя на пустую, залитую лунным светом дорогу, была полностью погружена в глубину собственных мыслей. Её безупречный, математический мозг Счётчика Китаны сейчас лихорадочно, с замиранием сердца переваривал всё то, что произошло у ворот её дома. Она думала о том, насколько же этот пятнадцатилетний ребёнок развит и взросл не по годам. Годы жестокого, бесчеловечного выживания на грязных улицах Техаса не превратили Изабель в озлобленного, черствого монстра. Напротив, они отточили её восприятие до абсолютного, хирургического совершенства. Дженна с пугающей четкостью осознала: Изи обладала редчайшим, святым даром — она видела в людях то, что абсолютно никто вокруг не замечал за блеском фальшивых улыбок. Она понимала их скрытые шрамы и внутреннюю муку лучше любого дипломированного психолога. Самое поразительное и драматичное было в том, что Изабель, пройдя через ад одиночества на холодных лавочках парков, никогда не сравнивала чужую боль со своей собственной, не пыталась обесценить чужие переживания. Она просто молча, до глубины души понимала её, сопереживала и пыталась помочь, вытащить человека из его персонального лабиринта, точно так же, как её старшая сестра Эмма. Дженна искоса бросила быстрый, наполненный безграничной нежностью взгляд на сидящую рядом девочку. Изабель расслабленно откинулась на спинку кресла, лениво перебирая в кармане кофты тяжелые связки ключей от квартиры, и на её бледном лице в фиолетовом отсвете приборной панели играла та самая спокойная, чистая улыбка Майерс. Дженна почувствовала, как внутри неё окончательно сгорают последние остатки пригородного страха перед обязательствами и легальными отношениями. Она поняла, что готова до самого конца защищать этих двух сумасшедших, израненных сестёр, которые стали для неё единственной настоящей семьей в этом огромном, безжалостном мире. Переход от дорожных размышлений к действию произошел, когда Додж Challenger с тихим шурхом покрышек свернул с хайвея на тёмную, изолированную парковку заросшего плющом спортивного комплекса. Впереди, тускло поблескивая в темноте огромными стеклянными витражами, спал закрытый частный каток, где Дженне Ортеге предстояло впервые за эти безумные недели снова встать на лед под прицелом внимательных голубых глаз Изабель. Заглушив мотор, девушки вышли в прохладный ночной воздух парковки. Изабель бережно несла в руках тяжелую чёрную коробку, а Дженна, пискнув брелоком и закрыв машину, уверенным шагом направилась к массивному техническому входу. Выбрав из связки нужный ключ, она точным движением провернула его в скважине. Замок поддался с глухим, знакомым щелчком, и Дженна толкнула тяжелую дверь, переступая порог места, где провела долгие одиннадцать лет, тренируясь до полного, абсолютного изнеможения. Изабель тихо шла следом, стараясь не шуметь. Они продвигались по погруженным в полумрак коридорам прямиком к главному ледовому залу. Когда они миновали тяжелые распашные двери, перед ними открылось колоссальное, величественное пространство: огромный пустой каток, окруженный рядами темных, уходящих вверх трибун. Лунный свет, пробиваясь сквозь гигантские стеклянные витражи под потолком, ложился на зеркальную гладь льда длинными серебристыми полосами, заставляя его мистически поблескивать в темноте. Пятнадцатилетняя девочка осматривала эту ледовую арену с таким чистым, первобытным и благоговейным интересом, что у Дженны в очередной раз болезненно и щемяще сжалось сердце от нежности. Изи впитывала взглядом этот легальный, красивый мир, которого её так жестоко лишили на улицах Техаса. Дойдя до самого бортика и спустившись к технической зоне, Дженна мягко забрала из рук девочки коробку. Она опустилась на прохладную деревянную скамью для запасных, привычным, доведенным до автоматизма движением скинула свои кеды и достала белоснежные кожаные коньки. Изабель, затаив дыхание, присела рядом и завороженно наблюдала за каждым её движением, пока Дженна ловко, с силой затягивала длинные шнурки, фиксируя голеностоп. Закончив со шнуровкой, Дженна глубоко вздохнула. Внутренний Счетчик Китаны полностью отключился — сейчас она возвращала себе свою собственную, настоящую суть. Она встала, уверенно опираясь на стальные лезвия, бросила короткий, мягкий взгляд на Изабель и плавно шагнула на лед. Коньки с тихим, режущим хрустом коснулись ледовой глади. Дженна толкнулась правой ногой, делая первый длинный, скользящий шаг, и по телу мгновенно пробежала сумасшедшая волна адреналина и мышечной памяти. Она начала медленно, размеренно катать круги по периметру огромного пустого ангара, постепенно привыкая к подзабытым за эти недели ощущениям скорости и невесомости. Её катание было верхом совершенства. Дженна двигалась вокруг трибун с такой немыслимой, фантастической грацией, плавностью и легкостью, словно она была не человеком, а изящной ледяной птицей, парящей над зеркальной поверхностью. Она мягко закладывала крутые виражи, переходя на внутреннее и внешнее ребро лезвия, и за её спиной оставались лишь тонкие, идеальные серебряные росчерки на льду. В её голове, словно кадры старой кинопленки, проносились все одиннадцать лет изнурительного труда: ранние подъемы в пять утра, крики тренера, падения, синяки и моменты триумфа в вип-зонах соревнований. Но сейчас в этом движении не было прежней принудительной тяжести родительской клетки. Это была чистая, абсолютная свобода. Она скользила сквозь лунные лучи, и её черная футболка и джинсы развевались от встречного ветра. Изабель стояла у самого бортика, намертво вцепившись пальцами в деревянные перила. Её огромные голубые глаза Майерс сияли от непередаваемого, детского восторга. Она буквально не могла оторвать взгляда от Дженны, завороженно поворачивая голову за каждым её стремительным пассом. На её лице застыла та самая чистая, наивная улыбка счастья, которая доказывала: в этот ночной час пригородный каток стал их личным, закрытым от всего криминального Техаса святилищем. Сделав очередной плавный, красивый вираж, Дженна на огромной скорости подлетела прямо к бортику, где стояла девочка, и технично, со звонким визгом лезвий и фонтаном ледяной крошки затормозила в одном сантиметре от её рук. Она тяжело, рвано дышала, её щеки горели ярким пунцовым румянцем, а темные глаза Китаны сияли безумным счастьем. — Ну как тебе, Мартышка? — с легкой, веселой одышкой спросила Дженна, заглядывая под козырек её бейсболки и тепло улыбаясь. — Соответствует стандартам уличных экспертов? Изабель несколько секунд просто молчала, судорожно глотая воздух от переполнявших её эмоций, а затем восторженно, громко выдохнула: — Джен… Господи, это… это просто нереально! Ты двигаешься так, будто вообще не касаешься льда, как будто летаешь! Теперь я точно понимаю, почему моя сестра сошла по тебе с ума. Ты просто космос, Счетчик! Дженна от этой внезапной, честной подростковой похвалы тихо, заливисто рассмеялась, чувствуя, как внутри всё плавится от нежности к этой девочке и её раненой старшей сестре, которая прямо сейчас спала в однушке на четвертом этаже, охраняя их общее, опасное будущее. Дженна, отсмеявшись и стерев ладонью выступившие от холодного воздуха капли пота со лба, задорно подмигнула Изабель. — Ладно, Мартышка, смотри внимательно, — с легкой одышкой, но с абсолютно счастливой улыбкой Китаны проговорила она. — Какие трюки тебе показать? Начнем с базы или сразу перейдем к высшей лиге? Изабель, еще сильнее вцепившись пальцами в бортик, восторженно закивала головой: — Показывай всё, что готова показать, Джен! Я вообще во всем этом ничего не смыслю, но это выглядит охренеть круто! Дженна поразмыслила секунду, оценивая состояние льда под лунными лучами, а затем плавно, без единого лишнего звука откатилась назад, к противоположному концу пустой арены. Её тело моментально вспомнило каждую изнурительную тренировку. Она глубоко вдохнула прохладный воздух ангара, заставляя свой мозг Счётчика полностью отключиться от криминального неонового тумана «Полёта» и ультиматумов Пилота. Сейчас здесь была только музыка её собственной мышечной памяти. Набрав скорость парой мощных, размашистых шагов, Дженна пошла на первый, самый простой прыжок — одинарный аксель. Она плавно скользнула вперед на наружном ребре правого конька, сделала резкий толчок, взмывая в воздух, совершила ровно полтора оборота, на мгновение показавшись невесомой черной тенью в лунном свете, и идеально, хирургически точно приземлилась на правое лезвие, плавно уходя на ход назад. Лёд ответил глухим, красивым хрустом. Изабель на бортике восторженно пискнула, но Дженна уже не собиралась останавливаться. Почувствовав, что тело полностью разогрелось, она начала стремительно, круг за кругом увеличивать сложность. Мягкий переход от простых элементов к сложной графике фигурного катания произошел незаметно. Дженна заложила крутой вираж, перешла на бешеное вращение — сначала в глубоком приседе, в волчке, а затем плавно вытянулась в струну, переходя в знаменитое вращение «ласточка». Её черная футболка и волосы слились в один сплошной темный вихрь под лунными витражами, а лезвие конька вырезало на льду идеальную, гипнотизирующую окружность. С каждым разом Дженна увеличивала амплитуду и динамику. Внутренний мир отличницы сейчас пел от абсолютного, пьянящего чувства свободы — свободы от родительской клетки, от контроля и от страха перед будущим с Эммой. Она пошла на каскад прыжков. Разбег, резкий толчок с зубца конька — и она с безупречной грацией закрутилась в тройном сальхове. Три стремительных, идеальных оборота под самым потолком ангара. Приземление, и тут же, без секундной передышки, мощный вытолчок на двойной тулуп. Её движения были настолько пластичными, легкими и текучими, словно стальные лезвия коньков были продолжением её собственного тела, а законы гравитации Техаса на эту ночь просто перестали для неё существовать. Изабель стояла у бортика, буквально боясь моргнуть, чтобы не пропустить эту ледяную магию. В её глазах отражались серебряные росчерки, которые Дженна оставляла на зеркальной глади. Девочка видела, сколько невероятной, царственной красоты и царственной силы было в каждом движении отличницы. Дженна летала сквозь лунный свет, исполняя сложнейшие шаги, перебежки и спирали, полностью растворяясь в этом моменте чистой, легальной красоты. Это было потрясающе красиво — контраст её черной уличной одежды с безупречной, благородной классикой фигурного катания делал это зрелище диким и притягательным. Завершив свою импровизированную программу сложнейшим, затяжным вращением в позиции «заклон», где Дженна выгнула спину назад, едва не касаясь головой льда, она плавно замедлила ход. Сделав финальный, красивый выезд, она остановилась прямо по центру катка, тяжело и рвано дыша. Её грудь бурно вздымалась, щеки горели пунцовым румянцем, а темные глаза Китаны сияли таким сумасшедшим, первозданным счастьем, какого Изабель еще никогда в них не видела. Подъехав ближе к бортику, Дженна оперлась руками о деревянные перила, заглядывая в ошеломленное лицо подростка. — Ну что, Мартышка… — с веселой, рваной одышкой тихо выдохнула она, улыбаясь во весь рот. — Не зря я спину на пол двенадцать часов назад роняла? Как тебе прыжки? Изабель несколько секунд просто стояла с открытым ротом, переводя взгляд со льда на Дженну, а затем восторженно, со слезами искреннего восхищения на глазах прошептала: — Джен… это просто… это обалдеть красиво. Ты как будто ненастоящая. Знаешь, если бы Эмма сейчас видела, как ты прыгаешь под этой луной… она бы прямо здесь, на трибунах, сознание потеряла от любви к тебе. Ты невероятная, Китана. Дженна от этого упоминания Эммы и такой чистой, детской похвалы снова залилась пунцовым румянцем, но на этот раз не от стыда, а от безграничного, щемящего счастья. Ночная ледовая сказка в пустом ангаре подходила к своему финалу, возвращая их к реальности, где на прикуренной сигарете Эммы продолжал тикать кровавый таймер Пилота. _______________________________________________ Стоило тяжелой входной двери однушки на четвертом этаже с глухим, плотным стуком закрыться за Дженной и Изабель ровно в 22:45, как атмосфера в пустой квартире мгновенно изменилась. Эмма в ту же секунду, словно по щелчку, полностью сбросила с себя маску сонной, заторможенной лекарствами девочки. Её затуманенный взгляд голубых глаз стал пугающе острым, леденящим и хирургически сфокусированным. Внутренний маятник дилера Майер вернулся в свое самое опасное, рабочее положение. Кровавый ультиматум Пилота, отсчитывающий тринадцать дней до сожжения дома Томаса Кросса, раскаленным шилом колол её сознание, не оставляя времени на слабость. Игнорируя дикую, пульсирующую боль в левом суставе, которая после резкого подъема новой волной обожгла нервные окончания, Эмма решительно встала с дивана. Её тело шатало от озноба, но уличная выучка заставила сжать зубы до скрежета. Прижимая раненую руку к животу, она быстрым, размашистым шагом направилась к старому деревянному шкафу в углу гостиной. Действуя исключительно правой, здоровой рукой и глухо ругаясь сквозь зубы от каждого мимолетного натяжения свежих швов Эрмана, Эмма выудила с полки широкие чёрные штурмовые штаны и безразмерную, плотную чёрную зип-кофту с глубоким капюшоном. Кое-как, превозмогая адские вспышки боли и стараясь минимально напрягать левое плечо, она оделась, полностью скрывая под темной тканью белоснежную медицинскую повязку. Схватив со стола блистер с сильными обезболивающими таблетками и свой личный, зашифрованный смартфон, Эмма стремительно направилась к выходу. Прямо на ходу её пальцы лихорадочно застучали по экрану, вызывая такси с левого, незарегистрированного аккаунта. Конечной точкой маршрута она указала круглосуточную заправку на самом выезде из пригорода, ровно в паре кварталов от коттеджа адвоката Кросса. Обувшись в старые кеды в прихожей и даже не завязав шнурки до конца, Эмма пулей вылетела из квартиры. Спустившись во двор, она мгновенно юркнула на заднее сиденье уже подкатившего серого седана, тонированные стекла которого скрыли её бледное лицо от уличных камер. Машина плавно тронулась, устремляясь в ночь. Откинувшись на жесткую спинку сиденья и глядя на проносящиеся мимо размытые неоновые огни Техаса, Эмма судорожно выдавила из блистера сразу две таблетки анальгетика, сухо проглотив их без воды. В её голове набатом, сумасшедшим ритмом билась одна-единственная, паническая мысль: «Только бы успеть… Господи, только бы успеть провернуть эту разведку и вернуться в однушку до их прихода. Если Отличница вернется с катка раньше и застанет пустой диван, Счетчик Китана устроит мне такой допрос с пристрастием, какого я даже в лапах федералов не видела. Она расколет меня за секунду, и тогда Пилот аннулирует сделку». Осознание того, что Дженна может пострадать из-за её тайн, пугало Майер сильнее собственной смерти. Спустя двадцать минут такси мягко затормозило у залитых люминесцентным светом бензоколонок Южной заправки. Эмма быстро расплатилась наличными, накинула глубокий капюшон кофты на самый лоб и вышла из салона, растворяясь в прохладном ночном воздухе. Стараясь идти ровно и не выдавать своей хромоты, она уверенно зашла внутрь стеклянного павильона. Подойдя к стойке кассы и стараясь не смотреть в глаза заспанному продавцу, Эмма хриплым, леденящим тоном попросила выдать ей пустую пластиковую канистру на десять литров. Забрав тару правой рукой, она быстрым шагом направилась на улицу, к самой дальней, темной колонке. Ей было невыносимо, до тошноты тяжело. Действуя строго одной правой рукой, Эмма сорвала тяжелый пистолет с фиксатора, с трудом вставила горлышко в узкое отверстие канистры и до самого краха вдавила рычаг, наполняя емкость высокооктановым бензином до самых краев. Резкий, удушливый запах топлива ударил в нос, смешиваясь с ароматом табака и спирта от повязки. Расплатившись на кассе наличными, Эмма подхватила потяжелевшую, давящую на пальцы десятилитровую канистру правой ладонью. Каждый шаг давался ей с колоссальным, нечеловеческим трудом. Тяжелый пластиковый мешок с горючим тянул её тело вниз, левое простреленное плечо от любого колебания взрывалось такой обжигающей, дикой вспышкой боли, что перед глазами плыли кровавые пятна, а швы Эрмана, казалось, вот-вот лопнут прямо под черной кофтой. Но Эмма, упрямо сжав зубы до хруста и низко опустив голову под капюшоном, медленно, но верно шла по темной обочине вглубь сонного спального квартала — прямиком к дому Томаса Кросса, готовая начать подготовку к самому страшному преступлению в своей жизни ради спасения Изабель. Впереди, за поворотом, уже виднелись темные окна адвокатского коттеджа, и её одиночный, кровавый отсчет официально переходил в тактическую фазу. Ковыляя по темной обочине, Эмма краем глаза заметила знакомый черный тонированный седан людей Пилота, медленно катившийся в полуквартале позади нее. Силуэт машины хищно поблескивал в свете редких фонарей пригорода. — Суки… — намертво сжав зубы от дикой, пульсирующей боли в плече, яростно пробормотала она под нос. — Хоть бы помогли, ублюдки. «Если черный седан подъедет к дому, Кросс мигом вызовет всю полицию штата, бла-бла-бла»… Пиздабол ты сранный, Пилот. Контролируешь меня, значит. Кое-как, превозмогая адские вспышки боли под черной безразмерной зип-кофтой, Эмма дотащила тяжелую десятилитровую канистру до аккуратного деревянного забора Томаса Кросса. Обострившийся уличный взгляд Майер моментально зафиксировал обстановку: свет в коттедже горел лишь в одном спальном окне на втором этаже. Там, за тонкими шторами, периодически мелькала силуэтная тень самого адвоката, который явно еще не собирался спать. Времени на раздумья или жалость не оставалось, её собственная пятнадцатилетняя Изи и любимая отличница Дженна сейчас были на кону этой смертоносной калькуляции. Опустив тяжелый пластик на траву правой рукой, Эмма бесшумно, словно тень, поднялась на крыльцо веранды. Подскочив к стоявшему там тяжелому деревянному креслу-качалке, она с трудом, действуя строго одной рукой, подтащила его к парадной двери и с силой, намертво заклинила спинку мебели прямо под массивную металлическую ручку, полностью отрезая адвокату легкий путь к спасению. Вернувшись за канистрой, Эмма сорвала крышку. Абсолютно игнорируя жгучий, выжигающий костер в раненом левом плече, от которого перед глазами плыли кровавые круги, а повязка под топом снова начала пропитываться горячей влагой, она пошла по периметру дома. Горючее мощной, удушливой струей хлынуло на сухой деревянный сайдинг, пластиковую обшивку окон и сухую декоративную траву у фундамента. Резкий запах бензина мгновенно заполнил ночную прохладу. Обойдя всё здание, Эмма вылила последние капли прямо на деревянный настил крыльца и парадную дверь. Бросив пустую канистру в кусты, она дрожащими пальцами выудила из кармана штанов сигарету. Чиркнув старой зажигалкой, Эмма прикурила, делая глубокую, жадную и обжигающую легкие затяжку. Голубые глаза Майер за стеклами капюшона вспыхнули леденящим, безумным огнем. Вынув сигарету изо рта, она без секундного колебания точным щелчком бросила тлеющий окурок прямо в залитую топливом деревянную ступеньку. За одну короткую секунду ночную тьму пригорода разорвала ослепительная, яростная вспышка. С глухим, утробным хлопком пламя мгновенно вспыхнуло, с дикой скоростью набирая чудовищные обороты. Огонь, словно голодный огненный змей, в один миг побежал по пролитому бензину, беря в свои смертоносные, удушающие оковы весь первый этаж и отрезая коттедж от внешнего мира. Тень в окне второго этажа через пару секунд почувствовала неладное. Силуэт адвоката Кросса резко дернулся, заметив, как снизу комнату начинает озарять зловещее, колеблющееся оранжевое зарево, и быстро скрылся в глубине коридора. Спустя мгновение изнутри дома послышался первый, глухой и сильный кашель задыхающегося человека. Следом раздался яростный металлический стук и грохот, Кросс добежал до первого этажа, отчаянно и панически пытаясь открыть парадную дверь, но заклиненное кресло-качалка держало замок намертво. Эмма стояла в тени деревьев, не шевелясь и отрешенно глядя на то, как рукотворный ад прямо на её глазах встречает первые жертвы. Огонь ломал дом с пугающей, первобытной мощью: сухое дерево трещало и лопалось, как тонкое стекло, дорогой сайдинг плавился, стекая вниз уродливыми черными каплями, а оконные рамы первого этажа с треском лопались, впуская внутрь новые потоки кислорода, отчего пламя взрывалось с новой, сокрушительной силой. Огромные, густые столбы тяжелого черного дыма жирными хлопьями поднимались высоко вверх, пачкая чистое звездное небо Техаса. Сквозь оглушительный рев пожара и треск ломающихся балок Эмма отчетливо, режуще слышала истошный, захлебывающийся крик Томаса Кросса и его страшный, разрывающий легкие кашель. Он метался внутри этого пылающего капкана, умирая в дыму. Она видела и слышала всё. Её уличная душа в этот момент окончательно покрылась ледяной, непробиваемой коркой. Вся её былая пригородная чистота сгорела в этом огне вместе с Кроссом. Ей не было жаль адвоката, он заслужил это за годы двойной игры. Внутри неё билась лишь одна, судорожная мысль: ультиматум Пилота выполнен в первую же ночь. Семья Майерс спасена. Мягко развернувшись, пока по улице не разнеслись первые сирены пожарных машин, Эмма накинула капюшон пониже, скрывая лицо от отблесков пламени, и быстрым шагом направилась прочь, к поджидавшему её в темноте серому такси, чтобы успеть вернуться в однушку до того, как её Счётчик Китана приедет с ночного катка. Дойдя пару домов по темной, иссеченной тенями обочине до припаркованного автомобиля, Эмма рванула на себя тяжелую дверь и бессильно рухнула на заднее сиденье седана. Хриплым, едва различимым от удушливого дыма голосом она назвала водителю адрес своей однушки на четвертом этаже и с глухим стоном откинулась назад, вжимаясь затылком в прохладный кожаный подголовник. Боль в левом плече была просто невыносимой, запредельной. Мышцы, только вчера перенесшие операцию, судорожно сокращались, швы доктора Эрмана нещадно тянуло, а под плотной черной кофтой уже отчетливо ощущалась горячая, липкая влага, свежая кровь снова просочилась сквозь стерильную марлю. Вдруг в кармане её широких штурмовых штанов настойчиво, пугающе наэлектризованно зажужжал личный зашифрованный смартфон. Эмма вздрогнула, превозмогая накатившую дурноту, и правой рукой достала гаджет. На темном дисплее вспыхнуло новое текстовое уведомление от скрытого, незарегистрированного номера Пилота. Скрытый номер: «Плата принята, Майер. Твои девчонки сняты с прицела.» Мысленно, со всей уличной яростью послав хозяина империи куда подальше, в самый глубокий ад Техаса, Эмма со злостью засунула телефон обратно в карман. Машина тем временем плавно развернулась, на бешеной скорости проезжая мимо полыхающего, охваченного яростными оранжевыми языками пламени коттеджа Томаса Кросса. Огонь уже полностью сожрал первый этаж, черные столбы дыма пачкали чистое звездное небо, а издалека уже доносился первый, едва уловимый вой сирен пожарных машин. В эту самую секунду её телефон завибрировал снова. Тот же скрытый номер. Но на этот раз Пилот прислал тяжелый зашифрованный медиафайл с коротким, бьющим наотмашь названием: «Пожар в пригороде Техаса, 2018». Эмма на секунду перестала дышать. Её пальцы задрожали, когда она кликнула по экрану, открывая документ. Перед её глазами развернулся официальный архивный рапорт Департамента полиции и Службы пожарного надзора штата Техас, датированный летом 2018 года. Текст был составлен на безупречном, холодном юридическом языке, от которого у Эммы под кожей пробежал могильный холод. «МАТЕРИАЛЫ ОФИЦИАЛЬНОГО РАССЛЕДОВАНИЯ № 404-ТХ-18 Тема: Серия умышленных поджогов жилой недвижимости в Южном секторе пригородной зоны Техаса. Статус дела: Скрыто, переведено в закрытый архив по решению Окружного суда. Главный подозреваемый/Обвиняемый: Кросс Томас, действующий адвокат Коллегии правоведов. Сводка улик и вещественных доказательств: В ходе оперативно-разыскных мероприятий и судебно-медицинской экспертизы установлено, что объекты жилой недвижимости (включая частные фермерские владения) были преднамеренно пропитаны высокооктановым бензином по внешнему периметру фундамента для ускорения процесса детонации. Очаги возгорания зафиксированы у несущих конструкций и парадных выходов с целью блокировки путей эвакуации гражданских лиц. Мотив преступления: Устранение должников. Установлена прямая связь между обвиняемым Т. Кроссом и владельцами уничтоженного имущества. Абсолютно все пострадавшие лица являлись заемщиками теневых фондов Кросса и имели крупные долговые обязательства, выплатить которые не представлялось возможным. Уничтожение семей и их имущества являлось актом устрашения для остальных участников нелегального кредитного реестра». Эмма смотрела на этот безупречный, официальный электронный бланк, и весь её внутренний мир в одно мгновение перевернулся, взрываясь миллионами осколков. Строчки рапорта плыли перед глазами. Томас Кросс. Этот холеный, высокомерный ублюдок в дорогом костюме, который пару дней назад лениво попивал кофе из фарфоровой чашки и выдавал ей хронологию Изи, на самом деле был тем самым палачом, который в две тысячи восемнадцатом году облил бензином дом её мамы и папы. Это он сжег её родителей заживо из-за долгов по ферме. Это он стер её детство в порошок и заставил маленькую Изи выживать на холодных лавочках парков. Из груди Эммы вырвался глухой, страшный и надрывный всхлип, переходящий в безумный, яростный полусмех-полувой. Пилот не просто нарезал ей грязное поручение — он её руками, руками Майерс, совершил акт высшей, кровной и самой справедливой уличной вендетты. Она сожгла убийцу своей семьи в его собственном капкане, вернув ему каждую каплю того предсмертного дыма. Слезы облегчения и дикой, первобытной ярости хлынули по её бледным щекам, смывая остатки озноба. Пилот снял её девчонок с прицела, касса Кросса была закрыта навсегда. Эмма судорожно выключила экран, прижимая телефон к раненому плечу, и уставилась в окно такси. Машина стремительно приближалась к её четвертому этажу. Ей оставалось самое сложное — успеть смыть с кожи запах бензина и гари до того, как Дженна и Изабель вернутся со своего ночного катка. Серая машина такси резко затормозила во дворе однушки, и у Эммы оставались считанные минуты.