Весь блеск тысячи софитов

Финал Гран-при: День первый «– и мы не видели Вэй Ина с момента инцидента на NHK Trophy, так что эта разминка должна дать нам представление о том, чего ожидать от него в короткой программе –» «– он пропустил свой интервью-слот вчера, есть ли у нас комментарий о его восстановлении?» «Насколько мне известно, нет, его тренер тоже ничего нам не дала – ах, вот заход на то, что было квад-флипом весь сезон, но ходят слухи, что ему пришлось понизить его до тройного – и на разминке это тройной, похоже, приземление тоже шаткое, но кто знает, что будет, когда начнётся музыка. Он всегда любит сюрпризы, если вы следите за его карьерой, вы уже знаете это –» «– да, в двенадцать лет он приземлил тот тройной риттбергер в своём последнем сезоне как новичок –» Вэй Ин отключает комментаторов, возвращаясь к бортику, чтобы снять разминочную куртку. «Не надейся на что-то, – говорит Баошань Саньжэнь. – Чистое и безопасное катание важнее, чем попытки приземлить прыжки, которые тебе не удавались месяц». Вэй Ин кивает. Он не слушает. Он смотрит, как Лань Чжань легко влетает в квад-лутц, точный, сосредоточенный и безупречный, как из учебника, и игнорирует яркий свет и неприятное дрожащее чувство в животе, и отсчитывает минуты до окончания короткой программы. Он будет играть по правилам. Он последует скучным инструкциям Баошань Саньжэнь, вероятно, окажется в нижней тройке сегодня, а затем сделает ровно то, что, чёрт возьми, захочет, в произвольной программе завтра утром. У Вэй Ина такое чувство, что у него осталась только одна попытка на что-то выдающееся. Если он потратит её сейчас, идти будет некуда. Он прибережёт её. Вэй Ин покидает лёд после двух минут и сорока секунд размыто-болезненных прыжков, вращений и хореографии, держась на одном адреналине и силе воли, и не пытается остановить Баошань Саньжэнь, когда она ловит его, спотыкающегося. Голова кружится, всё вокруг слегка тускнеет по краям, и единственная причина, почему он ещё не рухнул полностью, — камеры. «Вэй Ин, — говорит Лань Чжань рядом с ним, напряжённо и испуганно, и Вэй Ин говорит «мм, не надо» и отталкивает его руки, когда он пытается помочь. «Ты следующий, — выдавливает он. — Ты уже должен быть там, иди». «Вэй Ин —» «Иди, Лань Чжань. Я буду в порядке». «Я присмотрю за ним, — говорит Баошань Саньжэнь, и Вэй Ин определённо немного обижен, что Лань Чжань слушает её, а не его, но у него нет возможности сказать что-либо по этому поводу, потому что Лань Чжань ушёл, а Баошань Саньжэнь держит его твёрдой рукой за талию и наполовину несёт в зону ожидания (kiss and cry), пока комментаторы говорят что-то, что Вэй Ин не может разобрать, но по тону звучит удивлённо и встревоженно и определённо о нём. Он не слышит свою оценку. Выражение лица Баошань Саньжэнь напряжённое, и она говорит «молодец» так, будто это последнее, что она на самом деле хочет сказать, но Вэй Ин слишком отсутствует, чтобы волноваться, зла она, обеспокоена или что-то ещё худшее. Это не его проблема. Очень тихая часть его не особо ожидает, что эти вещи будут его проблемой ещё долго. Он смотрит короткую программу Лань Чжаня с последними остатками своего блуждающего внимания. Она технически безупречна и даже более бесстрастна, чем обычно, и технические и компонентные баллы отражают оба этих факта. Когда он щурится на таблицу результатов, он пятый, а Лань Чжань — первый. Он уже отыгрывался с худших позиций после короткой программы; до самой вершины пьедестала. Он не знает, сможет ли сделать это в этот раз. Но он попытается. «Что, — тупо говорит Вэй Ин. Сотрудница отеля смотрит на него так, будто он подозрительно медленно соображает, что, вероятно, справедливо. «Возникла проблема с нашей системой бронирования, — повторяет она ровно так же извиняющимся тоном, как и в первый раз. — Нам пришлось переместить ваш номер. Все ваши личные вещи были перенесены —» «Лань Чжань не любит, когда трогают его вещи —» «Всё в порядке, — говорит Лань Чжань. Он звучит слегка удивлённо, хотя Вэй Ин не уверен, относится ли это к нему или ко всей ситуации. Он разберётся позже — сейчас он просто хочет лечь и притвориться, что у него нет тела. «Ладно, без разницы. Нам нужна новая карточка-ключ?» «Да, конечно, вот, пожалуйста, — с улыбкой говорит сотрудница, протягивая требуемый пластиковый прямоугольник, и затем они отправляются на поиски нового номера. Вот в чём дело. Вэй Ин делит гостиничные номера с Лань Чжанем на соревнованиях с пятнадцати лет. Почти удивительно, что это случилось впервые. Лань Чжань открывает дверь и останавливается. Вэй Ин заглядывает через его вытянутую руку и видит — Одну большую аккуратно застеленную кровать. «Ах, Лань Чжань, ха-ха — не волнуйся. Я пойду попрошу другой номер». «Всё в порядке, — снова говорит Лань Чжань — и внезапно, тихо, Вэй Ин снова осознаёт неумолимое притяжение этого пути внутренней спирали, начавшегося полмесяца назад в тихие утренние часы. Она ближе; гораздо ближе, чем в прошлый раз, когда он это чувствовал. Они — это происходило на фоне всего остального, как всегда, как, он думает, возможно, было годами. Когда парное вращение стягивается вместе, оно ускоряется. Вэй Ин не совсем думает, что это так работает. Может быть, только в самые последние моменты. Вэй Ин измучен. Вэй Ин болит в каждом месте, где можно болеть, и ещё в паре сверху, и каждый раз, когда он двигается, комната слегка покачивается вокруг него, и он так устал, что думает, если бы сработала пожарная сигнализация, он бы, вероятно, просто остался здесь и ждал смерти от угарного газа — и он не может уснуть. Он не может уснуть, потому что рядом с ним в постели Лань Чжань, и он тёплый, и пахнет сандалом и только что вымытыми волосами, и хуже всего то, что их мизинцы соприкасаются, и Лань Чжань не убрал руку. Вэй Ин, сердце колотится, затаив дыхание, будто малейшее движение может разрушить иллюзию, осторожно обхватывает мизинец Лань Чжаня своим в пробном маленьком крючочке. Палец Лань Чжаня обхватывает его в ответ. Волна головокружения, не имеющая совершенно никакого отношения к остаточным последствиям травмы головы, разливается от центра Вэй Ина до самых кончиков волос на голове. Всё его лицо горит. «Лань Чжань, — шепчет Вэй Ин, — ты спишь?» «Нет, — говорит Лань Чжань, очень низко и тихо, и это пронзает сам центр способности Вэй Ина думать и нажимает кнопку «выкл». Возможно, он ошибался. Возможно, он ошибался шесть лет. Возможно, когда Лань Чжань, пьяный в стельку от одного случайного глотка дорогого шампанского на вечеринке после «Четырёх континентов», когда им было восемнадцать, ответил на дразнящий вопрос Вэй Ина: «Лань-эр-гэгэ, ты когда-нибудь хотел кого-нибудь поцеловать?» — пустым молчаливым взглядом, когда Вэй Ин сказал: «Тебе стоит попробовать, я целуюсь всё время, это ничего серьёзного, просто весело», а Лань Чжань повторил «ничего серьёзного» так, будто Вэй Ин только что прошёлся по бетону в незащищённых коньках, а затем отвернулся с презрением — — возможно, это означало не всё то, что думал Вэй Ин. В ту ночь он был в ужасе. Переполнен отчаянными неожиданными чувствами, которые он едва начал называть или признавать, но зная, что все они указывают в одном направлении — и зная, больше всего, что он не вынесет потери Лань Чжаня рядом с собой. Не вынесет разрушения лучшей части своей жизни. Вэй Ин солгал. Он никогда никого не целовал. Возможно, он потратил шесть лет. «Лань Чжань, — снова говорит он. Что-то горячее и безрассудное зажигается внутри него, шипит в груди, как бенгальский огонь в первый яркий момент свечения — и по чистому импульсу он тянет руку Лань Чжаня ближе; хватает её обеими своими и подносит на расстояние дыхания от своих губ, так близко, что чувствует собственное горячее дыхание, отражённое от нежной кожи пальцев Лань Чжаня. Вэй Ин замирает. В темноте Лань Чжань смотрит на него. «Не делай того, чего не имеешь в виду, — говорит он, и это низкий шёпот, напряжённый чем-то, что Вэй Ин не совсем может определить. «Я имею в виду, — выдыхает Вэй Ин. — Лань Чжань. Я никогда —» Я никогда ничего не имел в виду больше. Так он намеревается закончить фразу. Но на слове «никогда» пальцы Лань Чжаня слегка вздрагивают, крошечное движение между сцепленными руками Вэй Ина — и мягкая, тёплая кожа касается его губ. Вэй Ин перестаёт думать полностью. Он выдыхает, дрожащий и дикий, и целует кончики пальцев Лань Чжаня приоткрытым ртом. Лань Чжань — — резко, обрывисто вдыхает рядом с ним и просовывает два пальца наполовину в его рот. Вэй Ин издаёт звук, который никогда бы не признал, что способен издавать, если бы ещё был хоть сколько-нибудь способен связно мыслить. Его язык ныряет под нажим пальцев Лань Чжаня, расплющиваясь и изгибаясь вверх по краям, пока он поддаётся каждому инстинкту, который когда-либо имел — это почти унизительно, как между одним полувздохом и следующим он сосёт пальцы Лань Чжаня, будто это единственное, что он помнит, как делать. Кончик языка касается знакомых мозолей, кожи, огрубевшей от ежеутреннего затягивания шнурков на коньках — и именно это из всего прочего добивает Вэй Ина до конца. Руки Лань Чжаня, идеально соответствующие рукам Вэй Ина. Вэй Ин скулит, когда Лань Чжань убирает пальцы. Это, откровенно говоря, неловко. «Вэй Ин, — говорит Лань Чжань, низко, хрипло и горячо, и в одно мгновение Вэй Ин резко переосмысливает как минимум семнадцать различных категорий эмоций Лань Чжаня, которые он, как думал, знал почти полжизни. Не неодобрение. Не холодность. Не предупреждение, не презрение, не отстранённость. Не отвержение. Желание. Лань Чжань хочет его. «Лань Чжань, — выдыхает он, а затем — наконец, после многих-многих-многих лет, когда он смотрел на Лань Чжаня и думал только «поцелуй меня, поцелуй меня, пожалуйста» — наконец, наконец — рот Лань Чжаня касается его губ. Наступает крошечная полусекунда неловкости, когда между отчаянием Вэй Ина и внезапным освобождением всего желания Лань Чжаня разом они не совсем совпадают — а затем Лань Чжань чуть поворачивает лицо и прижимает Вэй Ина к матрасу всем своим телом, и — — Вэй Ин разваливается на части. Это электризует. Это горячо, отчаянно, мокро от слюны, и это всё, чего Вэй Ин когда-либо хотел и даже не знал, что существует. Это шесть лет — десять лет — грёз, фантазий и тщетных желаний, в одно мгновение оживших, и Лань Чжань кусает его нижнюю губу и проглатывает его ответный стон с голодной собственнической жадностью, и когда Вэй Ин пытается дёрнуть его нелепую пижамную рубашку с зайчиками, он хватает оба непослушных запястья и одним быстрым движением прижимает его к матрасу. Каждый оставшийся у Вэй Ина фрагмент осознания исчезает в блаженном мгновении. Они даже не касаются друг друга по-настоящему. Им это не нужно — веса Лань Чжаня на нём, требующего и горячего, и движущегося ровно настолько, чтобы оставить его ошеломлённым и отчаявшимся, достаточно. Он хочет сказать «пожалуйста», ныть, умолять и плакать, пока Лань Чжань не — пока — он даже не знает, чего именно, пока, но он хочет — но он не может говорить, не может даже думать, жидкий жар стягивается в его центре, и он всё ещё прижат руками Лань Чжаня и ногами Лань Чжаня и бёдрами Лань Чжаня, неумолимо трущимися о его — Вэй Ин вскрикивает в открытый рот Лань Чжаня, высоко, отчаянно и совершенно непроизвольно, и Лань Чжань издаёт звук, который лучше всего можно описать как рык, и снова вонзает зубы в губу Вэй Ина достаточно сильно, чтобы боль пронзила звёздной яркостью те же пути, уже объятые пламенем удовольствия, и о — — всё сразу — Глаза Вэй Ина жгуче-влажны от слёз, когда он переступает грань в объятиях Лань Чжаня. Когда он приходит в себя, на нём свежая пижама Лань Чжаня, и Лань Чжань держит его мягко, близко и нежно, как он даже не мог представить в своих снах. «Ах, Лань Чжань, — бормочет он, и слова выходят тяжёлыми от сна. Нежное прикосновение к одной стороне его лица; Лань Чжань убирает выбившуюся прядь волос за его ухо. — А как же ты?» Лань Чжаню требуется мгновение, чтобы ответить. В его тоне слышится что-то смутно amused. «Не нужно». «Лань Чжань, — хитро говорит Вэй Ин, — ты хочешь сказать, что я был не единственным, кто опозорился до того, как мы даже разделись?» «Нелепо, — тихо говорит Лань Чжань, и это нежно и полно тепла, и Вэй Ин любит это, любит Лань Чжаня, любит его. Вэй Ин засыпает в объятиях Лань Чжаня, счастливый. Финал Гран-при: День второй Одни из любимых моментов Вэй Ина во всём мире — это краткие минуты предвкушения между разминкой и выступлением на любом соревновании рядом с Лань Чжанем. Это одна из лучших частей — уступает только занятию пьедестала рядом с ним. (И это верно независимо от того, оказывается он выше или ниже — он понял за годы, что это на самом деле не имеет значения.) (Ну, конечно, имеет. Но это не имеет значения. Важно то, что это Лань Чжань забирает у него золото, Лань Чжань остаётся с серебром рядом с ним, всегда, всегда, всегда Лань Чжань.) Конечно, они проводят почти каждый день вместе на катке — но это другое. Это тишина, дыхание всё ещё немного тяжеловатое после разминки, бок о бок в блёстках и обтягивающей ткани, коньки уже влажные по краям от первых россыпей ледяных кристаллов за шесть минут напряжённо сосредоточенной подготовки. Это закрытые глаза, наушники, прогон чистой программы в подсознательном пространстве, которое решает исходы самых рискованных нестабильных прыжков. Это трепещущее предвкушение каждой встречи их десятилетнего соперничества, подкреплённого всем, что расцвело между ними с первого раза. Это «смотри на меня, Лань Чжань. Увидишь, смогу ли я». Они ждут. Вэй Ин назначен вторым — обратный порядок их вчерашних мест, оставляющий Лань Чжаня последним. Секунды тикают. Музыка заканчивается, аплодисменты толпы заглушают её эхо, россыпь подарков убирают со льда стремительно компетентные фигуристы-подростки (только те дети, которых сочли достаточно благоразумными, чтобы не задерживаться на их первом льду Финала Гран-при, но Вэй Ин видит звёздное возбуждение, сдерживаемое за их послушными выражениями, тем не менее). Аплодисменты, снова. Оценка достойная, хотя и не о чем говорить (комментаторы всё равно умудряются). А затем наступает время. «– после неудачного выступления вчерашней короткой программы ходят слухи о восстановлении Вэй Ина после травмы в начале сезона —» «Он не показал нам ни одного прыжка на разминке, и это необычная стратегия — он экономит ограниченную энергию?» «Мы просто не знаем, до сих пор не было официального заявления о последствиях инцидента, но сегодня он выглядит немного бледным —» У Вэй Ина снят один чехол, нога висит надо льдом. Он притворялся всё утро, что в порядке, хотя на самом деле он чувствует себя так, будто его переехал автобус, и даже сейчас разминка оставила его в полуобморочном и слегка тошнотворном состоянии, и правда в том, что он не пробовал прыжки, потому что на самом деле он не знает, что произойдёт, когда он их сделает. У него болит голова. Отражённый свет от безупречного блеска льда слишком ярок. Но это никого, блядь, не касается. «Лань Чжань, — вдруг говорит он и ухмыляется, когда толпа начинает гудеть из-за задержки. — Давай дадим им что-то, о чём действительно можно поговорить». Лань Чжань понимает его мгновенно. На одном уголке его губ появляется едва заметный самодовольный изгиб, когда он перегибается через борт и скользит рукой в намеренно небрежный пучок Вэй Ина (это художественный выбор, который Баошань Саньжэнь ненавидит, но это её программа, так что ладно), прежде чем втянуть его в поцелуй, который зажигает его губы огнём и заставляет голову кружиться по-другому, не тем неприятным способом, которым она уже кружилась. Примерно на три четверти секунды Вэй Ин полностью забывает, где находится. Его глаза смыкаются, губы инстинктивно приоткрываются, и между ними застревает дыхание, которое может быть вздохом, а может быть чем-то более близким к стону — а затем Лань Чжань отпускает его. Вэй Ин никогда раньше не слышал, чтобы толпа издавала именно такой звук. Он также никогда не видел Баошань Саньжэнь безмолвной. Он видел Лань Цижэня с видом, будто у него вот-вот лопнет сосуд, но никогда в такой степени. Он смеётся, выезжая на быстрый круг, который является началом его пятнадцатисекундной предпрограммной рутины, и он даже не может разобрать, что говорят комментаторы поверх шума толпы, но по их тону это, безусловно, новый опыт для всех участников. Неважно, что будет дальше. Он на Финале Гран-при, а Вэнь Чао — нет, и он только что поцеловал Лань Чжаня перед их тренерами, тысячами незнакомцев и всеми судьями, которые вот-вот оценят какой бы то ни было кошмар программы, который он почти готов представить — и прямо сейчас, что бы ни случилось дальше, это тот кайф, который Вэй Ин никогда не забудет. Он встаёт в стартовую позицию. Перехватывает спокойный взгляд Баошань Саньжэнь с полуухмылкой в последний момент перед тем, как отгородиться от всего мира на четыре с половиной минуты, где останутся только он, лёд и музыка. Она слегка качает головой. Вэй Ин знает этот взгляд. «Не делай глупостей». В глубине сознания Вэй Ина звучит эхо, далёкое и давнее, и сейчас совсем, совсем не время для этого. «Будь осторожен, А-Ин». «Я смогу, цзецзе, не волнуйся —» «Доверься мне —» Начинается музыка. Вэй Ин — вдыхает, отбрасывает всё остальное, оживает. Ты смотришь, Лань Чжань? Проблема с отсрочкой решений в том, что рано или поздно их всё равно нужно принять. Проблема с тем, чтобы иметь две версии программы, в том, что автоматический рефлекс продолжать поток движения без осознанного контроля больше не работает должным образом. Автопилот Вэй Ина сломан, и половина ручного управления отключена. Он отстаёт. Он пропускает двенадцатисекундный такт для комбинации сальхов-риттбергер, попадая в него почти на целую секунду позже, даже не зная, сколько оборотов он намеревается сделать, но сальхов вырождается в одинарный, и это настолько нестабильно, что он вообще не делает риттбергер. Он может лишь удержаться от падения. Он не осознавал, играя в безопасность на разминке — сегодня плохой день. Сегодня гораздо хуже, чем должно быть. Вчерашняя короткая программа забрала всё, что у него оставалось, и затем выскребла дно, пока не треснуло насквозь. В ушах гудит низкий шум, то появляющийся, то исчезающий с каждым тяжёлым вздохом — и это тоже неправильно, каждый фигурист тренируется до того момента, когда каждый вдох выверен и намерен и случается в одном и том же месте каждый раз, тщательно продуманный танец, такой же осознанный, как и всё остальное, а это не оно — Он падает на следующем прыжке. Это резко, выбивает из него инерцию с непривычной силой — он знает, как падать, как поворачиваться с потоком и перенаправлять движение, чтобы подняться обратно и в музыку, он лучше этого. Он лучше этого. Внезапно и резко Вэй Ин заставляет себя собраться. Да — это плохо. Да, он шаткий и неустойчивый, и то же самое, что было очень-очень неправильно в последний месяц, всё ещё неправильно и сейчас, в середине его произвольной программы перед тысячами людей и Лань Чжанем, и часть его знает, что неизбежно произойдёт — Но это не значит, что он сдастся. Он знает, как прорываться. Он влетает в первую комбинацию вращений, снова набирая полную скорость с пугающей лёгкостью, и каток темнеет по краям, когда он удерживает напряжение каждой позиции вращения ровно нужное число оборотов плюс ещё один, и он игнорирует это. Он выходит из вращения на неуверенной мышечной памяти, когда голова кружится от новой волны головокружения — и он игнорирует это. Он делает следующие два тройных прыжка. Каждое приземление ощущается так, будто он на грани обморока. Он игнорирует это, игнорирует это. В конце его дорожки шагов был квад-флип — пониженный до тройного ещё до национального чемпионата, потому что он был недостаточно стабилен во второй половине его программы. Возможность отыграть немного баллов сейчас. Возможно, не достаточно, чтобы попасть на пьедестал — но сам сюрприз будет достаточным достижением. Он скользит по центру катка, грациозно и драматично, набирая скорость с каждым поворотом, каждым шагом, каждой серией движений, ведущих к финальному толчку, и это будет полностью раскрученный квад, это будет — — это будет — Проблема с попыткой нестабильного квад-прыжка впервые за месяцы со всей силой и импульсом абсолютного отчаяния — — в том, что это не работает. Вэй Ин врезается в лёд, и всё становится чёрным.