Весь блеск тысячи софитов

Три дня Медленно, нетвёрдо, размытое и болезненное подобие осознания просачивается обратно из пустой темноты. Это постепенно. Это больно. Где-то на фоне слышен ровный писк — и приглушённые всхлипывания плачущего человека. Вэй Ин, очень осторожно, приоткрывает один глаз. «…Цзян Чэн?» Слова даются с трудом, но ему удаётся — немного с хрипотцой, густо и тяжело в нескоординированном рту, но к концу слогов легче, чем в начале. «Почему… что с тобой не так?» «Заткнись нахрен, — рефлекторно говорит Цзян Чэн, вытирая лицо — затем вздрагивает, глаза широко раскрыты, и резко оборачивается, чтобы уставиться прямо на Вэй Ина. Вэй Ин морщит нос. От того, что он бодрствует, голова пульсирует при каждом вдохе. «Перестань так на меня смотреть». «Ты снова очнулся, — говорит Цзян Чэн. — Я должен — мне нужно позвать кого-то —» «Нет, — ноет Вэй Ин. — Они включат свет и начнут задавать вопросы. Просто притворись, что я ещё не просыпался». «Ты такой кошмар, — говорит Цзян Чэн, и это вырывается сквозь слёзы как признание чего-то гораздо более интимного. Наступает тишина на несколько минут. Всё болит. Вэй Ин хочет — «Где Лань Чжань?» — пытается он, и это звучит устало и немного жалко. Комната размыта сквозь полуоткрытые глаза, края колеблются и дрожат, словно продолжение его собственного нескоординированного тела. «Баошань Саньжэнь заставила его поспать, — говорит Цзян Чэн. Вэй Ин думает, что его тон немного более резок, чем необходимо. — Затем Вэнь Цин заставила её поспать». «А потом?» — подсказывает Вэй Ин, потому что это похоже на историю, которая ещё не закончена. «Затем я заставил Вэнь Цин поспать, — признаётся Цзян Чэн после мгновенного раздражённого взгляда в его сторону. Это интересная информация. Вэй Ин не знал никого, кто мог бы заставить Вэнь Цин что-либо делать. К сожалению, его голова чувствует себя так, будто набита ватой, которая к тому же горит, так что он не в состоянии сейчас складывать кусочки воедино. Поэтому он только сейчас понял — «Что значит "снова"?» «А?» — Цзян Чэн выглядит обеспокоенным, что совершенно не идёт его лицу. «О чём ты?» «Ты сказал…» — Вэй Ину требуется много времени, чтобы вспомнить слова, несмотря на то что они являются смыслом этой едва удавшейся попытки разговора. «Ты снова очнулся». «О. — Цзян Чэн неловко ёрзает на стуле. — Ага. Они сказали, ты, наверное, не помнишь этого. Это… ты сейчас говоришь гораздо более связно». «Уф. Что я — ладно, знаешь что, не хочу знать». Цзян Чэн кривит губы. «Ты плакал. Затем сказал Лань Чжаню, что любишь его». «О боже». Вэй Ин закрывает лицо руками, выглядывает между пальцами, чтобы увидеть выражение лица Цзян Чэна — которое, к сожалению, подтверждает, что он не шутил — и снова смыкает пальцы, чтобы спрятаться. «О боже». «Переживёшь, — говорит Цзян Чэн. — Не то чтобы никто уже не знал». Вэй Ин стонет. Он бодрствует всего три минуты, а это уже катастрофа. Проходит ещё одна тихая минута. А затем Цзян Чэн говорит, одним порывом и вынужденно выпаливая: «Я должен сказать тебе, что цзецзе хотела быть здесь, и ей очень жаль, что она не смогла, но у неё была паническая атака каждый раз, когда она проходила через двери больницы, так что поэтому». Вэй Ин хотел бы, чтобы его голова была такой же туманной, как три минуты назад. Он бы хотел долгой задержки, прежде чем эта информация полностью осядет в его сознании. «Мне жаль, — говорит он через минуту, и это выходит шёпотом. Цзян Чэн ничего не говорит. Наконец, тихо и горько, он говорит: «Это была твоя идея, да?» Это слишком ровно, чтобы быть вопросом. «Да, — шепчет Вэй Ин. Цзян Чэн кивает. Он моргает несколько раз, глаза красные, словно его разум уже знал ответ, но тело не совсем поняло, пока Вэй Ин не подтвердил это. «Знаешь, она никогда не винила тебя? Это было худшее — все те недели в больнице и месяцы без льда, и она даже никогда не винила тебя в этом». У Вэй Ина теперь щиплет глаза. «И тебе пришлось перейти в танцы, — говорит он влажно, и это должна была быть совершенно неподобающая шутка об относительной неполноценности танцев на льду по сравнению с фигурным катанием, и о том, что ужас перехода определённо как минимум равен остальным последствиям падения — но это просто звучит жалко. Цзян Чэн смотрит на него. «Ты такой грёбаный идиот. Мы и так хотели перейти». «…что?» «Не могу поверить, что ты не помнишь все споры с А-Нян — единственная причина, по которой она заставляла меня работать над прыжками, была из-за тебя. Потому что было бы неловко, если бы —» «— да, — заканчивает Вэй Ин, когда Цзян Чэн обрывает мысль. Никому из них не нужно говорить это вслух. «В любом случае, — говорит Цзян Чэн несколько минут спустя, — ещё кое-что, что я должен тебе сказать: твой тренер странная и определённо спасла тебе жизнь». Вэй Ин смотрит на него. Он надеется, что может передать приподнятую бровь, не поднимая бровей, потому что его голова — и всё лицо и тело, на самом деле — всё ещё очень сильно болит. «У тебя было — как они это назвали — синдром второго удара, или что-то в этом роде. Если бы скорая не была уже там, ты бы, вероятно, —» Цзян Чэн обрывает слова. Он не совсем смотрит на Вэй Ина. «О». «Да, "о", блядь, что бы это ни значило — суть в том, что Баошань Саньжэнь вызвала эту грёбаную скорую ещё до того, как твоя музыка началась». «О, — снова говорит Вэй Ин, потому что на самом деле что ещё можно на это сказать. «Лань Чжань выиграл?» — спрашивает он минуту спустя, и Цзян Чэн бросает на него очень странный взгляд. «Лань Чжань пришёл последним, идиот. Он снялся с произвольной программы, чтобы поехать с тобой в больницу». Вэй Ин моргает. Первый слой этой информации оседает и уступает место второму. «Последним, то есть… шестым?» «Какой ещё последним может быть на Финале Гран-при, — говорит Цзян Чэн с заметным раздражением. Вэй Ин ухмыляется. Цзян Чэн прищуривается на него — затем осознание доходит, и он кривит губы, закатывает глаза и определённо, определённо подавляет улыбку, когда говорит: «Ты набрал 126,85. Пятое место». Даже если это больно, даже если это оставляет его кружащимся и туманит зрение по краям, Вэй Ин начинает смеяться. Три недели Они не позволят ему пойти домой одному. Это проблема, потому что Вэй Ин на самом деле живёт один, и у Вэнь Цин больше нет свободной спальни, теперь когда хоккейная команда Вэнь Нина снова сменила каток на достаточно близкий, чтобы совместная аренда стоила его дороги. (К тому же, Вэй Ин терроризировал Не Хуайсана сплетнями по текстовым сообщениям, и все признаки указывают на «не оставайся в квартире Вэнь Цин без берушей».) Когда Лань Чжань приходит на свой ежедневный пятичасовой визит, и Вэй Ин рассказывает ему всё это, он смотрит на него с особенно пустым выражением, которое Вэй Ин знает как «ты не можешь быть настолько глуп нарочно». «Айя, Лань Чжань, — жалуется он, — ты не можешь быть таким злым со мной, когда у меня травма мозга. Скажи своё волшебное решение или иди за ещё одним пакетом Doritos из автомата, мне лень снова вставать». (Это потому, что вставать всё ещё является безнадёжно унизительной процедурой, требующей как минимум одного другого человека. Вэй Ин наотрез отказывается рассматривать любые другие варианты. Он даже не согласен на ходунки в комнате.) «Ты можешь остаться у меня, — терпеливо говорит Лань Чжань, будто это самая очевидная вещь в мире. «Лань Чжань —» «У меня есть свободная спальня. Или.» «Или, — повторяет Вэй Ин и многозначительно подаётся ближе в пространство Лань Чжаня с полуулыбкой. Рука Лань Чжаня нежно ловит его, касаясь острого края его челюсти с такой нежностью, что Вэй Ин не может не смягчиться. «Мм». «Лань Чжань, — выдыхает он, и затем Лань Чжань целует его. Это мягко и осторожно. «Перестань относиться ко мне как к хрупкому», — думает Вэй Ин и кусает губу Лань Чжаня — наполовину с досады, наполовину дразня, полностью требуя. Лань Чжань отстраняется. Его глаза тёмные и горячие, и предупреждение в его выражении посылает электрическую дрожь по телу Вэй Ина. «Непослушный, — говорит Лань Чжань низко и мягко, и Вэй Ин ухмыляется. «Это то, что тебе нравится, Лань-эр-гэгэ. Я знаю все твои секреты теперь — ах —» Лань Чжань, всё ещё так осторожно касаясь челюсти Вэй Ина, раздвигает пальцы, чтобы горячим прикосновением охватить гораздо больше его лица и шеи, чем ожидал Вэй Ин. Он вздыхает, инстинктивно прижимаясь к прикосновению, позволяет глазам полузакрыться от тепла и контакта кожа к коже и вызывающей собственнической природы жеста — а затем Лань Чжань целует его снова, и это всё ещё раздражающе мягко и осторожно, но Вэй Ин теперь чувствует это как проверку, как намеренный выбор, навязанный ему, а не инстинкт, основанный на его предполагаемой слабости, и это нормально. Это разрешено. Это, на самом деле, посылает искры по его нервам от кончиков пальцев до самых корней волос, зажигает жар в его центре и медленно сглаживает каждую раздражённую рябь мысли в его сознании до устойчивого блаженства. «Не все, — говорит Лань Чжань, когда наконец отстраняется. Вэй Ин чувствует себя хорошо-кружащимся и тёплым. Он издаёт неопределённый звук согласия, хотя понятия не имеет, о чём говорит Лань Чжань. Лань Чжань слегка хмурится. Ну — не хмурится, но выполняет тот знакомый эквивалент Лань Чжаня, лёгкое напряжение на краях его бровей, которое Вэй Ин так хорошо знает. «Мои секреты, — подсказывает он, и Вэй Ин кивает, будто знает, о чём речь. Ему требуется долгая полминуты, чтобы даже осознать, что он что-то упускает. «Лань Чжань, — говорит он после мгновения слегка неловкой тишины, — ах, прости». «Не нужно, — тихо говорит Лань Чжань. К этому моменту это уже знакомо. Единственное утешение в том, что к третьей неделе это случается несколько реже, чем в те первые дни, когда он едва мог удержать что-либо достаточно долго, чтобы вести разговор. Теперь это в основном случается, когда есть какое-то отвлечение, которое оттягивает его внимание от того места, где он изо всех сил пытается его удержать — например, когда Лань Чжань целует его посреди предложения. Забыть, о чём он говорил, в этом случае, вероятно, простительно. Он также теряет почти половину утра в день произвольной программы. Это единственное, что действительно задевает его, что впивается под кожу и злит его из-за несправедливости всей ситуации, даже когда остальное скользит мимо в основном без сожалений — потому что он потерял тот поцелуй. Не их первый — Вэй Ин даже не хочет рассматривать концепцию потери этого — но поцелуй всего за секунды до его произвольной программы, перед тысячами людей и обоими их тренерами и всеми судьями, камерами и всем миром; поцелуй, который говорил «это я, это мы, мы больше, чем вы думаете, что знаете». Он исчез. Это рваная дыра в памяти Вэй Ина, и он может смотреть видео, видеть и слышать реакции всех остальных, но как бы отчаянно он ни пытался, он не может вспомнить свои собственные ощущения. «Вэй Ин, — говорит Лань Чжань, возможно, как минимум во второй раз, и он выныривает из этого конкретного водоворота мыслей, чтобы увидеть Лань Чжаня с папкой бумаг, которой определённо не было в его руках две минуты назад. Вэй Ин не спрашивает «ты ходил за этим» или «они принесли это сюда», потому что признаться, что он не знает, только расстроит Лань Чжаня ещё больше. Они возвращаются в квартиру Лань Чжаня. Это не первый раз, когда Вэй Ин здесь — или даже первый раз, когда он видит спальню Лань Чжаня — но это первый раз, когда он здесь с чемоданом своих вещей, первый раз, когда он наблюдает из аккуратно устроенной горы подушек на кровати Лань Чжаня, пока Лань Чжань раскладывает его одежду в несколько таинственно пустых ящиков комода, первый раз, когда Лань Чжань не только готовит ему ужин, но и приносит его в постель на изящно украшенном подносе с крошечными акварельными зайчиками по краям и только что открытой бутылкой масла чили с одной стороны. Это первый раз, когда он спит в кровати Лань Чжаня, свернувшись калачиком тепло в его объятиях, будто принадлежит этому месту. Вэй Ин просыпается большую часть следующего дня. Он просыпается в середине дня и видит Лань Чжаня на полу в неудобной йога-позе, читающего книгу о — — ну, конечно, о методах улучшения рабочей памяти после черепно-мозговой травмы. «Лань Чжань, — устало говорит Вэй Ин, — это само собой уладится. Мне не нужно… ничего с этим делать». «Если ты захочешь, — говорит Лань Чжань, — я хочу иметь возможность помочь». «Айя, такой упрямый. Ты не можешь найти книгу о том, как ходить в туалет без чужой помощи?» Слова выходят чуть более горькими, чем он намеревался. Лань Чжань закрывает текущий материал и указывает на вторую книгу на полу рядом с ним с тремя листовками, сложенными сверху; Вэй Ин может разобрать слова «физическая терапия» на том, что видно на обложке. Вэй Ин вздыхает — наполовину раздражённо, наполовину нежно. «Ты слишком хорош. Перестань быть таким хорошим, Лань Чжань». «Нет, — торжественно говорит Лань Чжань. — Тебе нужно в туалет?» «Лань Чжань, — ноет Вэй Ин, — ты не можешь каждый раз так говорить, мне не три года. В любом случае, бьюсь об заклад, я теперь могу встать сам, сегодня мне намного лучше». Это в основном ложь. Вэй Ин чувствует себя примерно так же, как каждый день последней недели, возможно, с небольшим улучшением в способности терпеть что-то ярче, чем мягкая прикроватная лампа. Лань Чжань выглядит так, будто знает, что это ложь, но ничего не говорит, пока Вэй Ин откидывает одеяло и осторожно пересаживается на край кровати. Это не то же самое головокружение, с которым он мирился раньше. То было нарастающее головокружение с шумом собственного сердцебиения в ушах, тошнотой, туманным зрением и всем остальным, что сопутствует состоянию на грани обморока от перенапряжения. Но после трёх недель строго соблюдаемого (всеми, включая собственное тело Вэй Ина) отдыха сейчас всё совсем не так. Это чистое головокружение, ничего больше, кроме сбитых с толку сигналов через повреждённые пути, неспособных понять, где верх. И это почти хуже — ясность всего остального, что на самом деле гораздо ближе к норме, означает, что каждый раз это ярко и ошеломляюще; никакие мягкие края не тянут его сознание, чтобы смягчить опыт. Вэй Ин спотыкается, цепляется за плечи Лань Чжаня, когда тот ловит его, закрывает глаза, чтобы уйти от этого, и заставляет их снова открыться, потому что в долгосрочной перспективе это точно не поможет, и это даже не сильно меняет ситуацию сейчас. «Вэй Ин, — тихо говорит Лань Чжань. — Я держу тебя». Вэй Ин ничего не говорит. Он прижимается головой к плечу Лань Чжаня, цепляется там, пытаясь отдышаться, спрятав лицо, и не тратит ни секунды на «а что если» или «почему» или «когда это закончится». У него есть дела поважнее, чем упиваться жалостью к себе. Чем быстрее он пройдёт через восстановление, тем скорее ему никогда не придётся думать об этом снова. Он настаивает, что ему не нужна рука Лань Чжаня на его талии (несмотря на то, как сильно ему это может нравиться); настаивает, чтобы держаться только за руки Лань Чжаня, крепко сжимая их, пока Лань Чжань идёт задом наперёд перед ним — и настаивает, чтобы Лань Чжань оставил его стоять в ванной, обеими руками опираясь на стойку для равновесия, вместо чего-то более унизительного. Эти недели должны были стать началом всего для них. Та ночь, перед произвольной программой — искра, наконец достигшая трута, ждавшего почти десять лет — прямо сейчас, по мнению Вэй Ина, он должен выяснять, что ещё Лань Чжань хотел делать с ним все эти годы. Желательно несколько раз в день в самых разных позах и местах. Вместо этого он едва может сделать один шаг из ванной, прежде чем его ноги подкашиваются, и ему приходится вцепиться в дверной косяк, чтобы не упасть, а Лань Чжань не делает ничего, кроме поцелуев. Это так несправедливо. Это самая несправедливая вещь в жизни Вэй Ина сейчас. (Это не включает тот факт, что он в настоящее время полностью и безоговорочно неспособен кататься. Вэй Ин засунул это знание в коробку, заклеил коробку скотчем и засунул в другую коробку, и запер обе коробки в шкафу в глубине своего сознания, на который он отказывается даже смотреть. Он не думает об этом.) (Если он подумает об этом — — ну. Он не думает.) Лань Чжань купил красивую деревянную скамейку с изогнутым сиденьем и стильными толстыми ножками для своего нелепо большого дорогого и великолепного душевого уголка. Вэй Ин смотрит на неё и решает никогда, никогда к ней не прикасаться. «Лань Чжань, — резко говорит он. — Убери её». «Вэй Ин —» «Я сяду на пол, если мне нужно будет сесть. Я не — просто нет. Убери её». Вся элегантность в мире не может скрыть правду об этой конкретной скамейке — её глупой пластиково-алюминиевой больничной кузине с ручками по бокам и отверстиями в сиденье. Вэй Ин сказал «нет» и той, но медсестра всё равно усадила его на неё, когда его ноги подкосились после едва двух минут горячей воды, пара и головокружения. Лань Чжань просто кивает, и через две минуты скамейка исчезает. Вэй Ин в итоге оказывается на полу. Всего на минуту, прислонившись спиной к холодной плитке душа, чтобы устоять — а затем вперёд, опустив голову между согнутых коленей, когда это ничуть не помогает остановить ухудшение головокружения, и затем это уже не минута, а что-то значительно большее, и в тот момент, когда он проглатывает гордость и зовёт Лань Чжаня жалким слабым голосом, дверь открывается, будто Лань Чжань ждал прямо за ней. Лань Чжань широко открывает окно и стеклянную дверь душевой, и прохладный воздух заставляет Вэй Ина дрожать, но проясняет его голову достаточно, чтобы он мог сидеть прямо под струёй воды, пока Лань Чжань моет ему волосы. «Принимать душ вместе должно быть сексуально, — жалуется он с закрытыми глазами, пока Лань Чжань осторожно массирует пену в его волосы. «Это будет не единственный раз, — тихо говорит Лань Чжань через мгновение, и это звучит как обещание. (Вэй Ин с большим трудом вытаскивает «принимать душ вместе» обратно из своей кратковременной памяти, вместо того чтобы спрашивать «единственный раз что?». Это унизительно, насколько это ощущается как достижение; как удовлетворяющая со стиснутыми зубами победа над собственной неспособностью.) Лань Чжань выключает воду, заворачивает Вэй Ина в огромное пушистое полотенце и затем на самом деле, официально поднимает его с пола на руках, как невесту, и Вэй Ин очень хочет возмутиться, но, несмотря на обстоятельства, это просто так приятно. Лань Чжань тёплый, сильный и пахнет знакомым сандалом, и Вэй Ин никогда, никогда не хочет покидать его объятия. Лань Чжань расчёсывает его волосы так нежно, что это даже не больно, и Вэй Ин засыпает на диване, пока он готовит ужин. «Лань Чжань, — говорит Вэй Ин после ещё двух таких дней, — разве скоро не «Четыре континента»?» «Мм». Лань Чжань делает паузу, достаёт ещё один острый Doritos из открытого пакета между ними на диване и подносит к губам Вэй Ина, пока они не размыкаются. «Через три недели». (Этот конкретный вид баловства разрешён только потому, что Вэй Ин совершенно очевидно способен сам кормить себя Doritos, если бы захотел. У него есть очень сильное ощущение, что Лань Чжань делал бы это, даже если бы Вэй Ин всё ещё тренировался по шесть часов каждый день.) «Как Лань Цижэнь до сих пор тебя не убил? — говорит Вэй Ин с набитым ртом. — Ты должен быть на катке —» «Я не буду соревноваться». «Лань Чжань». Вэй Ин смотрит на него с ужасом. «Нет». «Мм». «Ты не можешь —» «Это мой выбор, — спокойно говорит Лань Чжань. «Нет, — повторяет Вэй Ин. В животе смесь ужаса и вины, с чем-то ещё, что он наотрез отказывается озвучивать, горящим под всем этим. У тебя всё ещё есть выбор. У меня — нет. «Ты должен, — говорит он вместо этого и делает это нарочно капризным и дутым. — Я хочу смотреть». Лань Чжань смотрит на него. Нежно и слишком проницательно, будто знает настоящую причину. «На следующей неделе я вернусь к тренировкам. Вэнь Цин или Не Хуайсан будут приходить сюда —» «Мне не нужна нянька —» «— или, если ты предпочитаешь, — заканчивает Лань Чжань после изменения в выражении в ответ на его прерывание, которое Вэй Ин знает как «это не подлежит обсуждению», — я могу взять тебя с собой. Смотреть». И это распахивает запертый шкаф в глубине сознания Вэй Ина настежь. Это выбивает из него дыхание. Быть на катке — прохладный искусственный холод, запах воздуха более знакомый, чем собственный дом, болтовня и смех всех, кого он любит — шипение лезвий по льду и резкие звуки отталкиваний от прыжков под вечно звучащую музыку — — быть там и не иметь возможности кататься? Непроизвольно и внезапно глаза Вэй Ина наполняются слезами. «Вэй Ин, — с мягкой тревогой говорит Лань Чжань, и Вэй Ин качает головой. Он не может говорить. Нежные пальцы ловят слёзы, когда они катятся по щекам Вэй Ина. Он прижимается к прикосновению Лань Чжаня, делает дрожащий вдох, чтобы прийти в себя, заталкивает всё обратно во все коробки и шкаф и снова закрывает его. «Я думаю, я останусь здесь, — говорит он наконец, и это должно звучать беззаботно, но выходит немного влажно. Лань Чжань кивает, будто понимает. Вэй Ин думает, что он, вероятно, понимает. Они все знают это, на самом деле. Каждый фигурист, добравшийся так далеко — ну, никто не добивается вершины без той одержимости, которую опасно отнимать. Это в нетерпении Вэнь Цин к концу долгой смены, проведённой за наблюдением за тренировками остальных без неё, это в возбуждённом ёрзанье А-Янь, когда она бежит по балкону и пытается сама зашнуровать коньки, пока Цзинь Цзысюань всё ещё выпутывается из сумок всех остальных, это в возвращении Яньли на национальный чемпионат в течение одного года после того, как всё развалилось. Это в репутации Вэй Ина как самого целеустремлённого пациента, которого когда-либо встречал его физиотерапевт. Это в Лань Чжане, никогда не знавшем потери этого, смотрящем на Вэй Ина так, как он смотрит. Все они боятся, глубоко внутри. Все они боятся того, что сейчас переживает Вэй Ин. Четыре недели «Итак, — говорит Вэй Ин, когда дверь закрывается за Лань Чжанем и его сумкой для коньков, — рассказывай всё». Не Хуайсан ухмыляется и вываливает на стол целый пакет с закусками. «Ты следил за этим сезоном Bake Off?» «Определённо не то, о чём я спрашивал, — говорит Вэй Ин. — И нет, не включай, потому что я не могу вести разговор, если есть фоновый шум. Мне нужны сплетни с катка». (Проще сразу это прояснить. Ему бы не хотелось объяснять в середине дня, почему он потерял нить того, что рассказывал ему Хуайсан, потому что что-то по телевизору издало слегка необычный звук, который высосал всю жалкую ёмкость его рабочей памяти за раз.) Хуайсан закатывает глаза. «Я бы не спрашивал, если бы это не было актуально. У двоих пекарей явно и очевидно роман, которого никто из них не признаёт —» «Погоди, ты хочешь сказать, что Цзян Чэн и Вэнь Цин ещё никому не сказали?» «Я говорю именно это. Это самый нелепый фарс, который я когда-либо видел». Вэй Ин хватает пакет попкорна со стола и открывает его. «Продолжай». «Итак, — Хуайсан усмехается, поджимает ноги на диване и удобно устраивается среди подушек. — Всё началось, когда ты был в больнице». «Серьёзно?!» — Вэй Ин не знает, смеяться или в ярости звонить Цзян Чэну и Вэнь Цин, требуя объяснений. Хуайсан кивает, широко раскрыв глаза. «Я думал, это просто секс от стресса, понимаешь? Но —» Вэй Ин наполовину давится попкорном. «Пожалуйста, не говори так о Цзян Чэне». «Айя, только потому, что ты никогда этого не делал —» «Откуда тебе знать, что я не делал —» «Инъин, — с глубоко усталой нежностью говорит Хуайсан. — Я знаю тебя восемь лет. Если бы у тебя был настоящий секс, который включал бы настоящее снятие одежды, я бы знал». Вэй Ин открывает рот, чтобы возразить — и снова закрывает его. Хуайсан довольно кивает. «В любом случае, похоже, это не прекратилось. Вэнь Нин говорит, что ему пришлось купить наушники с шумоподавлением —» «— мерзость —» «— и они постоянно ходят вместе на обед и возвращаются как минимум на пятнадцать минут позже обычного. Между этим и твоим отсутствием, я думаю, Баошань Саньжэнь с ума сходит от скуки. Знаешь, на днях я видел, как она катала одну из своих старых программ, когда Вэнь Цин опоздала почти на полчаса утром?» «Погоди, правда? У тебя есть —» «Запись с камер? Очевидно». Хуайсан достаёт телефон. «Ах — погоди». Вэй Ин морщит нос, неловко ёрзает на подушках. «Просто отправь мне». Хуайсан кивает. На мгновение на его лице появляется выражение, где-то рядом с выражением Лань Чжаня — понимание, сочувствие, мимолётный намёк на заимствованное «не представляй себе это» страдание. «Мо Сюаньюй всё ещё приедет на пробную неделю?» — спрашивает Вэй Ин, чтобы разорвать тишину и помешать Хуайсану так на него смотреть. «О, да, Баошань Саньжэнь хочет поговорить с тобой об этом». Хуайсан делает паузу, ожидая вопроса на лице Вэй Ина. «Она хочет убедиться, что ты не против того, чтобы это произошло, пока тебя нет». Вэй Ин моргает. «Что, она боится, что я подумаю, будто она заменяет меня?» «Видишь, — говорит Хуайсан с поднятым пальцем, чтобы подчеркнуть мысль, — ты бы на самом деле не сказал этого, если бы это уже не сидело у тебя в голове». Вэй Ин кривится. «Перестань пытаться анализировать людей, у тебя это неловко плохо получается». «Определённо нет, — с загадочной улыбкой говорит Хуайсан. — И кстати, если захочешь снова спрятаться в магазине коньков, когда вернёшься, возьми с собой ультрафиолетовый фонарик, потому что я точно знаю, что в средней секции нет камер, и я не доверяю Вэнь Цин не воспользоваться этим». «Фу». Вэй Ин делает паузу. «Они тоже катаются вместе?» «Не-а, ты же знаешь, Вэнь Цин слишком сильно подчёркивает свою независимость. Но они разминаются вместе и делают эту отвратительную штуку с взаимной растяжкой, которую вы с Лань Чжанем делаете с юниоров —» «Эй, это не обязательно сексуально —» «О боже, это так, и ты это знаешь». Хуайсан кривится. «Вы оба используете это как заезженную метафору с вашего первого совместного сезона». Это, возможно, справедливая оценка. «Слушай, — говорит Вэй Ин. — Это не моя вина, что Лань Чжань такой —» «Я на самом деле не хочу это слышать, — монотонно отвечает Хуайсан. — Кого ещё хочешь узнать?» «Малышей, — решительно говорит Вэй Ин. — А-Янь уже пробовала двойной сальхов без лонжи?» Хуайсан усмехается. «А-Янь закатывает истерики каждый день последнюю неделю, потому что они не пускают её обратно на лонжу. Она одержима этим. Яньли ведёт с ней переговоры о том, сколько раз в неделю она может её использовать и над чем должна работать в промежутках — но, отвечая на твой вопрос, она приземлила его один раз случайно полторы недели назад и с тех пор не замолкает об этом. Это очень умилительно». Это «умилительно» в том смысле, в котором Хуайсан использует для «раздражает», когда говорит о младших. Вэй Ин улыбается. «Ах, что ещё — о, Цзычжэнь и А-Цин теперь официально тренируются как пара. А Цзинъи растянул лодыжку на разминке на каком-то случайном юниорском соревновании, так что он пропустит как минимум следующую неделю». «Айя, — начинает Вэй Ин со вздохом, и он намеревается добавить сочувственную банальность о Цзинъи, но то, что выходит на самом деле, — это: — Я так много пропускаю». Хуайсан наклоняется и крадёт горсть его попкорна. «Для этого я здесь. Ты скоро вернёшься». Шесть недель Лань Чжань, упрямый и ужасный, не едет на «Четыре континента». Он также не едет на каток, потому что все остальные уехали, и некому присматривать за Вэй Ином, хотя ему определённо, определённо уже не нужна нянька. Лань Чжань слишком волнуется. Когда Вэй Ин указывает на это, Лань Чжань замолкает и замирает, а затем говорит: «Я видел, как ты почти умер», и Вэй Ин решает замолчать об этом. Теперь он может ходить по квартире сам (хотя чаще всего ему всё ещё нужны как минимум кончики пальцев на стене для равновесия). Он может проводить в душе как минимум десять минут, не садясь на пол. Это прогресс. Раздражающе, невыносимо медленный — но всё же прогресс. В первое утро того, что должно было стать их следующим соревнованием, за несколько часов до начала прямой трансляции короткой программы Вэнь Цин, Лань Чжань закутывает Вэй Ина в длинное пальто, которое подозрительно напоминает слегка более изящную версию пухового чудовища Цзинь Цзысюаня для родителей на катке, и мягкий бледно-голубой шарф из своего собственного гардероба, и протягивает ему пару солнечных очков. Вэй Ин моргает снизу вверх, сидя на краю кровати, и наклоняет голову из любопытства. Он поднимает очки, как вопрос. «Сейчас зима, — говорит Лань Чжань с лёгким наклоном головы в сторону полупрозрачных штор, всё ещё закрывающих окно. — Утра могут быть яркими». «Айя, Лань Чжань, ты слишком милый». Вэй Ин встаёт, обвивается вокруг Лань Чжаня для долгого поцелуя, который становится долгим, горячим и немного мокрым, едва сдерживая стон, когда Лань Чжань отстраняется с мягкой маленькой почти-улыбкой. Вэй Ин ухмыляется и снова наклоняется для последнего короткого прикосновения сомкнутых губ. Он обвивает руками шею Лань Чжаня, солнечные очки свисают с кончиков пальцев. «Лань Чжань». «Вэй Ин». «Ты взволнован?» «Мм». «Я не верю тебе, — с дразнящей решимостью говорит Вэй Ин. — Если хочешь, чтобы я поверил, ты должен вывести меня на улицу прямо сейчас». Лань Чжань смотрит на него с одной бровью, приподнятой на бесконечно малую долю выше другой. «Я пытаюсь». Вэй Ин смеётся, ярко и довольно, а затем Лань Чжань берёт очки из его пальцев и осторожно-нежно надевает их ему на лицо и идёт рядом с ним из квартиры впервые за слишком много недель. Это — шок, при первом шаге. Зимний холодный воздух заполняет чувства Вэй Ина и заставляет голову болеть при первом полувдохе, и домашние лампы Лань Чжаня не были проблемой уже около недели, но даже с очками дневной свет, блядь, ярок. Это захватывающе. «Вэй Ин, — говорит Лань Чжань, напряжённо от беспокойства, — ты в порядке?» «А? О — да, нет, Лань Чжань, всё хорошо, вау — чёрт, я скучал по этому». Вэй Ин на самом деле очень, очень кружится сейчас. Но это не имеет значения — рука Лань Чжаня продета в его, твёрдая и обнадёживающая, он тяжело опирается на него и цепляется несколько долгих мгновений, и когда он делает ещё один вдох и один нетвёрдый шаг вперёд, это терпимо. Это того стоит. Они проходят весь квартал медленной петлёй, а затем Вэй Ин не может вынести мысли о том, чтобы вернуться внутрь, но он также шаткий и измученный и быстро теряет остатки равновесия, поэтому Лань Чжань поднимает его на невысокую стену рядом с домом и удерживает прямо, пока он просто существует, снаружи. Чёрт, Вэй Ин так скучал по остальному миру. Вэй Ин дремлет на диване почти два часа, когда Лань Чжань наконец наполовину заносит его обратно, и когда он постепенно начинает приходить в себя, ноутбук Лань Чжаня подключён к телевизору и показывает прямую трансляцию того, что в данный момент является чистым пустым листом льда в окружении тихо ожидающей толпы. Это первый раз, когда Вэй Ин вообще смотрит на каток за шесть недель. Что-то внутри него сжимается от боли и тоски при виде этого. «Мы должны быть там», — не говорит он. «Ты должен быть там». «Я должен быть там». Вэнь Цин назначена только в четвёртую и последнюю разминочную группу. Они смотрят почти два часа, пока даже когда Вэй Ин идёт за ещё одним одеялом в спальню, он слышит обрывки музыки, хруст рёбер и эхо отталкиваний от прыжков, бесконечно прокручивающиеся в его сознании без сознательного разрешения или направления. Это так знакомо, что больно. Ему не нужно быть там, чтобы его чувства заполнились остальным — искусственным холодом воздуха, влажным запахом мокрых резиновых ковриков по краям льда, безмолвным промежутком времени между разминкой и программой, как частным невидимым пузырём, спрятанным от толпы, пока играет чья-то чужая музыка. Вэнь Цин катается чисто. Её тройной аксель великолепен, высота, мощь и поток значительно улучшились с начала сезона, и насколько Вэй Ин может вспомнить, это её личный рекорд. Если она действительно не запорёт произвольную программу завтра, она практически гарантированно получит медаль. Звуковая картина соревнований эхом отдаётся в сознании Вэй Ина ещё долго после того, как Лань Чжань выключает прямую трансляцию. Он знает, что молчит всё оставшееся время вечера. На этот раз у него просто нет энергии заполнять тишину. Вэй Ин просыпается, внезапно и оторванно, на диване в темноте. Лань Чжань — не разбудил его, не пожелал спокойной ночи, не отнёс в постель. Лань Чжаня нет. Лань Чжань — Лань Чжань стоит в дверях гостиной с двумя неловко пухлыми сумками, перекинутыми через спину вместе. Одна из них принадлежит Вэй Ину. Вэй Ин не видел её шесть недель. Он не говорит, на случай, если это сон. Он не думает, что это так, судя по тому, как его голова всё ещё кружится, когда он встаёт, и его нетвёрдые ноги почти отказываются нести его через комнату — но на всякий случай. Рука Лань Чжаня тёплая и надёжная на его талии, пока они идут к машине. Вэй Ин дрожит к тому времени, как они добираются, но это не имеет значения, потому что Лань Чжань немедленно включает эти шикарные подогреваемые сиденья, которые обычно отправляют Вэй Ина сразу в сон. На этот раз нет. Вэй Ин полностью проснулся. Он бодрствует всю дорогу до катка. У Лань Чжаня есть ключ. Вэй Ин не спрашивает, откуда у него ключ, или как он знает код отключения сигнализации, или как он достаточно знаком с системой освещения, чтобы включить только одну диагональную линию света через самый центр катка; рассеянное белое свечение с тенями по обе стороны. Лёд свежий, гладкий и нетронутый. Вэй Ин смотрит на него так, будто голодает. Когда он зашнуровывает коньки, шнурки оставляют красные следы на его пальцах в тех мягких местах, где когда-то были многолетние мозоли. Шесть недель, чтобы разрушить целую жизнь. Лань Чжань целует каждый красный палец; горячее дыхание на коже Вэй Ина. Они смотрят на лёд вместе. «Лань Чжань, — шепчет Вэй Ин. Это эхом разносится в пустой тишине. «Вэй Ин». Так тихо. Здесь так тихо. Тени окрашивают лёд в сине-серый. «Ты знаешь, я не могу этого сделать». Слова пусты, как и всё остальное в нём. «Тебе и не нужно будет». Вэй Ин не спрашивает, что он имеет в виду. Он только смотрит, как Лань Чжань выходит на лёд, как он уверенными шагами подъезжает к музыкальной системе, как он втыкает телефон и передвигает ползунок до упора и — делает паузу, всего на мгновение. Вэй Ин видит, как он делает один осторожный вдох. Он касается экрана телефона один раз и возвращается к тому месту, где Вэй Ин стоит у открытых ворот, обеими руками вцепившись в борт. И он протягивает ему руки. Вэй Ин выходит на лёд, дрожа и шатаясь, когда первые ноты незнакомой песни эхом разносятся в пустоте вокруг них. Лань Чжань держит его. Лань Чжань принимает его вес одной сильной рукой на его талии, разделяет его равновесие другой рукой, направляя руку Вэй Ина как тень, держит его близко, безопасно и устойчиво, пока они движутся вместе. Сначала медленно, затем чуть быстрее. Достаточно быстро, чтобы холодный воздух начал превращаться в ветер — такой знакомый, что он зовёт сердце Вэй Ина «любимый». «Добро пожаловать домой», — говорит он. «Ты так долго был вдали». «Я никогда не уходил», — думает Вэй Ин со слезами на глазах. Музыка нарастает. Лань Чжань ведёт его в простых движениях; медленные перебежки по углам и длинные скользящие рёбра по центру катка, через тень и свет и снова тень. Вэй Ин закрывает глаза, и это похоже на полёт. Лань Чжань ни разу не отпускает его. Время останавливается для них. Ничто другое не реально во всём мире, кроме льда, музыки и прикосновения Лань Чжаня. Это всё. Это один жизненно важный момент, застывший навсегда. Музыка заканчивается. Вэй Ин не осознаёт, что дрожит, пока Лань Чжань не направляет его обратно к бортику. «Лань Чжань, — говорит он, и это выходит отчаянно и густо от непролитых слёз. — Лань Чжань. Включи её снова». Лань Чжань закатывает рукав, касается тёмно-стеклянного экрана своих часов, осторожно выводит Вэй Ина обратно на лёд, когда тишина снова переполняется звуком. На этот раз это менее похоже на сон. Вэй Ин чувствует себя бодрствующим, осознающим, живым впервые за месяцы. «Лань Чжань, — шепчет он, и только тогда чувствует холод прохладного воздуха, касающегося свежей влаги на его щеках, — где ты нашёл эту песню?» Лань Чжань долго не отвечает. Затем, тихо и мягко — «Она для тебя». «Лань Чжань —» Вэй Ин поворачивается в его руках, слегка спотыкаясь — Лань Чжань замедляется, легко ловит его, останавливает их в центре льда — и Вэй Ин целует его. Долгую минуту существует только Лань Чжань. Только Лань Чжань, держащий его близко, не дающий упасть в самом сердце места, которое он любит больше всего, и целующий его так, будто он единственное, что когда-либо имело значение. «Лань Чжань, — снова говорит он, наполовину бессвязно, прижимаясь к его губам, — Лань Чжань, скажи мне, с кем ты катался в парах». Он думает, что знает. Он думает, что есть что-то, что он забыл — что-то потерянное в тумане всей его подростковой жизни, разваливающейся вокруг него (из-за него), что-то погребённое тремя месяцами ничего и целым годом слишком многого — что-то, что Лань Чжань помнит, а он — нет. «С тобой, — шепчет Лань Чжань, горячо против его открытого рта, и Вэй Ин верит ему. Они не перестают целоваться. Музыка заканчивается во второй раз, и тишина опускается на сумеречный каток, и они скользят к краю, а затем полностью не могут покинуть лёд, потому что руки Лань Чжаня в волосах Вэй Ина, и единственное слово для этого поцелуя теперь — собственническое, и Вэй Ин скорее умрёт, чем отстранится от него сейчас. «Лань Чжань, — тяжело дышит он, прижатый к борту и весь горячий, — Лань Чжань, пожалуйста». Лань Чжань прижимает его к щитам — и опускается на колени. «Что —» — начинает Вэй Ин, и затем его вопрос немедленно получает ответ в виде холодного воздуха и горячего рта Лань Чжаня, и это абсолютное грёбаное чудо, что он не падает в обморок на месте, потому что чёрт — Руки Лань Чжаня, удерживающие его бёдра на месте с горячей, собственнической уверенностью, — единственное, что удерживает его хотя бы отдалённо вертикально, пока он растворяется под вниманием Лань Чжаня. Где-то в глубине сознания есть смутное, слабое самосознание, слышащее его собственный голос, высоко и ясно раздающийся в тишине безмолвного катка — это что-то вроде прожектора, притянутый фокус приглушённой тени и пустоты вокруг него, будто — — будто сам каток смотрит, и именно это доводит его до конца. Вэй Ин разваливается на части, и Лань Чжань ловит его, когда его ноги подкашиваются от силы этого, и затем они вместе на коленях на льду с парящими облачками дыхания между ними, и губы Лань Чжаня блестящие-розово-припухшие и на вкус как соль и жар, когда Вэй Ин целует его. «Спасибо» зависает на кончике языка Вэй Ина — не за это, а за всё сегодняшней ночью, за каждую невыразимо совершенную её часть — но он не произносит это. Это не — это абсолютно, полностью не достигает всего, что он хочет сказать. Спасибо, что привёл меня сюда. Спасибо, что вернул мне это. «Я люблю тебя, — шепчет он, потому что, даже если Цзян Чэн сказал ему, что он уже говорил это, он должен сказать это снова. Он должен это запомнить. — Лань Чжань. Я люблю тебя». «Вэй Ин, — говорит Лань Чжань, и это низко, тихо и переполнено эмоциями, которые Вэй Ин — внезапно и к своему собственному удивлению — может прочитать почти легче, чем свои собственные. Вэй Ин целует его снова. Лань Чжань шепчет «я люблю тебя» против его губ с закрытыми глазами и мягким напряжением в чертах лица, которое заставляет Вэй Ина хотеть заплакать, и они остаются там на льду, пока Вэй Ин не начинает дрожать. Лань Чжань выносит его с катка, и он засыпает в тепле машины по дороге домой с «я люблю тебя», всё ещё мягко звучащим в тишине его сознания.