Пепел и Кровь

Сай не ответил. Он просто смотрел в красные глаза напротив, и мир вокруг него сужался, схлопывался, превращаясь в туннель, в конце которого не было ничего, кроме тьмы. Кровь на его лице — чужая кровь, кровь Леона — все еще была теплой, и это тепло жгло кожу, как клеймо. Он чувствовал ее запах, металлический и сладковатый, и чувствовал запах Кая — озон, мускус, что-то неуловимо-опасное, что невозможно описать словами, но можно узнать из тысячи других ароматов. Его колени подогнулись. Это не было обмороком в привычном смысле слова. Сознание не погасло полностью, не провалилось в черную яму беспамятства. Скорее, оно отошло на второй план, отступило куда-то вглубь, как зритель, покидающий первый ряд во время особенно жестокой сцены спектакля. Тело Сая стало чужим, непослушным, слишком тяжелым для того, чтобы удерживать его вертикально. Он чувствовал, как ноги подкашиваются, как спина скользит по кирпичной стене, но не мог остановить этого падения. Да и не хотел. Падение означало конец. Конец этого вечера, этого кошмара, этой жизни. Может быть, если он упадет, то просто не проснется? — О, нет-нет-нет, — голос Кая донесся откуда-то издалека, приглушенный, как сквозь толщу воды. — Только не это, птичка. Сай ожидал удара о землю. Холода мокрого асфальта. Боли в затылке. Но вместо этого он почувствовал, как сильные руки подхватывают его, останавливая падение в самый последний момент. Одна рука легла под колени, вторая — под спину, и тело Сая, легкое, как у истощенной, долго болеющей птицы, взмыло в воздух. Кай поднял его на руки так легко, словно Сай ничего не весил. Словно он был пушинкой. Словно все месяцы, которые Сай провел, забывая поесть, забывая поспать, вздрагивая от каждого шороха за дверью, превратили его в бесплотный призрак, который можно унести одним движением. — Вот так, — пробормотал Кай, прижимая Сая к своей груди. Его голос был странным — нежным, почти заботливым, и от этого контраста с кровью на его руках и лице становилось еще страшнее. — Я держу тебя. Я всегда тебя держу. Сай попытался сопротивляться. Где-то в глубине его затуманенного сознания еще теплилась искра борьбы, инстинктивное желание оттолкнуть, вырваться, убежать. Его пальцы слабо дернулись, цепляясь за ткань толстовки Кая, но сил не было. Их не было уже очень, очень давно. Он мог только лежать на руках своего преследователя, чувствуя, как мерно колышется чужая грудь при дыхании, и смотреть в небо над переулком. Небо было серо-зеленым, цвета пепла и безысходности, и редкие звезды на нем казались не звездами, а дырами, прожженными в ткани реальности. Дырами, сквозь которые на него смотрело что-то равнодушное и бесконечно далекое. — Ты такой легкий, — продолжал Кай, и в его голосе слышалось что-то похожее на упрек. — Ты совсем не заботишься о себе, птичка. Не ешь, не спишь, прячешься по углам, как загнанный зверек. Разве так можно? Разве я этого хочу? Он начал идти. Медленно, осторожно, плавно покачиваясь при каждом шаге, как будто баюкал ребенка. Сай чувствовал, как холодный ночной воздух касается его лица, как капли мороси оседают на ресницах, как влажная ткань рубашки липнет к коже. Он повернул голову — движение, потребовавшее почти всех оставшихся сил — и увидел удаляющийся силуэт машины Леона. Красные габаритные огни все еще горели. Они будут гореть, пока не сядет аккумулятор. А рядом с машиной... Сай зажмурился. — Не смотри туда, — сказал Кай, заметив его движение. Его руки сжались чуть крепче, прижимая Сая ближе к теплу чужого тела. — Там больше не на что смотреть. Они вышли из переулка на пустынную улицу. Город спал — или притворялся спящим, закрыв глаза-окна и заткнув уши ставнями. Никто не выглянул на звук. Никто не включил свет. Никто не вызвал полицию. Сай знал, что даже если бы кто-то увидел их — мужчину с черными рожками и окровавленным лицом, несущего на руках полуживого парня с ошейником на шее — никто бы не вмешался. Люди в этом районе давно научились не видеть того, чего видеть не следовало. Научились не слышать криков в ночи. Научились выживать, закрывая глаза на чужие трагедии. Кай шел, и его шаги эхом разносились по пустой улице. Мерный, ритмичный стук подошв о тротуар. Сай слышал его, прижавшись ухом к груди Кая, и где-то на задворках сознания понимал, что этот звук теперь будет преследовать его вечно. Шаг. Шаг. Шаг. Сердце Кая билось ровно и спокойно — в отличие от сердца Сая, которое заходилось в панической аритмии, то замирая на долгие секунды, то пускаясь в бешеный галоп. — Знаешь, — заговорил Кай, и его голос вибрировал в грудной клетке, передаваясь Саю через прикосновение, — я много думал о нас. Сай не ответил. Он не мог говорить. Язык стал чужим, распухшим, неповоротливым, а губы слиплись от запекшейся крови — своей и чужой, смешавшейся в одно темно-красное месиво. — Я думал о том, почему ты убегаешь, — продолжал Кай, сворачивая в какой-то двор. — Почему прячешься. Почему смотришь на меня так, как будто я чудовище. — Он вздохнул. — И знаешь, к какому выводу я пришел? Он остановился на мгновение, поправляя свою ношу. Голова Сая безвольно качнулась, и Кай поддержал ее, осторожно прижав к своему плечу. — Дело не во мне, — сказал он. — Дело в них. Он снова пошел. — Во всех этих людях, которые крутятся вокруг тебя. Этот друг с машиной. Та девушка из кафе, которая всегда наливала тебе кофе бесплатно. Тот парень из библиотеки, который давал тебе книги без формуляра. Они все сбивали тебя с толку, птичка. Заставляли думать, что ты можешь быть свободным. Что ты можешь быть счастливым без меня. Он говорил так спокойно, так рассудительно, что у Сая по спине побежали мурашки. Это не было вспышкой гнева. Это не было импульсивной яростью, которая схлынет через минуту. Это было холодное, продуманное, абсолютно искреннее убеждение. Кай действительно верил в то, что говорил. И это пугало больше, чем любые угрозы. — Но теперь, — Кай подошел к двери старого кирпичного дома, скрытого в глубине двора, — все будет по-другому. Он остановился, перехватывая Сая одной рукой — невероятно, но он удерживал его так легко, словно Сая весил не больше котенка, — и второй рукой достал из кармана ключ. Щелчок замка. Скрип тяжелой металлической двери. Темнота подъезда, пахнущая сыростью и старым деревом. — Я отведу тебя домой, — сказал Кай, переступая порог. — В наш дом. Я уложу тебя в постель. Я приготовлю тебе чай. Я вытру кровь с твоего лица и залечу твои раны. Он начал подниматься по лестнице. Ступеньки скрипели под его ногами, и этот звук казался Саю похоронным маршем. — А завтра, — голос Кая эхом разносился по лестничному пролету, — завтра мы начнем новую жизнь. Только ты и я. Никаких друзей. Никаких посторонних. Никаких помех. Он остановился на площадке второго этажа, перед дверью, обитой черным дерматином. — Ты будешь в безопасности, птичка. Я обещаю. Никто больше не причинит тебе вреда. Никто больше не встанет между нами. — Он посмотрел на бледное, залитое кровью лицо Сая, на его полузакрытые глаза, на темные круги, залегшие под ресницами, и улыбнулся. — Ты научишься любить меня. У тебя просто нет другого выбора. Дверь открылась. Внутри было темно, но Сай успел разглядеть очертания комнаты — шторы, задернутые наглухо, книжные полки, заставленные какими-то темными предметами, массивный силуэт чего-то, похожего на кровать. Или на алтарь. Или на клетку. Кай переступил порог, все так же бережно прижимая свою ношу к груди. — Добро пожаловать домой, Сай, — прошептал он в самое ухо своей жертве. И дверь за ними закрылась с тихим, окончательным щелчком.