Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood)

Между двенадцатью и семнадцатью годами я стал чем-то вроде местного знахаря. Не по призванию — по необходимости. Началось всё с того, что Ма заболела. Она слегла в конце зимы — сезон, когда запасы подходят к концу, а свежей еды ещё нет. Иммунитет у неё был низкий, питание — скудное, дом — сырой и холодный. Классический набор для воспаления лёгких. Только здесь это называли «грудная хворь» и лечили молитвой. Молитвой, напомню. Не антибиотиками. Я сидел у её постели и чувствовал, как внутри меня борются два человека. Современник — тот, что платил налоги и понимал, что такое пневмококк, — кричал: «Нужен антибиотик. Пенициллин. Хоть что-то». Крестьянский мальчик — тот, которым я был здесь и сейчас, — понимал, что антибиотиков нет и не будет ещё девятьсот лет. — Дыши, — сказал я ей. — Глубоко. Медленно. Она дышала. Хрипло, тяжело, с присвистом. — Мне нужно… кое-какие травы, — сказал я отцу. — Чабрец. Липовый цвет. Мёд, если есть. И тёплая вода. Много тёплой воды. Отец смотрел на меня — и в его взгляде я прочитал то, чего никогда не видел раньше. Он смотрел на меня не как на странного сына. Он смотрел как на надежду. — Достану, — сказал он. И достал. Чабрец у травницы — в обмен на обещание помочь с посадкой. Липовый цвет — у соседей, у которых было дерево. Мёд — последний, зимний, драгоценный, который берегли для праздника. Плевать на праздник. Я заварил травы. Это была не магия. Никакой магии. Просто фитотерапия: чабрец — природный антисептик, липа — потогонное, мёд — смягчает горло. Вещи, которые были известны ещё Гиппократу. Но для моей семьи это выглядело как чудо. Ма пошла на поправку через три дня. Медленно. Тяжело. Но пошла. А я получил репутацию.

***

К пятнадцати годам я был неофициальным «лекарем» Нигде. Это звучит круче, чем было на самом деле. Я не лечил — я профилактировал. Моя философия была проста: предотвратить болезнь легче, чем вылечить, особенно когда из лекарств у тебя только травы, мёд и искренняя вера в силу кипячёной воды. Я ввёл в семье правила: Мыть руки перед едой и после туалета. Всегда.Кипятить воду. Всегда. Даже если кажется, что она чистая.Чистить зубы. Уголь, зола, разжёванные веточки — что угодно, лишь бы счищать налёт.Мыть овощи. Да, даже капусту. Особенно капусту.Не есть мясо, которое лежало больше дня без соли.При первых признаках лихорадки — чабрец, липа, тёплая вода и покой. Семья подчинялась. Не потому, что они понимали теорию микробов. А потому, что с тех пор, как они начали это делать, они перестали болеть. Соседи заметили. Ко мне начали приходить. — У моего мужа живот болит третий день. — Ребёнка лихорадит. — У меня сыпь на руках, что делать? Я стал чем-то вроде… сельского IT-специалиста. Только вместо переустановки Windows я объяснял, почему нельзя пить воду из лужи, рядом с которой пасётся скот. — Понимаете, — говорил я, стараясь не срываться на лекцию, — в воде есть очень маленькие существа. Они попадают в живот и вызывают болезнь. Если воду вскипятить, они умирают. — Как в аду? — спрашивали иногда. — Кипяток, как в аду для грешников? — Ну… да. Примерно. Ад для бактерий. Это работало. Метафора с адом оказалась удивительно эффективной.

***

Но репутация знахаря имела обратную сторону. Если ты знаешь то, чего не знают другие — ты чужак. Если ты можешь то, чего не могут другие — ты опасен. — Он с демонами говорит, — шептались иногда за моей спиной. — Откуда ещё ему знать, что вода «нечистая»? — Матери его, говорят, когда рожала, чёрная кошка дорогу перебежала. — А я слышала, он в лесу с деревьями разговаривает. Это было обидно. Глупо, по-детски, но обидно. Я не разговаривал с деревьями. Я просто иногда уходил в лес, чтобы побыть одному и не слышать, как очередной сосед объясняет болезнь «сглазом». Лес был единственным местом, где от меня не ждали чуда и где я мог быть самим собой. Ну, насколько это возможно, когда «ты сам» — человек из XXI века, застрявший в X. Но ладно. Пусть шепчутся. Пусть считают колдуном, знахарем или просто придурком. Главное — я был здоров. Здоров — это, кстати, достижение. В Средние века быть здоровым — это как иметь суперспособность. Детская смертность здесь была около пятидесяти процентов. Половина детей не доживала до пяти лет. Из тех, кто доживал, ещё половина не доживала до взрослого возраста. Инфекции, голод, несчастные случаи, роды — всё это косило людей так, будто сама реальность пыталась сократить популяцию. Я дожил до пятнадцати. Это уже было чудо. Даже если это «чудо» объяснялось простым мытьём рук и кипячением воды.

***

Но было кое-что, что не лечилось травами. Одиночество. Нет, у меня была семья. Ма, которую я спас от пневмонии. Отец, который кипятил воду, не веря в неё. Старший брат, который сидел на моих уроках из чувства семейного долга. Младший, который внимательно наблюдал за странным мной. Я не был сиротой. Но я был один. Представьте: вам пятнадцать. У вас в голове — вся поп-культура двадцатого и двадцать первого века. Вы помните мемы. Вы помните, как звучит dial-up модем. Вы знаете сюжеты «Звёздных войн» и «Властелина колец». Вы можете напеть тему из Mortal Kombat. А вокруг вас — люди, для которых самое захватывающее событие года — это когда кузнец упал в ручей. Я пытался завести друзей. Честно. Я пробовал общаться с ровесниками. Но каждая попытка заканчивалась одинаково: они говорили о вещах, которые мне были неинтересны, а я, когда открывал рот, говорил вещи, которые им были непонятны. — Ты вообще о чём? — спросил меня однажды парень из соседнего дома, когда я попытался объяснить, что было бы здорово построить водяное колесо для орошения полей. — Ну, колесо. Крутится от течения. Поднимает воду наверх. Можно сделать каналы. Поливать даже в засуху. Он смотрел на меня как на идиота. — А кто его будет крутить? — Вода. Река. Течение. — Река не может крутить колесо, — сказал он тоном, которым объясняют очевидное. — У реки нет рук. Это не шутка. Он искренне не понимал концепцию гидравлической энергии. Вода — это вода. Она течёт. Чтобы колесо крутилось, его должен кто-то крутить. Так работал его мир. И я не мог его за это винить. Но я мог чувствовать себя бесконечно, космически одиноким.

***

Что касается девушек… Скажем так: личная жизнь у меня не сложилась. И дело было не только в том, что я был «странным». Дело было в гигиене. Точнее, в её отсутствии. Я понимаю, это звучит поверхностно. Но попробуйте представить: вы — человек XXI века, который привык к дезодорантам, зубной пасте и ежедневному душу. А потенциальный объект вашей симпатии не мылся три недели. Зубы не чистил никогда. Волосы — солома с вкраплениями того, что я определял как «остатки вчерашнего супа». Я не мог. Просто не мог. Однажды дочь мельника — относительно симпатичная девушка по имени… Грета? Гертруда? Что-то на «Г», — проявила ко мне интерес. Подошла на рынке, улыбнулась. От неё пахло потом, дымом и чем-то кислым. Не её вина — она просто жила в X веке. Но мой нос, тренированный на кондиционерах и освежителях воздуха, объявил режим чрезвычайной ситуации. Я улыбнулся в ответ. Пробормотал что-то про то, что мне нужно помочь отцу. Ушёл. И это повторялось каждый раз. Я смотрел на местных девушек и видел не «потенциальных партнёров», а «потенциальные источники инфекции». Это было ужасно, несправедливо и абсолютно честно. Может, если бы я нашёл кого-то, с кем можно было поговорить, я бы пересилил брезгливость. Но говорить было не с кем. Так что я оставался один. Младший однажды спросил: — Почему ты не женишься? — Не хочу, — сказал я. — Все женятся. — Я не все. Он пожал плечами. К этому моменту он привык, что я «не все».

***

Была ещё одна причина, по которой я не строил отношений. Я ждал. Семнадцать лет. Остался год до восемнадцатилетия. Год до того момента, который я сам себе назначил как «точку отсчёта». Год до События. Если Событие случится — если у меня откроются силы, магия, что угодно — зачем мне отношения с местными? Я уйду. Я не хочу быть связанным. Не хочу оставлять жену и, упаси боже, детей в этом грязном, тёмном, безнадёжном мире. Если Событие не случится… Ну, тогда я умру на этом поле. И в этом случае заводить семью — значит просто плодить новых людей для страданий. Я не хотел этого. Так что я ждал. Год. Один урожай. Одна зима. Триста шестьдесят пять рассветов на земляном полу. И ответ на вопрос, который я задавал себе каждый день с тех пор, как меня шлёпнула повитуха: Есть ли в этом мире смысл? Или есть только грязь?

***

Сейчас, когда я это пишу, я понимаю иронию. Я ждал «пробуждения сил» в восемнадцать, как в дешёвом фэнтези. А настоящее пробуждение случилось на год позже — когда клыки Силаса вошли в мою шею. Но это не было «силой», которую я ждал. Это было проклятием. И даром. Впрочем, не будем забегать вперёд. Семнадцатилетний Артур Крейн ещё не знал, что такое Сеть Безумия. Он просто ждал своего дня рождения и надеялся, что вселенная наконец-то объяснит, зачем она засунула программиста в тело крестьянского мальчика. Вселенная молчала. Пока что.