Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood)

Я проснулся в день своего восемнадцатилетия, и первое, что я сделал — прислушался к себе. Никакого интерфейса перед глазами. Никакого голоса в голове, объявляющего: «Поздравляем, вы достигли совершеннолетия. Система активирована». Никакого свечения, тепла в груди, ощущения пробуждающейся силы. Ничего. Я лежал на своём обычном месте — соломенный тюфяк в углу, старая овчина вместо одеяла, запах дыма и сырости. Брат посапывал рядом. Ма возилась у очага. Всё было как всегда. Кроме одного: я стал на год старше. И ничего не изменилось. — Доброе утро, — сказала Ма, не оборачиваясь. — Каша готова. Каша. Овсянка на воде. Без соли — соль была дорогой, её берегли для засолки мяса на зиму. Без масла — масла не было. Без сахара — сахара не существовало в этой части мира и не будет существовать ещё несколько веков. Я сел. Взял миску. Съел. И с каждой ложкой этой безвкусной, водянистой, серой каши что-то внутри меня умирало. Не надежда — с надеждой я бы справился. Умирала иллюзия. Та, которую я лелеял двенадцать лет: что всё это было не зря. Что моё перерождение имело смысл. Что в восемнадцать лет — обязательно — что-то случится. Ничего не случилось.

***

Я провёл этот день как в тумане. Вышел во двор. Небо было серым — обычное осеннее небо, низкое, тяжёлое, обещающее дождь. Куры копались в грязи. Соседская свинья, вечно голодная, попыталась пролезть через дыру в заборе. Я машинально шугнул её. Внутренний голос — тот, что принадлежал Современнику, — пытался меня утешить: «Ну, с точки зрения статистики, вероятность магического пробуждения в восемнадцать лет в немагическом мире стремится к нулю. Чего ты, собственно, ожидал?» Заткнись, отвечал я ему. Просто заткнись. Метагеймер — тот, который ещё не называл себя так, потому что не знал, что он в игре, — был тих. Он тоже ждал. И тоже разочаровался. Только третий голос отсутствовал. Третий появится позже, вместе с клыками. И тогда я пойму, что «ничего не случилось» было ложью. Всё случилось. Просто не в тот день и не так, как я ожидал. Но пока — я стоял во дворе, смотрел на серое небо и чувствовал, как земля уходит из-под ног — в переносном смысле. В прямом смысле земля была на месте. Грязная, мокрая. Как всегда.

***

Вечером Ма попыталась устроить что-то вроде праздника. Достала остатки мёда — того самого, драгоценного. Испекла лепёшку. Собрала семью. Мне было стыдно за то, что я не чувствовал благодарности. Я знал, чего ей это стоило. Знал, что мёд — это роскошь. Что лепёшка — это потраченная мука, которой и так было в обрез до весны. Она делала всё, что могла, чтобы этот день был для меня особенным. А я сидел и думал: «И это всё? Вот моя жизнь? Есть кашу, пасти кур и ждать смерти?» Я ненавидел себя за эти мысли. Но ничего не мог с ними поделать. — Ты чего грустный? — спросил Младший. — Не выспался. — Врёшь. — Вру. Он хмыкнул и откусил от своей лепёшки. Брат был единственным человеком в этом мире, с которым я мог быть почти честным. Не полностью — полностью я не мог быть честным ни с кем. Но почти. — Ты опять думаешь о своём, — сказал он с набитым ртом. — О том, чего здесь нет. — Типа того. — Уйдёшь? Я посмотрел на него. Он был на четыре года младше. Крепкий, смышлёный, незлой. Он бы выжил. С ним всё было бы в порядке. Может, даже лучше без меня — без странного старшего брата, который привлекал внимание и вызывал шепотки за спиной. — Может быть, — сказал я. — Я так и думал. И всё. Никаких слёз, никаких уговоров остаться. Просто констатация факта. Он принял это раньше, чем я сам.

***

Ночью я не спал. Лежал на своём тюфяке и смотрел в темноту. Дым от очага поднимался к дыре в крыше, и, когда ветер дул в нужную сторону, через эту дыру были видны звёзды. Звёзды — единственное, что не изменилось. Те же созвездия, что и в XXI веке. Та же Луна. Тот же Млечный Путь, пересекающий небо. Я смотрел на них и думал: «Где-то там, через тысячу лет, люди запустят телескопы, построят МКС, отправят зонды к Юпитеру. А я здесь. В яме. На соломенном тюфяке. И звёзды — единственная связь с моим временем.» Это было красиво и трагично. Но красивость не помогала. Трагичность — тем более. Я начал думать практически. Впервые за двенадцать лет — без оглядки на «Событие» и «предназначение». Факты были таковы: Мне восемнадцать.Никаких сил у меня нет.Магии в этом мире нет. (Так я тогда думал.)Если я останусь здесь, я умру на этом поле. Может, в сорок, если повезёт. Может, раньше — от болезни, несчастного случая или просто от истощения.Мои знания — гигиена, травы, базовая математика и естественные науки — здесь приносят минимум пользы и максимум подозрений.В городах, возможно, есть возможность устроиться лучше. Аптекарь? Писец? Слуга при монастыре — там хотя бы книги, даже если это только Библия. Города. Я слышал о городах от купцов. Они существовали — где-то далеко, за лесами и болотами. Там были замки, епископские кафедры, рынки, на которые съезжались люди со всего региона. Там была — возможно — цивилизация. На уровне X века, но всё же. Я не знал, как туда добраться. Я не знал, примут ли меня. Я не знал, сколько времени займёт путь и сколько опасностей он таит. Но альтернатива — остаться здесь — была невыносима. Впервые за много лет я почувствовал нечто похожее на решимость. Маленькую, хрупкую, но настоящую. Как росток, пробивающийся через грязь. Ты не избранный, сказал я себе. Но ты и не раб. Ты — человек, который знает будущее. И этого должно хватить.

***

На следующий день я начал готовиться. План был прост: накопить немного еды, узнать дорогу у купцов (ближайшая ярмарка ожидалась через месяц — идеальный шанс), собрать свои берестяные записи (пригодятся) и уйти. Я никому не сказал. Кроме Брата, который и так знал. Ма я решил предупредить за несколько дней до ухода. Не спрашивать разрешения — она бы не отпустила — но хотя бы попрощаться. Я должен был ей хотя бы это. Остальное — дело времени. И удачи. Удачи, как выяснилось позже, у меня было предостаточно. Просто она выглядела иначе, чем я думал. Удача пришла не в виде попутной телеги и не в виде доброго купца. Она пришла в виде высокого, худого человека в сером плаще, который смотрел на меня с интересом, напоминавшим любопытство энтомолога, изучающего неизвестный вид. Но пока до этой встречи оставалось ещё несколько месяцев. А пока — восемнадцатилетний Артур Крейн, всё ещё человек, только начинал планировать побег из Нигде. Он не знал, что побег удастся. И что цена за него будет выше, чем он мог представить.