Глава 5. Дорога из жёлтого кирпича
7 июля 2026 г., 12:59
Наверное, именно тогда — где-то в районе своего восемнадцатилетия — я окончательно сошёл с ума. Или, если быть точным, сошёл с ума во второй раз.
В этом пресном, задыхающемся от грязи и невежества мире моя и без того пошатнутая перерождением психика нашла свой способ выживания. Это был защитный механизм. В эпоху, когда книги были роскошью, а объём новой информации за целый год едва ли дотягивал до одного насыщенного дня из моей прошлой жизни, мозг начал голодать. И чтобы не погибнуть от информационного истощения, я начал «играть».
Я превратил реальность в ролевую игру. Я накладывал на этот серый мир сетку механик, делал его понятным, структурированным и — что самое важное — менее ужасающим для человека, привыкшего к комфорту XXI века. Для геймера это был способ переварить разгромное разочарование от столкновения с реальностью. Я превращал хаос в «игровые события», а страх — в «проверки характеристик».
Само собой, попытка обмануть собственный разум не прошла без последствий. Позднее я понял, что грань между «игрой» и «безумием Малкавиан» гораздо тоньше, чем мне казалось тогда….
***
Месяц до ярмарки я провёл, собирая то, что в RPG называется «стартовый инвентарь». Это было унизительно и отрезвляюще. В играх, в которые я играл в прошлой жизни, стартовый инвентарь выглядел так: кожаная броня, железный меч, три зелья здоровья, сто золотых. Мой стартовый инвентарь выглядел так: краюха хлеба, кусок вяленого мяса (спрятанный от Брата — я чувствовал вину, но голод сильнее вины), огниво, берестяные записки и одна серебряная монета — подарок Ма на восемнадцатилетие, который я не смог отказаться принять и который теперь жёг мне ладонь каждый раз, когда я к нему прикасался. Никакого меча. Никакой брони. Никаких зелий. Но было кое-что ещё. Знания. Это звучит пафосно — «знания». Но когда ты идёшь через средневековый лес один, знания — это буквально всё, что отделяет тебя от смерти. Я знал, как ориентироваться по звёздам. Я знал, что воду из ручья нужно кипятить. Я знал, что открытая рана в этом мире — потенциальный смертный приговор, и поэтому нужно избегать драк любой ценой. Я знал, что дикие животные боятся огня и громких звуков. Я знал, что болота опасны не только водой, но и испарениями. Знания не заменяли меч. Но без них меч был бы бесполезен.***
Ярмарка проходила в «большой» деревне — в трёх днях пути на юг. Я никогда там не был, но купцы описывали её как «место, где есть таверна с вывеской» — что для местных было признаком цивилизации. Для меня вывеска таверны была признаком того, что цивилизация здесь, возможно, доросла до уровня каменного века. Но я был готов и на это. Дорога до ярмарки стала моим первым самостоятельным путешествием. Отец вызвался меня сопровождать. Я отказался — слишком больно было бы прощаться в конце пути. Сказал, что пойду с купцами. Это была полуправда: я действительно шёл по тракту, которым пользовались купцы, и держался в пределах видимости от нескольких телег. Но шёл я один. Лес был… другим. Не таким, как в XXI веке — не парком с протоптанными дорожками. Он был живым. Густым. Тёмным. Ветви смыкались над головой, и даже днём здесь царил полумрак. Пахло прелыми листьями, грибами и чем-то звериным. Где-то в чаще трещали ветки — возможно, олень, возможно, кабан, возможно, волк. Я старался не думать о третьем варианте. В первую ночь я развёл костёр и сидел, глядя в огонь. У меня было одеяло — старое, колючее, но тёплое. У меня был хлеб. У меня была серебряная монета, которую я сжимал в кулаке. И у меня было странное, непривычное чувство. Я был свободен. Впервые за восемнадцать лет. Никто не ждал от меня работы. Никто не смотрел косо. Никто не шептался за спиной. Только лес, огонь и звёзды. Это было самое одинокое и самое счастливое мгновение моей жизни на тот момент.***
Ярмарка оказалась именно такой, как я представлял: шумной, грязной и полной людей. Но — и это было важно — полной разных людей. Не только крестьян, всю жизнь знавших друг друга. Здесь были купцы из далёких городов, бродячие монахи, солдаты, ремесленники. Люди, которые видели мир за пределами своей деревни. Люди, которые — возможно — не сочли бы меня безумцем за разговор о чём-то кроме урожая. Я провёл на ярмарке три дня. Слушал. Наблюдал. Задавал вопросы. Картина вырисовывалась такая: мир был раздроблен. Империя Карла Великого — о которой мне рассказывали в прошлой жизни на уроках истории — распалась. На её месте возникли десятки мелких княжеств, графств и епископств, непрерывно воюющих друг с другом. Центральной власти не было. Закон был — на расстоянии меча. Но при этом существовали города. Не такие, как в XXI веке — но города. С каменными стенами, с рынками, с монастырями. Монастыри были центрами грамотности — там переписывали книги, хранили знания, и, что важно, туда можно было наняться. Писцом. Слугой. Даже просто работником на кухне — но при монастыре, среди книг. Это был мой план. Добраться до монастыря. Устроиться. А там — видно будет.***
На обратном пути я почувствовал это впервые. Нет. Не магию. Не Дисциплину. Не Видение. Что-то другое. Слабое, едва уловимое — как звон в ушах после концерта. Как будто кто-то смотрел мне в спину. Я обернулся — никого. Дорога была пуста. Только лес и вечерние тени. Но ощущение не проходило. Сейчас я знаю, что́ это было. Кто-то из Малкавиан — возможно, сам Силас, возможно, Каэль — впервые заметил меня. Почувствовал «аномалию» через Сеть Безумия. Ещё до того, как я узнал о существовании вампиров, один из них уже знал о моём существовании. Но тогда, на дороге, я просто ускорил шаг. Было страшно.***
Дома я сообщил о решении. Ма плакала. Я ожидал этого и всё равно не был готов. Она плакала молча — без причитаний, без обвинений. Просто смотрела на меня и плакала. Это было хуже любых слов. Отец молчал. Долго. Потом кивнул. — Ты всегда был… — начал он, но не закончил. Я понял. «Ты всегда был не отсюда». Они оба знали. Не в смысле «знали про реинкарнацию» — но чувствовали. Родители всегда чувствуют. Старший брат — тот самый, которому я в три года пытался объяснить концепцию нуля, — давно жил своим домом. Женился рано, завёл хозяйство, растил первого ребёнка. Он пришёл попрощаться — молчаливый, основательный, нормальный. Мы никогда не были близки по-настоящему, но он ударил меня по плечу — жест, который у крестьян заменял объятия, — и сказал: «Будешь в наших краях — заходи». Знал, что я не зайду. Я знал, что он знает. На том и расстались. Младший брат попросил взять его с собой. Я отказался. Ему было четырнадцать — слишком молод для дороги. И он был нужен здесь. Семье нужен был кто-то нормальный. Кто-то, кто не чудак, не знахарь, не чужой. Он был нормальным. И я надеялся, что с ним всё будет хорошо. — Я вернусь, — сказал я. — Когда-нибудь. Это была ложь, и мы оба знали это. Но ложь — это иногда единственное, что можно подарить на прощание.***
Я ушёл на рассвете. Тот же рюкзак. Тот же хлеб. Та же серебряная монета — теперь на верёвке, на шее, под рубахой, ближе к сердцу. И берестяные записи. Нигде осталась позади. Восемнадцать лет. Двенадцать из них — в ожидании чуда. Чуда не случилось. Но случилось кое-что другое. Я сделал шаг. Первый шаг из тысячи, которые приведут меня — через леса, болота, города и века — к моменту, когда я сижу сейчас в кресле и пишу эти строки. С электричеством. С водопроводом. С Wi-Fi роутером в углу. Тысяча лет — долгий путь. Но каждый путь начинается с первого шага. Мой первый шаг был из деревни под названием Нигде. В неизвестность. Без магии, без меча, без системы и интерфейса. Только с хлебом, монетой и знаниями, которым ещё предстояло доказать свою полезность. Я не знал тогда, что через несколько месяцев умру во второй раз. И рожусь в третий. И что настоящее путешествие — не из деревни в город, а из человека в монстра — только начинается. Но это уже совсем другая глава.***
Оглядываясь назад: если бы кто-то сказал мне в тот день, что я доживу до 2024 года, что я переживу войны, чуму, инквизицию и Конвенцию Шипов, что моими сородичами станут Безумцы, а врагами — Короли, — я бы, наверное, рассмеялся. Или заплакал. Или и то, и другое. Но никто не сказал. Я просто шёл по дороге. На юг. В неизвестность. С серебряной монетой на груди. И это было правильно.
