Глава 33 — Дядя и племянник
9 июля 2026 г., 18:09
Разбросав всё, что попадалось под руку, Ли Цзяньхэн закрыл лицо ладонями и глухо всхлипнул. Сяо Чие, обходя осколки, опустился на колени, и лишь спустя некоторое время, когда император немного успокоился, тот сказал:
— Встань, не нужно так стоять передо мной на коленях. Мы с тобой братья, а так будто совсем чужими стали.
Сяо Чие поднялся.
— Старший советник просто человек прямого нрава.
Ли Цзяньхэн ещё долго сидел, закрывая лицо руками.
— …Они приходят ко мне через день, всё время чего-то требуют. Я на всё соглашаюсь. Деньги утекают, словно вода, а я ведь ни разу не пожаловался. Все эти дни живу как на иголках, не могу ни есть, ни спать. Теперь Хуа Сыцянь мёртв, Цзи Лэя тоже казнят. Неужели мне нельзя хотя бы несколько дней передохнуть? Цэань, ты не понимаешь… Я сижу на этом троне, а они этим очень недовольны. Если бы у них был хоть какой-то другой выбор, они бы никогда не посадили сюда меня.
На этих словах его снова захлестнула тоска.
— Да разве я сам хотел быть императором? Они же сами вытолкнули меня на трон, а теперь сами же и ругают! Цензоры каждый день следят за каждым моим шагом. Стоит выйти полюбоваться цветами — они уже строчат доклады, расписывая, какой я никчёмный. Ну казнили евнуха — и казнили. Но почему Хай Жэньши не мог оставить мне хоть немного достоинства? Всё-таки я император Великой Чжоу!
Чем дальше говорил Ли Цзяньхэн, тем сильнее распалялся. Бить вокруг было уже нечего, и он с досадой хлопнул ладонью по собственному бедру.
— Он назвал Му Жу распутной женщиной. А сами-то они что, святые? Помнишь, как мы раньше гуляли по улице Дунлун? Все эти люди при встрече изображали благородных мужей, а стоило снять штаны — один другого хуже! Му Жу ведь из честной семьи. Если бы не тот проклятый Сяо Фуцзы, сунувший нос куда не следует, она разве оказалась бы в руках Пань Жугуя? У меня сердце разрывается!
Он наконец выговорил всё, что накопилось, а Сяо Чие лишь молча слушал. Когда Ли Цзяньхэн выдохся, злость уже почти прошла.
— Если бы они действительно считали меня императором, если бы хоть немного уважали меня, я бы и сам охотно учился управлять государством. Старший брат доверил мне всю Поднебесную… Я ведь тоже хочу стать государем, которого будут помнить. — Он обиженно опустил голову. — …Просто Хай Жэньши презирает меня.
Только теперь Сяо Чие заговорил:
— Всё как раз наоборот. Именно потому, что старший советник возлагает на Ваше Величество большие надежды, он и осмеливается говорить столь прямо. Не держите на него зла. Вспомните, насколько сурово он обращается даже с Яо Вэньюем, которого называют «неогранённым нефритом».
Ли Цзяньхэн недоверчиво поднял голову.
— Правда?
— Иначе зачем бы сегодня он добивался казни Дуань Лу?
Император задумался, и через некоторое время медленно кивнул.
— …Пожалуй, ты прав.
Если бы Хай Лянъи не дорожил им, разве спрашивал бы его обо всём? Ли Цзяньхэн вспомнил первые дни после восшествия на престол. Тогда вдовствующая императрица прислала ему сладости, и, узнав об этом, Хай Лянъи специально отвёл его в сторону и велел заменить все ложки и палочки серебряными. Хай Лянъи был человеком суровым и педантичным, почти никогда не улыбался, но он совсем не походил на Хуа Сыцяня: у него не было собственной партии, у него был только один ученик — Яо Вэньюй. Именно чтобы избежать подозрений в покровительстве, Хай Лянъи до сих пор не позволил этому талантливому юноше занять государственную должность. В кабинете министров он не примыкал ни к одной из партий, а во время событий на Южном охотничьем угодье лишь он один бросился спасать императора Сяньдэ, рискуя собственной жизнью. Именно о таких людях писали древние книги: одинокий государственный муж, высокий, как отвесная скала, и недосягаемый, словно утёс без единой ветви.
Пока Ли Цзяньхэн предавался воспоминаниям, Сяо Чие тоже размышлял. Одну вещь император сказал совершенно верно: если бы существовал хоть кто-то ещё, на драконьем троне сейчас сидел бы не Ли Цзяньхэн, но даже покойный император Сяньдэ не сумел найти другой выход. Возможно, именно Ли Цзяньхэн и был единственным возможным выбором, и руж они возвели его на престол, значит, обязаны наставить его на верный путь. Великая Чжоу переживала тяжёлые времена, и казалось, что в столице наконец воцарился покой, но на самом деле новая буря уже поднималась. Хай Лянъи и такие же преданные государству люди не сводили глаз с Ли Цзяньхэна. В их глазах он, быть может, и был всего лишь трухлявым деревом, но Хай Лянъи всё равно подставил плечо: своей согбенной старческой спиной поддерживал императора, заставляя его устоять, заставляя вернуться на правильный путь и стать правителем, достойным остаться в истории.
Сяо Чие никогда не ладил с гражданскими чиновниками: столичные сановники слишком опасались власти пограничных армий, и для него они были невидимой клеткой, удерживавшей его в Цюйду, но именно они оставались тем самым твёрдым хребтом, благодаря которому Великая Чжоу ещё продолжала двигаться вперёд. Военачальники не боятся смерти, потому что не имеют права бояться, а учёные мужи не боятся смерти, потому то не умеют идти против собственной совести. Ли Цзяньхэн слишком привык видеть вокруг лишь угодливые лица, именно поэтому ему был необходим такой наставник, как Хай Лянъи, который не побоялся бы говорить ему горькую правду.
— Госпожа Му всё ещё не имеет официального статуса. Если Ваше Величество действительно дорожит ею, лучше откровенно поговорите со старшим советником. Сейчас Великой Чжоу особенно нужны наследники престола, и если вы будете искренни, старший советник не станет уклоняться от разговора. После короткой паузы Сяо Чие спросил: — А что касается Цзи Лэя и Пань Жугуя… я слышал, что Палата великой справедливости ещё не вынесла приговор?
Ли Цзяньхэн всё ещё думал о Хай Лянъи и рассеянно кивнул.
— В счетах не сходятся суммы… Их будут допрашивать ещё раз…
__________
Жемчужина Дунчжу оказалась полой, и когда энь Цзэчуань вытащил из неё узкую полоску ткани, чернила уже почти расплылись от воды. Он без колебаний сжёг записку. Каждое движение Сяо Чие прошлой ночью до сих пор стояло у него перед глазами, и возможно, тот и нащупал жемчужину Дунчжу, но увидеть написанное внутри никак не мог. И всё же подозрения у него наверняка появились. Тот вопрос на горе Фэн… Шэнь Цзэчуань ответил неправильно. Сяо Чие даже рассказал ему, откуда взялись деньги на Императорскую гвардию и ждал он ответной откровенности, а Шэнь Цзэчуань слишком уверенно всё отрицал.
Он сварил лекарство и одним глотком выпил его до дна — горечь сразу растеклась по языку. Эта горечь была похожа на ту боль, которую он переживал снова и снова — каждую ночь и каждый день. Под конец он лишь насмешливо улыбнулся, вытер губы и лёг спать. Он снова увидел сон. Во сне над пропастью Чаши опять выл ледяной ветер, только теперь он уже не лежал на её дне — он стоял один на самом краю, молча глядя вниз, туда, где тридцать тысяч солдат отчаянно пытались выжить, копошась подобно муравьям. Всадники Бяньша окружили пропасть плотным кольцом, они были похожи на чёрный прилив ночного моря и безжалостно поглотили последние надежды армии Чжунбо превратив это место в бойню. Среди груды костей, похожей на волны, вдруг поднялась рука — Цзи Му, словно ожившая кукла, высунулся наружу. Его верхняя часть тела была утыкана длинными стрелами и срывающимся голосом он прошептал:
— Брат… мне так больно…
Шэнь Цзэчуань застыл как истукан и не мог пошевелиться. Дыхание стало рваным и он даже не смог закричать. Холодный пот стекал по его лицу, а зубы крипели от напряжения. Во главе всадников стоял человек в шлеме. В его бесконечных кошмарах развевавшиеся волосы этого всадника давно стали кроваво-красными. Он медленно поднял руку и легко указал в сторону пропасти, а в следующее мгновение тысячи стрел обрушились вниз, словно стая саранчи. Они густо вонзались в человеческие тела, разрывали плоть и поднимали в воздух горячие брызги крови, и даже бескрайний снег окрасился алым. Шэнь Цзэчуань видел, как Цзи Му погружается в кровавую грязь, как вязкая красная волна окончательно поглощает его. Его руки были холодными и кровь тоже была холодной.
Шэнь Цзэчуань проснулся, и, будто ничего и не произошло, спокойно сел. Некоторое время он молча сидел опустив голову, пока за окном разгорался рассвет, а потом поднялся и начал одеваться.
__________
Скрывавшиеся возле усадьбы гвардейцы внимательно наблюдали за каждым его движением. Они увидели, как Шэнь Цзэчуань вышел из комнаты, позавтракал и направился в купальню.
Прошло полчаса и один из стражников нахмурился.
— Почему он до сих пор не выходит?
Они переглянулись и оба одновременно почувствовали неладное. Когда люди ворвались внутрь, там лежала лишь аккуратно сложенная одежда. Самого Шэнь Цзэчуаня уже и след простыл.
__________
Си Хунсюань снял весь второй этаж чайного дома «Буэр» и устроил пир. Просидев некоторое время, он почувствовал нужду и отправился в уборную. Едва выйдя в коридор, он сделал несколько шагов, как кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, Си Хунсюань едва не отпрыгнул от неожиданности.
— Ты… Откуда ты вообще взялся? Всё время появляешься словно призрак!
— В последнее время слишком много дел.
Шэнь Цзэчуань лениво отпил холодный чай.
— Палата великой справедливости уже трижды допрашивала их. Цзи Лэю и Пань Жугую до сих пор не вынесли приговор, потому что Хай Лянъи и Сюэ Сючжо так и не получили от них того, что хотят услышать.
Си Хунсюань тревожно огляделся по сторонам и понизил голос:
— Ты хочешь убить Цзи Лэя, но как? За ним круглосуточно следят. Дело семьи Хуа затрагивает слишком многих. Очень многие боятся, что эти двое начнут всех выдавать. Поэтому Хай Лянъи приказал охранять их так, чтобы с ними ничего не случилось. Ты ничего не сможешь сделать.
— Я и не собираюсь его убивать. — На губах Шэнь Цзэчуаня появилась насмешливая улыбка. — Но я знаю, как заставить Цзи Лэя заговорить.
Си Хунсюань долго смотрел на него, а потом сам взял чайник и налил ему чаю.
— …Каким образом?
Шэнь Цзэчуань сделал глоток.
— Позволь мне встретиться с Цзи Лэем.
__________
За последние дни Цзи Лэй перенёс бесчисленные пытки. Со спутанными волосами, босой, в тяжёлых колодках, он лежал в своей камере. Послышались шаги и дверь открылась. Кто-то натянул ему на голову чёрный мешок и грубо потащил наружу. Его бросили в повозку и через некоторое время снова вытащили, а затем швырнули на землю. Вокруг царила тишина, и только где-то в углу мерно капала вода. Цзи Лэй с трудом поднялся, и едва шевеля губами спросил:
— Кто здесь?
Капля сорвалась вниз и с тихим плеском разбилась о камень, но не ответил. По спине Цзи Лэя пробежал холодок. Опираясь на руки, он осторожно произнёс:
— …Старший советник Хай?
Снова тишина, и по-прежнему ни звука. Он тяжело сглотнул и пополз вперёд на коленях, но неожиданно ударился о железную решётку. Нащупал её руками и, удерживая равновесие, он громко закричал:
— Если не Хай Лянъи, значит, Сюэ Сючжо! Что на этот раз придумали? Хотите снова меня пытать? Давайте! …Почему молчите?! Почему никто не отвечает?! Кто вы?! Что вам нужно?! Думаете, если будете молчать, я испугаюсь? Не испугаюсь… Не испугаюсь!
Он яростно стянул мешок с головы и поднял глаза. Он увидел сидевшего напротив Шэнь Цзэчуаня. Одетый в светлые одежды цвета молодой луны, тот спокойно сидел в кресле, опираясь головой на руку. На лице не было ни единой эмоции: он просто смотрел на Цзи Лэя. Из груди того вырвался хриплый смешок и схватившись за решётку, он исказил лицо злобной усмешкой.
— Так это ты… Бродячая псина из Чжунбо. Что нужно такому выродку от собственного дядюшки? Пришёл мстить за Цзи Гана? Или за самого себя?
Шэнь Цзэчуань молчал, и когда из его красивых глаз исчезала улыбка, в них оставалась лишь тяжёлая, густая, почти чёрная тьма. Цзи Лэй не увидел там даже ненависти, перед ним словно сидел уже не человек из плоти и крови, а одичавший пёс, который слишком долго голодал и уже привык пожирать человеческое мясо. Опустив взгляд, Цзи Лэй с ненавистью произнёс:
— Род Цзи оборвался. Это ты уничтожил кровь Цзи Гана. Чего ты на меня уставился? Шэнь Цзэчуань! Цзи Му убили ваши Шэни! Хуа Пинтин тоже обесчестили ваши Шэни! Как ты вообще живёшь после этого? Ты злой дух, выросший на костях десятков тысяч погибших! Ты жалкое продолжение жизни Шэнь Вэя! Тебя следовало бы разрубить на тысячу кусков… — Он тихо рассмеялся и смех его постепенно становился безумным. — Думаешь, я тебя боюсь? Беспородный ублюдок! Стоило только раздвинуть ноги перед Сяо Вторым — и уже решил, что устроил себе хорошую жизнь? Ха-ха-ха!
Шэнь Цзэчуань тоже улыбнулся и смех Цзи Лэя постепенно стих. Он холодно сказал:
— Смешно? Моё сегодняшнее положение однажды станет твоим.
Шэнь Цзэчуань опустил ногу, словно задумавшись, откинулся на спинку кресла.
— Как страшно. — Его голос был лёгким и насквозь пропитанным насмешкой. — Злой дух, ублюдок, бродячий пёс, выродок… — Шэнь Цзэчуань поднялся, а затем присел возле решётки, и вдруг тихо рассмеялся. В этом смехе одновременно жили безумие и ледяное самообладание. — Ты прав. Всё это — я. Я тот самый злой дух, что выбрался из пропасти Чаши. Ублюдок, оставшийся после самоубийства Шэнь Вэя. Бездомный пёс. Выродок, которого презирает весь свет. Дядюшка… Ты так хорошо меня знаешь. Я безмерно счастлив.
Цзи Лэй невольно задрожал, а Шэнь Цзэчуань смотрел на него сверху вниз. Теперь его взгляд был куда мрачнее, чем пять лет назад. Казалось, что под этой поразительно красивой оболочкой человек уже давно умер, а жить продолжал лишь зверь, у которого больше не осталось имени.
— Пять лет назад, — Шэнь Цзэчуань подошёл ещё ближе к решётке, внимательно разглядывая страх на лице Цзи Лэя, — на этом месте на коленях стоял я. Помнишь, что ты сказал мне в тот день, когда отправил меня в храм Покаяния? — У Цзи Лэя пересохло в горле. Он хотел ответить, но не смог выдавить ни слова. — Я очень хорошо запомнил милость, которую вы все мне оказали, — почти благоговейно произнёс Шэнь Цзэчуань. — Я помнил об этом каждый день и каждую ночь.
