Красный шум. Синий свет

Вечер после школы встретил Райли идеальной, звенящей тишиной пустой квартиры. Родители, как обычно, торчали на работе до поздней ночи — у них там вечные дедлайны, совещания и бизнес-планы, от которых они возвращались выжатыми как лимон. С сыном они общались короткими записками на холодильнике, дежурными вопросами вроде «ты поел?» и регулярными переводами карманных денег на карту. Своеобразный откуп за отсутствие в его жизни. Райли это, в общем-то, устраивало. Ему меньше всего на свете хотелось сейчас выслушивать фальшивые расспросы, натягивать маску нормальности и уж тем более объяснять, откуда берутся новые дырки на его вещах. Его комната давно превратилась в глухой, изолированный от остального мира склеп. Жалюзи на окне были опущены до упора, так что внутрь не проникал ни один лучик уличного света. Райли сидел на широком деревянном подоконнике, уткнувшись подбородком в колени и обхватив их руками. За стеклом хлестал бесконечный, сука, холодный осенний ливень. Крупные капли с размаху бились о стекло, оставляя длинные, кривые следы, похожие на шрамы. Внутри Райли не осталось вообще ничего. Ни злости на Брэда, ни обиды на весь этот ебучий мир. Только абсолютная, выжженная пустота, которая с каждым часом становилась всё тяжелее, словно на грудь положили бетонную плиту. Накрывало знатно, глубже и темнее, чем обычно. В такие моменты мысли лениво, но с какой-то извращённой логикой ползли в одну и ту же сторону. «Нахрена я вообще каждое утро открываю глаза? Какой в этом смысл?» — думал Райли, тупо глядя вниз, на залитый водой асфальт третьего этажа. С такой высоты не разобьёшься насмерть, если только не повезёт приземлиться головой, но сама идея исчезновения казалась странно манящей и правильной. Ему казалось, что если его просто не станет в один из таких серых дней, мир вообще ничего не потеряет. Родители вздохнут с облегчением — перестанут сливать бабки на дорогие таблетки и бесполезных частных мозгоправов, которые умеют только сочувственно кивать за сто баксов в час. Брэд со своей бандой шестёрок поварится в своей желчи день-два, а потом найдёт себе другую мишень для издевательств. А Чаз… этот синий жизнерадостный пёс слишком недолго здесь находится, чтобы успеть привязаться. Он быстро поймёт, что Райли — унылое, забитое болото, из которого невозможно выбраться, и переключится на нормальную, весёлую компанию. Эта мысль — о том, что можно просто взять и выключить эту бесконечную, выматывающую боль в груди, перестать быть для всех обузой и вечным объектом насмешек — казалась невероятно лёгкой. Райли уже медленно потянул лапу к пластиковой задвижке окна, собираясь впустить в комнату ледяной воздух, как вдруг в абсолютной темноте резко загорелся экран телефона на тумбочке. Кот вздрогнул так сильно, словно его ударило током. Сердце испуганно и бешено заколотилось где-то в районе горла. Он несколько минут тупо сидел неподвижно, глядя на эту яркую точку света в темноте, прежде чем заставить себя сползти с подоконника. Лапы еле слушались, затекли от долгого сидения. Он взял мобильный. Чаз: «Чувак, я знаю, что ты, скорее всего, уже дрыхнешь или шлёшь меня мысленно нахер за то, что я докучаю. Но я тут понял, что по своей дурости оставил у тебя в рюкзаке свою толстовку, когда мы на крыльце толкались в этой суматохе. Короче, она тёплая, чистая, если у тебя дома холодно — надень, мне вообще не жалко. И… просто знай, что завтра я буду ждать тебя на нашей остановке. В 7:45. Не опаздывай, бля, а то я один там в тумане замерзну, как мамонт». Райли медленно опустил руку с телефоном. Экран погас, снова погружая комнату во мрак. Кот подошёл к рюкзаку, валявшемуся у двери на полу, и с тихим звуком расстегнул молнию. Поверх пожёванных тетрадей действительно лежала аккуратно свернутая, объёмная ярко-синяя кофта. Райли достал её, и в нос сразу ударил стойкий, сильный запах мятной жвачки и какого-то цитрусового стирального порошка. Толстовка была совершенно сухой, мягкой и сохраняла какое-то едва уловимое чужое тепло. Он прижал её к лицу, чувствуя, как тёмные, липкие мысли про окно и асфальт начинают медленно, неохотно отступать назад, в глубь сознания. Их вытесняло странное, непривычное и тяжёлое чувство. Его кто-то ждёт завтра в 7:45. Этому синему придурку, которого он знает от силы пару дней, зачем-то нужно, чтобы Райли просто пришёл на остановку. Зачем-то нужно, чтобы он оставался здесь. Кот негромко выругался сквозь зубы, натянул огромную толстовку прямо поверх своей футболки и завалился на кровать, накрывшись с головой одеялом. Синяя ткань оказалась тёплой, и впервые за много месяцев Райли заснул без этого давящего чувства одиночества, хотя сон всё равно был рваным и тревожным. На следующее утро туман на улице стоял такой, что можно было глаз выколоть — видимость была от силы метра три, не дальше капота проезжающих машин. Город казался абсолютно вымершим, призрачным и грязно-серым. Райли пришёл на автобусную остановку ровно в 7:44, чувствуя себя последним идиотом на этой планете. Он до последнего был уверен, что Чаз просто прикололся над ним или забыл, но синий пёс уже торчал там. Он смешно прыгал с ноги на ногу от холода, дул на замерзающие лапы и шмыгал носом, кутаясь в куртку. Увидев приближающийся красный силуэт, Чаз буквально расцвел. Его уши приподнялись, а хвост под курткой сделал несколько быстрых, радостных движений. — О, нихуя себе, ты реально пришёл! — воскликнул пёс, широко улыбаясь. — А я уж думал, придётся одному в этом Сайлент-Хилле куковать и гадать, доеду я до школы или меня туман сожрёт. О, и толстовку мою нацепил! Тебе идёт, кстати Райли только глубже зарылся носом в высокий, плотный воротник кофты, пытаясь скрыть смущение и лицо. — Заткнись, Чаз. Автобус скоро? — буркнул он, отводя взгляд. — Через пару минут, босс, график чёткий, — козырнул пёс, ничуть не обидевшись на грубость. Всю дорогу в автобусе они ехали молча. Чаз сидел рядом, залипая в окно, где мимо проплывали серые очертания домов, и слушал что-то в одном наушнике. Но это молчание больше не давило Райли на мозги, не казалось враждебным. Наоборот, от присутствия синего пса кот впервые за долгое время чувствовал себя в относительной безопасности, словно вокруг него выстроили невидимый щит. Но стоило им переступить порог школы, как вся лафа закончилась. Брэд и Тодд не стали дожидаться обеденного перерыва или глухих, безлюдных коридоров старого крыла. Они караулили их прямо в главном вестибюле, у раздевалок, где в этот предвесенний час толпилась добрая половина старших классов. Ученики пихались у шкафчиков, громко ржали, делились сплетнями и гремели железными замками. Но стоило Брэду сделать несколько шагов навстречу вошедшим парням, как гул в помещении начал стремительно затихать. Подростки чувствуют запах назревающего конфликта как хищники кровь, поэтому все разговоры тут же прекратились, и на парней уставились десятки пар глаз. Брэд не собирался распускать руки — под камерами у входа это было бы слишком тупо даже для него. Вместо этого он решил разыграть карту морального уничтожения, в чём тоже неплохо преуспел за годы травли. Бульдог демонстративно преградил им путь к гардеробу, скрестив мощные руки на груди и вальяжно ухмыляясь. — О-па, глядите-ка, народ, у нас тут новая сладкая парочка, — громко, на весь вестибюль провозгласил Брэд, театрально обернувшись к толпе. — Слышь, новенький, ты че, реально решил с этим отбросом тусоваться? Ты посмотри на него внимательно. Он же конченый псих. У него на роже прямым текстом написано, что он завтра или в канаве вскроется, или с крыши шагнёт, потому что его никчёмная жизнь никому не сдалась. Ты зачем об это говно пачкаешься, чувак? Тебе репутация вообще не дорога? Он же тебя сожрёт своим нытьём. По вестибюлю пронеслись тихие, противные смешки. Парочка парней из футбольной команды согласно закивала. Райли почувствовал, как земля буквально уходит у него из-под ног, а воздух в секунду стал горячим и вязким. Слова Брэда попали точно в цель, без промаха — прямо туда, о чём кот так мучительно думал вчера вечером, сидя на подоконнике в темноте. Внутри всё резко похолодело, пальцы сковала мелкая судорога, а к горлу подкатил тошнотворный, удушливый комок стыда и страха. Ему показалось, что все эти десятки людей сейчас смотрят прямо ему в душу, видя всю его слабость и уродство. Райли сделал шаг назад, сжимаясь в комок и готовый прямо сейчас развернуться, выбежать обратно в туман и никогда, вообще никогда больше не возвращаться в это проклятое здание. Но в эту самую секунду Чаз резко, наводящим движением выставил лапу в сторону, удерживая кота на месте, а сам сделал широкий шаг вперёд. Синий пёс встал вплотную к здоровенному бульдогу, сокращая дистанцию так, что между их лицами оставалось от силы сантиметров десять. Вся его весёлая дурь, глупые шуточки про Сайлент-Хилл и привычная мягкость испарились в одно мгновение, будто их и не было. Уши Чаза были плотно, намертво прижаты к голове, шерсть на загривке заметно поднялась дыбом, а губы слегка приоткрылись, обнажая острые клыки. От него больше не пахло мятной жвачкой — сейчас от него веяло чистой, концентрированной угрозой. — Слышь, ты, ебло своё завали и больше никогда в жизни не открывай его в его присутствии, — тихо, но так чертовски отчётливо и жёстко, что в вестибюле воцарилась гробовая, звенящая тишина, произнес Чаз. — Еще раз ты, уебок, раскроешь свой грязный рот на тему его жизни, или попытаешься устроить это дешёвое шоу перед толпой… я сделаю так, что твои кореша тебя из этой школы на носилках выносить будут. И мне глубоко похуй на камеры, на директора и на твои связи. Врубаешься, нет? Брэд от такой резкой и агрессивной подачи даже опешил на секунду, его ухмылка на мгновение сползла с морды. Он привык, что перед ним все либо лебезят, либо трусливо молчат, поджав хвосты, как это всегда делал Райли. Бульдог попытался вернуть контроль над ситуацией, выпятил грудь вперёд и набычился, пытаясь задавить новенького массой и ростом. — Ты че, попутал, щегол? — сквозь зубы процедил Брэд, понизив голос до угрожающего рыка. — Ты на кого гавкаешь вообще? Ты хоть знаешь, с кем ты связался и что я с тобой сделаю? — На тебя гавкаю, — Чаз даже не шелохнулся, не отвёл взгляд ни на миллиметр. Он смотрел на Брэда снизу вверх, но в его глазах, обычно круглых и добрых, сейчас горела такая глухая, бешеная и абсолютно холодная уверенность пса, готового драться насмерть, что бульдог невольно, чисто инстинктивно отступил назад на полшага. — Мне абсолютно похуй, кто ты тут такой и сколько малолеток ты запугал. Попробуй тронуть его хотя бы словом — и ты узнаешь, почему из моей прошлой школы меня погнали с треском. Проверить хочешь? Ну? Че встал, урод? Давай, скажи еще хоть слово. Тодд сзади испуганно замер, оценив масштабы пиздеца, и осторожно, едва заметно потянул Брэда за рукав куртки. Брэд окинул Чаза долгим, тяжелым и полным ненависти взглядом. Он тяжело дышал ноздрями, судорожно соображая. Вокруг стояли десятки учеников, многие уже откровенно ухмылялись, видя, как местный авторитет замялся перед новеньким, а пара человек на заднем ряду вовсю снимали происходящее на телефоны. Начинать словесную перепалку, которую он уже очевидно проигрывал по уровню безумия, или лезть в драку под прицелом камер Брэд не решился. Это разрушило бы его статус окончательно. — Ладно, — сквозь зубы выплюнул Брэд, резко поправляя лямку рюкзака и отводя глаза, чтобы хоть как-то сохранить лицо перед толпой. — Ты свой выбор сделал. Посмотрим, как ты запоешь дальше, когда поймешь, в какое дерьмо вписался. Пошли, Тодд. От этих нищебродов воняет унынием. Когда они быстрым шагом скрылись в переходе между корпусами, толпа вокруг выдохнула и начала медленно, удивленно расходиться, возбужденно обсуждая увиденное. Никто в этой школе не ожидал от новенького такой прыти и стальных яиц. Чаз тяжело, со свистом выдохнул через нос, и его каменные плечи заметно опустились, возвращаясь в нормальное состояние. Напряжение понемногу спадало, хотя синего пса всё ещё слегка потряхивало от избытка адреналина, гуляющего по венам. Он медленно развернулся к замершему коту и попытался улыбнуться своей привычной, тёплой улыбкой, пусть сейчас она и вышла немного вымученной и усталой. — Ну… как-то так. Прорвались. Ты как, живой вообще? На тебе реально лица нет, чувак. Райли смотрел на него во все глаза, приоткрыв рот и не в силах вымолвить ни единого слова. Внутри его головы сейчас происходил масштабный, тектонический сдвиг. Этот парень… этот синий, придурковатый пёс, который любит чипсы и мятную жвачку, только что в одиночку, словесно растоптал самого опасного и авторитетного ублюдка в школе. Ради кого? Ради чувака, который толком с ним даже по-человечески не разговаривал, вечно посылал и пытался оттолкнуть. Кот медленно подошёл ближе, всё ещё судорожно сжимая пальцами плотную ткань синей толстовки под своей расстёгнутой курткой. На душе впервые за долгие, мучительные месяцы стало не так темно. Глухая, монолитная броня, которую он строил вокруг себя годами, защищаясь от внешнего мира и никого не подпуская близко, дала огромную, глубокую трещину. И через эту трещину внутрь его пустой души впервые пробился слабый, но по-настоящему тёплый луч света. Оказывается, он кому-то нужен. Оказывается, за него могут заступиться. — Ты реально конченый придурок, Чаз, — тихо, но уже без прежней ледяной злости и отчуждения произнес Райли. На его губах впервые за много месяцев промелькнул слабый, едва заметный, но искренний намёк на улыбку. — Пошли уже в класс. А то геометрию из-за твоих разборок просрем, а мне ещё твои тупые теоремы тебе в голову вдалбливать. Чаз на секунду замер от удивления, услышав это, а потом его хвост снова весело, бешено и размашисто заработал из стороны в сторону, выражая чистый, детский восторг. — Да без б, чувак! Веди, я за тобой! Нам ещё эту геометрию победить надо!