Красный шум. Синий свет

Две недели. Ровно столько потребовалось, чтобы их класс окончательно раскололся на две непересекающиеся вселенные. Райли сидел на своем новом месте — на третьей парте у окна, прямо под хрипящим динамиком школьного радио, из которого каждое утро крутили какую-то жизнерадостную попсу. От этой музыки кота тошнило физически. Гематома на лице за две недели успела зацвесть всеми оттенками грязно-желтого и зеленого, разбитая бровь схватилась уродливой коркой, но физическая боль уже почти прошла. На её место пришла тупая, монотонная усталость. Каждое утро начиналось одинаково: Райли натягивал черную худи, проверял, чтобы капюшон закрывал обзор сбоку, и шел в эту ебучую школу, как на каторгу. Брэд его больше не трогал. Бульдог и его шестерки получили то, чего хотели: Райли снова стал тихим, забитым призраком, который не поднимал глаз от пола и передвигался по стеночке. Конфликт был исчерпан, жертва признала поражение. Брэд удовлетворенно ржал со своими футболистами на переменах, демонстративно толкая Райли плечом при встрече, и кот просто отступал. Без писка. Без единого звука. Он вернулся в свою зону комфорта — на самое дно. Хуже всего было то, что происходило на задней парте. Чаз изменился. Его как будто подменили, выкачав весь тот дурацкий, фонтанирующий оптимизм, который так бесил Райли в первые дни. Синий пес больше не прыгал на остановке, не шутил про Сайлент-Хилл и не пытался подсунуть кому-то свои ебучие чипсы. Он приходил ровно к звонку, швырял рюкзак на стул и весь день сидел, уставившись в одну точку на доске или залипая в телефон. Его уши теперь всегда были наполовину опущены, а хвост безжизненно лежал под стулом. Несколько раз Райли ловил на себе его взгляд — тяжелый, пристальный, полный какого-то глухого, непереваренного бешенства и обиды. Но стоило коту повернуться, как Чаз резко отводил глаза, кривя губы в презрительной усмешке. Пес принял правила игры. Раз его назвали «туристом, которому скучно» — он стал вести себя соответствующе. В среду на большой перемене тучи над школьным двором сгустились так, что в классах пришлось включить свет. Райли сидел в столовой в самом дальнем углу, лениво ковыряя вилкой остывшие макароны. Аппетита не было уже дня три, в желудке стоял тяжелый холодный ком. — Слышь, кошак, подвинься, — над душой со скрежетом отодвинулся стул. Райли даже голову не поднял. По голосу понятно — Тодд. Шавка Брэда не упускала возможности лишний раз тявкнуть, раз уж хозяин разрешил. Тодд плюхнул свой поднос прямо напротив Райли, шумно затянул через трубочку сок и оскалился. — Че, грустишь? — протянул он, косясь на заплывший глаз кота. — Твой синий мусор че-то приуныл в последнее время. Мы вчера с пацанами видели, как он после уроков на стадионе один сидел под дождем, как сыч ебучий. Вы че, поссорились? Жаль, бля. Такая пара была. Кто теперь за тебя впрягаться будет, когда Брэд решит, что ты ему задолжал? Райли сжал вилку в ладони так, что металлические зубья больно врезались в кожу. Пальцы левой руки, которые Брэд раздавил в переулке, до сих пор ныли на погоду. Внутри него привычно зашевелился липкий, душный страх, смешанный с мерзким чувством бессилия. «Молчи», — приказал себе Райли. — «Просто молчи, блядь, и он отъебется. Попиздит и уйдет». — Ты оглох, что ли, уебище? — Тодд толкнул пальцем стакан Райли, отчего недопитый чай выплеснулся на пластиковый стол, заливая грязную скатерть. — Я с кем разговариваю? Или тебе мало в пятницу всыпали? Можно повторить, если память короткая. Брэд как раз... — Слышь, прыщ. Этот голос раздался откуда-то сбоку — низкий, хриплый и пиздец какой знакомый. Тодд осекся и медленно повернул голову. За соседним столом, лениво откинувшись на спинку стула, сидел Чаз. Он не смотрел ни на Тодда, ни на Райли — его взгляд был устремлен куда-то в потолок, а в лапе он крутил пустую пластиковую бутылку, которая с мерзким хрустом сжималась под его пальцами. — Че надо, новенький? — огрызнулся Тодд, но в его голосе проскочила тонкая, трусливая нотка. Память о том, как Чаз едва не перегрыз горло Брэду в вестибюле, еще была свежа. — Я не с тобой базарю. Чаз медленно опустил голову и посмотрел на Тодда. Его глаза были сухими, обведенными темными кругами от недосыпа, а на губах играла злая, нехорошая ухмылка. — А мне похуй, с кем ты базаришь. Ты скрипишь тут на всю столовую, у меня аж зубы сводит, блядь. Забирай свое корыто и съебись нахер отсюда, пока я тебе этот стакан с соком в глотку не забил. По-хорошему прошу. Тодд дернулся, его морда пошла красными пятнами от злости и унижения. Он перевел взгляд на Райли, потом снова на Чаза, который даже не шелохнулся, продолжая сжимать бутылку с глухим хрустом белого пластика. — Вы реально два ебанутых, — выплюнул Тодд, резко вскакивая со стула так, что тот едва не перевернулся. — Скоро доиграетесь, придурки. Оба. Когда шавка Брэда быстрым шагом свалила к своим, в углу столовой повисла тяжелая, душная тишина. Райли сидел, уставившись на лужицу разлитого чая на столе. Сердце колотилось в ребра, как бешеное. Зачем? Зачем этот синий идиот опять полез? Он же сам сказал, что всё кончено. Что между ними ничего нет. Кот медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, поднял голову и посмотрел на Чаза. Ему хотелось сказать «спасибо», хотелось спросить, зачем он это сделал, хотелось... блядь, да просто вернуть всё назад, к тому моменту в теплицах, где пахло мятой. Но Чаз даже не посмотрел в его сторону. Он поднялся, пнул ногой стул, закинул рюкзак на одно плечо и пошел к выходу из столовой, демонстративно обойдя стол Райли по дуге. На его лице не было ни капли сочувствия. Только глухая, ледяная стена. Он заступился не ради Райли. Он просто убрал раздражающий мусор, который мешал ему сидеть. Вечером туман вернулся, да такой плотный, что дома напротив казались размытыми серыми пятнами. Райли сидел на подоконнике в своей темной комнате, натянув старую, застиранную кофту — свою собственную, черную. Синяя толстовка Чаза лежала глубоко в шкафу, засунутая под груду старого хлама, чтобы даже взгляд на нее не напоминал о том, каким же ебучим лохом он был. Внутри него шла настоящая война. Глухая депрессия, которая обычно просто давила его к полу, теперь сменилась жгучей, ядовитой паранойей. «Зачем он лезет?» — крутилось в голове Райли, пока он тупо смотрел на капли дождя на стекле. — «Зачем опять строит из себя героя? Ему мало было того, что меня побили? Он хочет, чтобы в следующий раз Брэд меня вообще в больницу отправил? Или он просто издевается? Показывает, какой он, блядь, благородный на моем фоне? Посмотри на меня, Райли, я такой крутой, я тебя защищаю, а ты просто кусок говна». Ему было больно. Пиздец как больно от мысли, что Чаз делает это не от чистого сердца, а ради какого-то своего внутреннего эго. Ради того, чтобы доказать самому себе, что он не такой, как все. Телефон на тумбочке молчал. Больше никаких мемов, никаких звонков в дискорд, никаких вопросов «ты как?». Черный список работал идеально, отрезая Райли от остального мира, как глухая стена склепа. Кот обхватил лапами голову, запуская когти в красную шерсть на затылке. Ему хотелось кричать, хотелось разбить это гребаное окно и выкинуть туда всё: Брэда, школу, свои сломанные пальцы и эту дурацкую синюю толстовку, которая до сих пор, кажется, пахла мятой, даже сквозь закрытые дверцы шкафа. Он сам всё разрушил. Сам выгнал единственного, кто протянул ему лапу. Но в голове упрямо, как навязчивый мотив, крутилась одна и та же мысль, защищающая его от окончательного безумия: «Это была ложь. Всё, что он говорил — это была ебучая, синяя ложь». И Райли заставил себя в это поверить. Потому что если это было правдой... значит, он просто самый конченый ублюдок на этой земле, который своими руками уничтожил свое единственное спасение.