Письмо Боджу

После минуты молчания А-Юэ кивнул: — Мм. — Пошли со мной. — Молодой господин... — Показывай дорогу. А-Юэ не смог меня переубедить, поэтому у него не оставалось другого выбора, кроме как отвести меня в башню Фусянь. Несмотря на глубокую ночь, заведение было ярко освещено, а воздух полнился звуками струнных и духовых инструментов. А-Юэ с привычной легкостью повел меня наверх. Когда праздный шум постепенно стих, он провел меня в самую дальнюю комнату и, нахмурившись, тихо произнес: — Генерал в соседней. Я впервые в жизни занимался подслушиванием, так что для меня это был совершенно новый опыт. Я присел и налил себе чаю. Звуки из-за стены доносились негромкие, но я все равно довольно отчетливо их различал. — И представить себе не мог, что Юньлань, такой холодный и отчужденный на людях, может так жалобно и трогательно стонать в постели. Даже меня это завело. Этот голос принадлежал кому-то чужому. Что же касается второго, тихого голоса... — Молодой господин, — А-Юэ вдруг схватил меня за руку и осторожно потряс ее. — Давайте вернемся. Я часто забываю, что он еще совсем молодой, неженатый парень, и ему неловко находиться в таком месте и слушать подобные вещи. — Возвращайся первым, а я уйду сам, когда рассветет, — ответил я. — Молодой господин, зачем вы себя так мучаете... Генерал этого не стоит. Пожалуйста, не изводите себя из-за него. Давайте вернемся, хорошо? Молодой господин... Голос А-Юэ перехватило от слез, но он не смел заплакать вслух, отчего выглядел еще более жалким. Мне оставалось лишь утешить его. Я мягко улыбнулся: — Ну чего ты плачешь? Со мной все в порядке. Он ничего не ответил, но слезы продолжали катиться по его щекам. Глупый мальчишка. Если ты сейчас так рыдаешь, то сколько же слез прольешь, когда я умру? Вздохнув, я протянул руку и погладил его по голове: — Ладно, перестань плакать, я пойду с тобой домой. Я и не заметил, что за стеной к этому моменту все стихло. Когда мы с А-Юэ поднялись, чтобы уйти, дверь соседней комнаты распахнулась. В поле моего зрения появился Гу Боцзюй: одежда на нем была в беспорядке, а взгляд намертво прикован к нам. Честно говоря, люди, преуспевшие в боевых искусствах, обладают поразительно чутким слухом. Даже в такой момент, отвлекаясь на плотские утехи, он ухитрился расслышать мой голос за стеной. Наши взгляды встретились. На мгновение на его лице отразились шок и паника — он явно не ожидал, что я лично приду ловить его с поличным. — Цин... Цинъюнь. Позади него стоял Юньлань. Лицо его раскраснелось, глаза подернулись влагой, а на плечи было небрежно наброшено тонкое нижнее платье. Выглядел он растерянным и беззащитным, пока нежно сжимал ладонь генерала. В воздухе отчетливо пахло их недавней близостью. Меня едва не вывернуло наизнанку. Гу Боцзюй нахмурился и, обернувшись к куртизану, бросил: — Аюнь, вернись в покои. Аюнь? Этот знакомый до боли зов заставил мое сердце пропустить удар. Я пристально посмотрел на Гу Боцзюя и окончательно убедился: он звал Юньланя. Не меня. Вот, значит, как. Оказывается, «Аюнь» теперь может быть кем-то другим. Я горько усмехнулся. К горлу внезапно подкатил едкий металлический привкус, но я заставил себя проглотить кровь. — Молодой господин! А-Юэ среагировал мгновенно. Он подхватил меня под руки, не дав позорно рухнуть на пол. Я медленно развернулся и, собрав последние силы, хрипло приказал ему: — Уходим домой. Я написал для Гу Боцзюя соглашение о разводе. Когда я протянул ему бумагу, он лишь скользнул по ней взглядом и тут же разорвал тонкий лист в клочья. После этого он грубо швырнул меня на циновку и, до предела стиснув зубы, яростно закричал: — Я не согласен! Сун Цинъюнь, что за сцены ты мне тут устраиваешь?! Будь я сейчас тем самым во восторженным подростком из прошлого, у меня, возможно, нашлись бы силы дать ему отпор. Но в свои двадцать семь лет я не мог тягаться с ним физически. — Я просто устал, Боцзюй, — тихо и безразлично произнес я. — Давай расстанемся полюбовно. — Из-за Юньланя?! Да между нами ничего нет, мы просто... — Дело не только в нем, — перебил я Гу Боцзюя. — Ты ведь сам прекрасно понимаешь истинную причину, не так ли? Вернувшись домой в ту ночь, я долго все обдумывал. Раз уж мне отмерено совсем немного, лучше уйти от него как можно скорее. Я таю на глазах, становясь все тоньше с каждым днем, и боюсь, что в свой последний час буду выглядеть покойником из кошмаров. Меньше всего я хочу, чтобы Гу Боцзюй запомнил меня изможденным и уродливым. К тому же у меня просто не осталось сил поддерживать с ним хотя бы видимость прежнего согласия. Из-за болезни я постоянно чувствовал смертельную усталость, у меня не было ресурсов даже на то, чтобы просто возразить ему. Будь я прежним Сун Цинъюнем, я бы еще в той комнате, застав его с Юньланем, без лишних слов выхватил кнут и до полусмерти избил обоих предателей. Но сейчас мне тяжело даже стоять на ногах, какая уж тут месть. Когда я сказал, что устал, это была чистая правда. После десяти лет в одной постели с Гу Боцзюем я наконец-то смертельно устал. Лицо Гу Боцзюя становилось все мрачнее, на нем проступала опасная тень. Он долго и пристально разглядывал меня, а затем зло усмехнулся: — Похоже, я слишком сильно тебя разбаловал. Ты твердил, что тебе нездоровится, и не подпускал меня к себе, а я, как дурак, безропотно ждал все это время. Думаю, дело вовсе не в твоей усталости. Я тебе просто наскучил. С этими словами он грубо схватил меня за подбородок, вынуждая закинуть голову и посмотреть на него. — Аюнь, ты сам-то помнишь, когда в последний раз улыбался мне? В зрачках Гу Боцзюя я увидел собственное отражение: бледный, истощенный, похожий на выброшенную на берег рыбу, которая судорожно хватает ртом воздух. Он попытался смахнуть большим пальцем слезу, закипевшую в уголке моего глаза, но я из последних сил дернулся, уходя от его прикосновения: — Нет... Взгляд Гу Боцзюя потемнел от ярости: — Чего именно ты не хочешь? — Не зови меня Аюнем. Аюнь — это больше не я. Не знаю, какое именно слово ударило по его самолюбию, но он с такой силой вцепился в мой ворот, что я закашлялся от боли. Я отчетливо видел, как бушевавший в его глазах гнев внезапно перерос в темную, удушающую похоть, словно он злился на дичь, посмевшую вырываться из силков. — Как прикажешь тебя называть? Мой супруг? Или, может, молодой княжич? Я уловил смертельную опасность в голосе Гу Боцзюя, но бежать было уже слишком поздно. Он не пожелал даже дождаться темноты или перенести меня в спальню. Среди бела дня, прямо здесь, в кабинете, он сорвал с меня одежду, стянул мне руки за спиной поясным ремнем и грубо прижал к широкой кушетке. — Гу Боцзюй! — закричал я, позабыв о всяком благоразумии. — Отпусти меня! Раньше он никогда бы не позволил себе подобного. Но сегодня он превратился в дикого зверя. В его глазах полыхало такое неистовство, словно он вознамерился разорвать меня на части. Трудно сказать, что терзало меня сильнее — унижение, гнев или невыносимая физическая боль. От этой пытки я едва не лишался чувств. Из моей груди против воли вырывались глухие, жалкие стоны, больше похожие на скулеж умирающего зверя. Раздосадованный этими звуками, Гу Боцзюй схватил со стола какой-то платок, скомкал его и бесцеремонно забил мне рот. Лишенный возможности издать хотя бы звук, я мог лишь безмолвно плакать, пока слезы сплошным потоком заливали лицо. С полудня до самой ночи Гу Боцзюй безжалостно и неустанно истязал мое слабое тело. От боли я почти перестал соображать, но он и не думал останавливаться. Как же больно. В какой-то момент Гу Боцзюй вытащил кляп, мертвой хваткой вцепился в мой подбородок и заставил открыть глаза: — Ты все еще собираешься заводить речь о разрыве?! Я обессиленно прикрыл веки и едва слышно прошептал: — Больно... Гу Боцзюй не разобрал слов: — Что ты сказал? — Я сказал... Собрав последние остатки жизненных сил, я посмотрел прямо в его глаза и отчетливо, слово за словом, произнес: — Я сказал... как же сильно я тебя ненавижу.