Письмо Боджу

Кажется, я больше не узнаю Гу Боцзюя. Все слуги держались на расстоянии, никто не осмеливался меня беспокоить. Лишь А-Юэ однажды пришел среди дня — стучал в дверь и умоляя Гу Боцзюя отпустить меня. Разъяренный Гу Боцзюй схватил курильницу, швырнул ее на пол и крикнул стоявшему за дверью А-Юэ: «Убирайся!» Он был настолько безжалостен в тот миг, что даже я испугался. Позже Гу Боцзюй отнес меня обратно в комнату, отослал всех служанок и лично приложил лекарство к моей ране. Я не чувствовал боли. Находясь на грани потери сознания, я лишь смутно услышал его тихий вопрос: «Почему кровотечение никак не останавливается?..» То, что исходит из самого сердца, конечно, остановить невозможно. Он, кажется, забыл, что мое тело уже не такое крепкое, как в юности. Оно просто не способно выдержать его мучений. Боюсь, после этого мне осталось прожить всего несколько дней. Посреди ночи у меня сильно поднялась температура, и я впал в забытье. Гу Боцзюй послал людей за императорским лекарем. Пока я был без сознания, в мое тело вставили больше дюжины игл, а затем заставили выпить чашу горького снадобья. Оно было настолько горьким, что меня выворачивало наизнанку. В полубреду я думал о том, как сильно изменился Гу Боцзюй. Теперь императорский лекарь являлся по первому его зову. Ему больше не нужно было рисковать жизнью и с боем прорываться во дворец, как десять лет назад. За десять лет Гу Боцзюй превратился из наивного молодого генерала во всемогущего главнокомандующего. Да и кто теперь восседает на драконьем троне?.. Помню, как-то во время ссоры он в запале бросил мне безрассудные слова: «У кого из мужчин моего положения нет трех жен и четырех наложниц? Чем ты вечно недоволен?» У меня тогда от ярости закружилась голова, и я тут же выпалил в ответ: «Мы оба мужчины! С чего вдруг только у тебя должны быть три жены и четыре наложницы?! Вот женюсь на принцессе, а потом заведу себе хоть десяток наложниц!» Гу Боцзюй взревел: «Как ты смеешь!» Я усмехнулся: «Если ты смеешь, то и я посмею». Он сжал кулаки, но потом опустил руки и после долгого молчания развернулся и ушел. Я знаю, что у Гу Боцзюя скверный нрав. В детстве он был озорным и капризным ребенком, а повзрослев, стал совсем неуправляемым. Лишь в последние годы, с течением времени, он научился проявлять хотя бы видимость мягкости. Но он ни разу не поднимал на меня руку. Пусть он не был со мной абсолютно послушным, но, по крайней мере, оставался ласковым и добрым. Это случилось впервые. Я ловил себя на мысли, что варвары не зря прозвали его «лютым псом». Раз уж он бешеный пес, то нет ничего удивительного в том, что он сошел с ума и рвет на части собственных близких. Когда думаешь об этом в таком ключе, становится гораздо легче. Стоит просто представить, что тебя покусала собака. После лекарства жар постепенно спал, но сознание все еще оставалось мутным. Гу Боцзюй не отходил от моей постели. Когда императорский лекарь ушел, он продолжал молча наблюдать за мной, изредка касаясь моих волос или щеки. Не знаю, перед кем он разыгрывал эту нежность. Если бы у меня были силы говорить, я бы точно прогнал его прочь. С рассветом пришел А-Юэ. На этот раз Гу Боцзюй не стал его выгонять. А-Юэ осторожно приблизился к моей постели, и прежде чем успел произнести хоть слово, по его щекам покатились слезы. Должно быть, боясь разбудить меня, он не смел плакать в голос и лишь тихо всхлипывал. Проплакав так какое-то время, он хрипло спросил: «Как ты мог так жестоко обойтись с ним?» Гу Боцзюй нахмурился: «С каких это пор ты смеешь вмешиваться в наши дела?» А-Юэ настаивал: «Но ты не должен был причинять ему боль, особенно зная, что он болен...» Говорить о подобном было слишком тяжело, поэтому А-Юэ осекся и не стал продолжать. «Ты знаешь, что он болен? И чем же?» — спросил Гу Боцзюй. А-Юэ опешил и виновато пробормотал: «Разве лекарь не приходил? Почему ты снова меня спрашиваешь?» Императорский лекарь сказал Гу Боцзюю лишь то, что «его тело истощено». «О, тогда понятно». … Они переговаривались тихим, шелестящим шепотом, который навевал сон. Когда я снова пришел в себя, за окном стояла кромешная тьма; казалось, я проспал целые сутки. Ни Гу Боцзюя, ни А-Юэ в комнате уже не было. Я попытался пошевелиться, но боль нахлынула со всех сторон — в первое мгновение я даже не мог разобрать, что именно у меня болит. Превозмогая эту боль, я поднялся с постели с единственной мыслью: больше никогда в жизни я не хочу видеть Гу Боцзюя. Не знаю, быть может, мне лишь казалось, но поместье генерала выглядело куда огромнее, чем я помнил. Ему словно не было конца и края, сколько ни смотри. Пока я брел вперед, до меня вдруг дошло: дорога кажется такой бесконечной просто потому, что я слишком слаб и едва переставляю ноги. Единственный человек, расставание с которым ранило мне сердце, — это А-Юэ. Кроме него, в этом огромном особняке не осталось ничего, что могло бы меня удержать. Я пришел сюда один и уйду один. Наконец я отыскал ту самую неприметную калитку, о которой помнил. Силы окончательно покинули меня, я едва держался на ногах, а к горлу подступил солоноватый привкус крови, который никак не удавалось сглотнуть. Эта дверь всегда была заперта, но у меня хранился единственный ключ. Отперев замок, я оглянулся в последний раз. Далеко в саду мерцали слабые огоньки свечей и доносились голоса слуг, разыскивающих кого-то. «Молодой господин…» «Молодой господин, где вы?..» … Голоса Гу Боцзюя среди них не было. Что ж, с меня довольно. Я хотел попрощаться с ним как следует, но он стал слишком жестоким. Он явно больше ничего ко мне не чувствовал, но всё равно удерживал подле себя — лишь для того, чтобы после смерти нас похоронили в одной могиле. Мне опостылела эта жизнь, полная обоюдных страданий и отчуждения. Я не хочу, чтобы после смерти наши скелеты покоились рядом, изображая супружескую близость, которой давно нет. Я правил повозкой, словно одинокий призрак, блуждающий по темной, безмолвной тропе. В конце концов, у меня не осталось ни одного доверенного человека, на которого можно было бы опереться. Пришлось самому взяться за вожжи — какая ирония. Я поднял глаза с горькой усмешкой. Высоко в небе сияла полная луна. Сегодня был праздник семейного воссоединения. Вдруг позади послышался стук копыт и замелькали приближающиеся огни факелов, устремившиеся в мою сторону. Сердце у меня замерло. Я натянул вожжи и изо всех сил крикнул: «Но! Пошла!» Лошадь помчалась галопом, унося меня по ухабистой дороге. Казалось, мои кости вот-вот рассыплются от бешеной тряски, но оторваться от преследователей так и не удавалось. Напротив, я отчетливо слышал, как они нагоняют меня. Громоздкая повозка никогда не обгонит легкоконных всадников. То, что меня поймают — лишь вопрос времени. Я попытался перебраться на спину лошади, чтобы на ходу распрячь упряжь, но в темноте не заметил глубокую выбоину. Лошадь инстинктивно взбрыкнула и перепрыгнула через нее. Прежде чем я успел ухватиться за поводья, меня подбросило сильным толчком, и я полетел вниз. Мое последнее воспоминание — клубы пыли, переплетенные ветви кустов в темноте, подступивший к горлу солоноватый привкус и невыносимая боль, пронзившая каждую клетку тела. Кажется, на этот раз я действительно умираю. Перед глазами вихрем пронеслось множество воспоминаний. Маленький Гу Боцзюй, который держал меня за руку и бежал со мной по бескрайнему лугу. День нашей свадьбы, когда Гу Боцзюй со слезами на глазах целовал меня и клялся оберегать всю жизнь. После свадьбы мы часто разлучались. Но при каждой встрече Гу Боцзюй бросал оружие и еще издалека бежал, чтобы заключить меня в объятия. А затем перед глазами встал другой Гу Боцзюй. Не знаю, когда именно это началось, но он перестал быть нежным и чутким, превратившись в холодного и равнодушного чужака. Самые близкие люди на свете — это муж и жена. Самые далекие друг другу люди — это тоже муж и жена. Я думал, что больше не чувствую к нему ненависти и никогда больше о нем не вспомню. Но теперь, на пороге смерти, я наконец осознал: единственный человек, которого я так и не смог забыть — это Гу Боцзюй.