Письмо Боджу

Я надолго погрузился во тьму. Единственным моим ощущением была боль. Кажется, я все-таки не умер. В подземном мире должны быть хотя бы бушующее пламя и кипящее масло, а здесь все было слишком темным и безжизненным. К тому же мертвые не чувствуют боли. Но я не мог открыть глаза и ничего не слышал. Единственным подтверждением того, что я еще жив, оставалось это непреходящее страдание. Порой боль становилась настолько невыносимой, что мне искренне хотелось умереть. Не знаю, сколько дней тянулось это забытье, но однажды ко мне постепенно начал возвращаться слух. Время от времени до меня доносился неразборчивый шорох чужих голосов. Еще через несколько дней вернулись осязание и обоняние. Я почувствовал, что лежу на гладком, мягком диване, расшитом золотыми нитями, а в воздухе стоит отчетливый запах лекарств и дорогого агарового дерева. Этот аромат совсем не походил на тот, к которому я привык в своей комнате. В один из дней я снова очнулся от беспамятства и, как обычно, попытался пошевелить веками. К моему удивлению, они медленно, едва заметно приоткрылись. После долгой темноты хлынувший солнечный свет больно резанул по глазам. Я с трудом приподнял руку и вдруг услышал испуганный вскрик незнакомой женщины: «Молодой господин очнулся! Скорее, доложите Императору!» Император… Я во дворце? Вскоре издалека послышались торопливые шаги. Человек, шедший впереди, старался сохранять величественную осанку, но в его походке угадывалась едва скрываемая паника. Я медленно поднял взгляд, и передо мной предстало лицо, которого я не видел уже очень давно. Мой венценосный брат. Нынешний Его Величество. В последний раз мы виделись в прошлом году, на банкете в честь Праздника середины осени. Я сопровождал туда Гу Боцзюя. Вокруг было слишком много людей, и мы с братом успели обменяться лишь парой фраз. Он спросил тогда: «Как ты поживаешь в последнее время?» Я ответил: «Все в порядке. Благодарю за заботу, Ваше Величество». Он лишь тяжело вздохнул в ответ: «Ты все еще помнишь, что я твой старший брат-Император…» Год спустя, когда мы снова встретились, он оставался всё таким же, каким я его помнил: серьезным, сдержанным и величественным, внушающим трепет одним своим видом. Однако между его бровей залегла тень глубокой тревоги — должно быть, сказывалось бремя государственных забот, которые в последнее время легли на его плечи. «Цинъюнь», — он сел у постели, нахмурившись. Я приоткрыл рот, но горло пересохло и охрипло. Я смог лишь беззвучно вымолвить: «Брат…» Он помедлил, долго и пристально вглядываясь в мое лицо, а затем тяжело вздохнул и сделал знак кому-то позади себя: «Лекарь Чэнь, осмотри его». … Этот лекарь Чэнь показался мне знакомым. Вспомнил: именно его Гу Боцзюй тогда вызвал во дворец. Он сказал Гу Боцзюю, что я просто слаб телом, а сам вернулся в императорские покои и доложил обо всем моему старшему брату. В ту же ночь я сбежал из генеральского особняка, но на полпути меня перехватили люди, посланные Императором. Брат объяснил, что отправил погоню лишь ради того, чтобы отыскать меня и вернуть во дворец, и никак не ожидал, что всё закончится такими тяжелыми увечьями. Пока он говорил, на его обычно невозмутимом, строгом и суровом лице впервые столь отчетливо проступили вина и глубокое сожаление. Дворцовая служанка помогла мне сесть. Сделав несколько глотков воды, я наконец смог хрипло произнести: «Я в порядке… Просто… оступился и упал…» Брат нахмурился еще сильнее: «Ты едва жив, и всё равно пытаешься скрыть это от меня?» Я перевел взгляд на лекаря Чэня — тот стоял со скорбным и тревожным видом. Было очевидно: он прекрасно понимает, что я неизлечимо болен и дни мои сочтены. Осознав, что оправдываться бессмысленно, я промолчал. Император взмахнул рукой, приказывая слугам и лекарю удалиться. В покоях воцарилась тишина. Брат посмотрел на меня, его лицо похолодело, а голос прозвучал тихо, но отчетливо: «Тогда ты настоял на том, чтобы уйти с Гу Боцзюем. Ты уверял меня, что он станет оберегать тебя. И вот как он с тобой обошелся?» Я опустил глаза: «Я сам от природы слаб и болезненен, его вины тут нет». «И травмы на твоем теле — это тоже следствие твоего слабого здоровья?» Я открыл было рот, но так и не смог вымолвить ни слова. Императорские лекари, должно быть, уже во всех подробностях доложили брату о моем состоянии, включая и то, какие именно раны нанес мне в тот день Гу Боцзюй. «Лекарь сказал, что если бы ты не чах от тоски столько лет, то ни за что не довел бы себя до такого состояния», — старший брат смотрел на меня сверху вниз, и взгляд его был полон горькой жалости. — «Цинъюнь, ради чего ты так изводил себя? Стоил ли какой-то Гу Боцзюй всего этого?» Я и сам хотел бы знать, почему все так обернулось. Но любовь и ненависть переплелись настолько тесно, что искать в них смысл теперь бесполезно. В конце концов я озвучил лишь одну просьбу: «Брат, прошу тебя… не наказывай Гу Боцзюя». Император ответил бесстрастно: «Гу Боцзюй — верный слуга государства. Я всегда умел отделять личные обиды от государственных дел». Мне принесло это облегчение. Человек — странное создание. Я так сильно ненавижу Гу Боцзюя, но всё же хочу, чтобы жизнь у него сложилась благополучно. Я думал так: раз уж из-за него я оказался на краю могилы, то если и его судьба пойдет прахом, не окажутся ли все мои мучения напрасными? Наверное, я просто никчемен. Гу Боцзюй обошелся со мной так жестоко, а я все равно не могу видеть его страданий. Я тихо обратился к брату: «Я хочу вернуться в Сучжоу. Наведаться туда еще раз». Моя матушка была родом из Сучжоу. В детстве я несколько раз бывал там вместе с ней, и в моих воспоминаниях это место осталось прекрасным и безмятежным краем. Император нахмурился еще сильнее и отрезал: «Как только тебе станет лучше, я лично отправлю людей сопроводить тебя туда». Это означало лишь одно — мне не дозволено уехать. Что ж, это была всего лишь сиюминутная прихоть. Я лишь опасался, что моя кончина во дворце навлечет на брата дурные знамения. Раз он против, то и бог с ним. «Просто сосредоточься на лечении. Гу Боцзюй не знает, что ты здесь». Выходит, старший брат решил, будто я просто пытаюсь спрятаться от Гу Боцзюя. В тот день, когда я бежал из генеральского особняка, я действительно искал укрытия. Но стоило первому порыву утихнуть, как мне стало глубоко все равно. Знает об этом Гу Боцзюй или нет — неважно. Даже если бы мы оба сейчас приложили все силы, мне всё равно осталось считаться с последними днями. Скорее всего, не сумев отыскать меня, он уже вернулся в нежные объятия молодого господина Юня, счастливо предвкушая их скорую свадьбу. Когда брат ушел, я обратился к служанке, оставшейся у моей постели: «Как тебя зовут?» Девушка почтительно отозвалась: «Ваш покорный слуга зовется Цайюэ, молодой господин». Цайюэ… На мгновение я погрузился в мысли, вспомнив ту маленькую служанку, что осталась в поместье генерала. Не знаю, разозлило ли Гу Боцзюя мое исчезновение, но А-Юэ сейчас наверняка выплакала все глаза от тревоги. Я вновь посмотрел на служанку: «Знаешь ли ты, что сейчас происходит за стенами дворца?» Цайюэ не до конца поняла, что именно я имею в виду, а потому ответила с явной осторожностью: «Кое-что знаю, молодой господин. Довелось кое-что слышать из разговоров других дворцовых служанок». «Слышала ли ты в последнее время какие-нибудь радостные вести из особняка генерала?» «Особняк генерала?.. О генерале Гу? Нет, ничего такого не слышала». «М-м». Похоже, Гу Боцзюй еще не женился на Юньлане. Впрочем, всё верно: когда умирает законный супруг, приличия требуют прежде всего соблюсти траур. Этот короткий разговор отнял у меня последние силы. Я слабо махнул рукой, отпуская Цайюэ, и снова опустился на подушки, прикрыв глаза. Тело по-прежнему ныло от боли, но вскоре это ощущение притупилось, сменившись полным онемением. Какими бы искусными ни были императорские лекари, им не под силу вернуть меня к жизни. Мне хотелось сказать брату, чтобы он больше не мучил меня этими снадобьями. Проживу я на несколько дней дольше или меньше — для меня уже не имело никакого значения, но я малодушно побоялся ранить его чувства. Если я умру, станет ли Гу Боцзюй плакать обо мне? Пожалуй, да. Даже если бы он не стал оплакивать десять лет нашего брака, он пролил бы слезы хотя бы по нашей детской дружбе. Однако такой человек, как он, никогда не покажет слабость на людях. В крайнем случае, когда горе окончательно сожмет ему горло, он позволит себе смочить ресницы в полном одиночестве, запершись в пустой комнате. Я уже очень давно не видел слез Гу Боцзюя. Как же жаль, что людям не дано стать свидетелями собственных похорон.