Письмо Боджу

Пока я восстанавливался во дворце, несколько седовласых старцев из Императорской медицинской академии применили на мне все свои накопленные за жизнь познания. Жаль их — в столь преклонном возрасте их дергают во дворец. Если они не сумеют меня вылечить, то на закате дней лишь погубят свою безупречную репутацию. Эти лекари были истощены как физически, так и морально. Впрочем, как и я сам. К счастью, со временем я наконец смог подниматься с постели. Дворцовые слуги подготовили для меня кресло-каталку, и Цайюэ каждый день вывозила меня в небольшой сад посидеть под теплыми лучами солнца. Дни текли так мирно и безмятежно, что я почти позабыл о Гу Боцзюе. А если изредка и вспоминал о нем, то на ум приходило лишь то хорошее, что связывало нас в юности, а вовсе не та жестокость, которую он проявлял сейчас. Как-то раз старший брат пришел навестить меня и между делом упомянул, что Гу Боцзюй собирается выступить в военный поход. «Ситуация на северных рубежах критическая. Он обязан идти», — произнес Император. Я лишь безучастно кивнул: «М-м». Это всего лишь очередная война. За долгие годы я уже привык к тому, что Гу Боцзюй постоянно сражается на чужбине. «И у тебя нет к нему никаких вопросов? Насколько опасна эта битва? Когда он выдвигается? Когда вернется?» Я слабо улыбнулся: «Брат, разве можно на войне загадывать что-то наверняка?» Император на мгновение задумался, а затем тяжело вздохнул: «Ладно, не бери в голову, не будем больше о нем. Я отправил людей на поиски одного лекаря-кудесника. Возможно, он отыщет способ исцелить недуг, подточивший твои силы». Кудесник?.. Я не сдержал горькой усмешки: «За последние дни я повидал уже достаточно лекарей». «В самый последний раз», — мой старший брат опустил глаза, и было неясно, кому именно адресованы эти слова: мне или самому себе. — «Давай попробуем еще один, самый последний раз…» На следующий день я действительно встретился с этим лекарем-чудотворцем. На вид он оказался настолько молод, что совершенно не внушал доверия, присущего почтенным врачевателям. Бросив на меня короткий взгляд, он небрежно бросил всего три слова: «Я тебя вылечу». Какое бесстыдное хвастовство. Я решил намеренно подразнить его: «Даже придворные лекари признали свое бессилие. С чего ты взял, что справишься?» Юный, по-видимому, далекий от правил и традиций лекарь лениво протянул: «Врачевание подобно боевым искусствам. Когда сталкиваешься со сложными, запутанными случаями, приходится прибегать к нетрадиционным методам. Этим старым праведникам из академии такого не понять. Однако…» Он сделал паузу, окинул меня двусмысленным взглядом и добавил: «У моего исцеления есть своя цена». «И какова она?» … После того как юный кудесник ушел, я еще очень долго сидел в полном одиночестве на веранде. Упомянутая им «цена» прозвучала для меня скорее как избавление. Будь я хоть чуточку благоразумнее, согласился бы не раздумывая. Но вместо этого я лишь тихо произнес: «Позвольте мне подумать». Хотя сам не знал, над чем тут еще размышлять. Ближе к вечеру поднялся легкий ветерок. Цайюэ накинула мне на плечи плащ и заботливо напомнила, что на улице свежо, так что стоит пораньше вернуться в покои. Я спросил у нее: «Какой сегодня день?» Она почтительно ответила: «Завтра, в третий день седьмого лунного месяца, наступает Начало осени». Осень… Как же быстро. А я-то думал, что не застану ее. В памяти всплыли слова брата: «Давай попробуем в самый последний раз». Оказывается, он тоже прекрасно понимал: если и сейчас ничего не выйдет, я окончательно угасну и умру. Осень — унылая пора, время, когда опавшие листья возвращаются к своим корням. Пока я предавался меланхолии, за спиной раздался голос старшего брата: «Чжан Цзе передал, что ты до сих пор не дал согласия». Чжан Цзе? Теперь я знал, как зовут этого лекаря-кудесника. Я медленно развернул кресло-каталку и с улыбкой посмотрел на Императора: «Уже так поздно. Зачем ты пришел, брат?» Он оставил мою попытку уйти от ответа без внимания и строго спросил: «Почему ты колеблешься?» «Дело серьезное, мне нужно всё как следует взвесить…» «Цинъюнь, ты никогда не умел лгать». «…» Скверно, когда тебя видят насквозь. Да и как высказать то, что на душе? Жить дальше, но при этом навсегда стереть из памяти всё прошлое. Позабыть, что на свете существовал Гу Боцзюй. Я не смогу. Я покачал головой и едва слышно пробормотал себе под нос: «Я не могу этого сделать». «Неужели он важнее твоей собственной жизни?» — спросил брат таким леденящим тоном, какого я никогда прежде от него не слышал. — «Разве в глубине души ты сам не понимаешь, как относишься к нему и как он обошелся с тобой? Если бы в нем осталась хоть капля любви, разве ты был бы сейчас покрыт увечьями? С того дня, как ты исчез, прошел целый месяц. И всё это время Гу Боцзюй как ни в чем не бывало являлся во дворец на аудиенции и тренировал войска, даже словом не обмолвившись о тебе. Стоит ли такой человек твоей тоски и медленного самоуничтожения?» Гу Боцзюй по-прежнему ходил на службу, обучал солдат и ни разу обо мне не спросил… Я и сам догадывался, что он не станет меня искать, но услышать подтверждение собственными ушами оказалось невыносимо. Сердце вновь пронзила острая, режущая боль. Заметив, как сильно я побледнел, брат смягчил голос, но в его словах прозвучал непреклонный металл: «Цинъюнь, в прошлом я всегда потакал тебе. Ты захотел связать жизнь с Гу Боцзюем — я уступил. Захотел отказаться от титула наследника — я тоже согласился. И к чему всё это привело? До какого бесчестия ты себя довел? На этот раз я не позволю тебе губить себя из прихоти. Либо ты подчинишься моей воле и примешь лечение, либо в случае твоей смерти я заставлю Гу Боцзюя и всё его генеральское поместье заплатить своими головами. Выбирай». Я не спал всю ночь, записывая бесконечно длинное послание для Гу Боцзюя. Назвать это письмом было бы не совсем верно — скорее это походило на мой собственный сбивчивый монолог. Ведь это письмо всё равно никогда не попадет в руки Гу Боцзюя. Все события нашего прошлого до сих пор стояли перед глазами так четко и ярко. Задолго до того, как стать тем отвратительным чудовищем, каким он является сегодня, Гу Боцзюй искренне улыбался мне. Он подхватывал меня на руки и кружил, крепко целовал в щеку и твердил, что я ему так нравлюсь, что он просто не знает, куда себя деть от чувств. Тогда я свято верил в его искренность. И я помыслить не мог, что эта искренность способна испариться в одно мгновение. На рассвете я вывел последнее предложение. Многие слова оказались размыты моими же слезами. Императорский лекарь строго-настрого запрещал мне перенапрягать рассудок, но сейчас мне было совершенно не до того. Я отложил кисть, поднялся с места и подошел к окну. В памяти всплыли слова, брошенные братом перед уходом: «Твои отец и матушка заждались тебя дома». А следом отозвалось сказанное Чжан Цзе: «Не каждому дано переродиться и начать всё с чистого листа». Если бы мне позволили вернуть всё назад… выбрал бы я снова Гу Боцзюя? Когда горизонт окрасился первыми лучами зари, птицы за высокими дворцовыми стенами испуганно взмыли ввысь. Их встревоженный крик то нарастал, то затихал, сливаясь в низкий, хриплый гул. Я горько усмехнулся про себя. Нет. Пожалуй, нет. Если бы у меня был шанс начать всё сначала, я бы просто наблюдал за Гу Боцзюем издалека и больше никогда в жизни не подошел бы к нему близко. Мне больше не нужен Гу Боцзюй. Но почему же от этого решения в груди по-прежнему так невыносимо щемит? Сердце болело настолько дико, что я едва держался на ногах. Пришлось согнуться пополам и судорожно вцепиться в край стола, чтобы не рухнуть на пол. «А-Юнь, — спросил я сам себя, — неужели ты и правда не хочешь забыть Гу Боцзюя?» Он ведь такой жестокий. Забудь его. Забудь его, А-Юнь. Вычеркни из памяти. Я потерял сознание в тусклом предрассветном полумраке. Лишь много лет спустя мне суждено было узнать, почему те птицы так испуганно сорвались с мест на рассвете. Оказалось, под покровом ночи Гу Боцзюй спешно собрал свои войска и еще до зари выдвинулся к границе. До самого конца он так ни разу и не поинтересовался, где я. Он ушел, даже не обернувшись, бросив меня в полном одиночестве в этом холодном и пустынном императорском городе. Что ж, всё к лучшему. Раз уж чаша испита до дна, я наконец-то смогу перестать его ненавидеть. О том, что случилось дальше, Чжан Цзе поведал мне гораздо позже. Мое тело было полностью разрушено, а от сильнейшего жара я совершенно лишился рассудка — меня едва сумели вытащить с того света. Брат приказал Чжан Цзе применить свой метод лечения без оглядки на мое согласие. Так я и провел всю осень, запертый в четырех стенах дворца. Когда зимой выпал первый снег, из-за Великой стены пришли добрые вести, но Гу Боцзюй так и не вернулся. В то время я уже переехал обратно в резиденцию принца Нина. Едва оправившись от затяжного недуга, я большую часть дней проводил в постели, погруженный в глубокий сон. Отец, матушка и слуга по имени А-Юэ ни на шаг не отходили от меня. Не понимаю только, почему их улыбки всегда казались такими натянутыми и вымученными — словно я находился на волосок от смерти. Хотя лекарь четко и ясно подтвердил, что я полностью поправился. Вот только мне постоянно снился один и тот же смутный сон. В нем кто-то звал меня «А-Юнь», стоя в отдалении, ласково улыбался и манил к себе рукой. Но стоило мне подбежать ближе, как этот человек бесследно исчезал. Я рассказал об этом видении А-Юэ и спросил, не мог ли я позабыть кого-то очень важного. А-Юэ лишь натянуто рассмеялся в ответ: «Молодой господин, ну как такое возможно?» Он наивно полагал, будто я не заметил слез, блеснувших в уголках его глаз. У меня появилось смутное предчувствие, что А-Юэ что-то недоговаривает, но выпытывать подробности я не стал. После болезни моя память сильно пошатнулась — я то и дело забывал лица людей и недавние события. Но старший брат заверил меня, что всё это пустяки и не имеет никакого значения. Что ж, пожалуй, с меня и этого довольно.