Эти обои блестят

В оперном театре вовсю готовятся к маскараду. Версо упорно увиливает от приглашения. Даже когда Маэль буквально умоляет его составить ей компанию, он так и не даёт согласия. — Будет весело, — настаивает она. — И тебе нужно хоть иногда выходить из дома. — Знаешь, однажды я одиннадцать лет вообще не заходил в помещения, — замечает он. Они сидят в любимом кафе Маэль на другом конце города, рядом с фруктовой лавкой, где почему-то всегда есть апельсины, независимо от сезона. Маэль хлопает его по плечу газетой, которую только что читала. — Ну же, мне правда хочется пойти, но только не в одиночку. — Уверен, что Гюстав не откажется стать твоим кавалером, если ты попросишь. — Он идёт с Софи. Сиэль будет с Пьером, Люнэ берёт Эмму — исключительно ради того, чтобы вызвать скандал, а у меня никого нет! — Она корчит одну из самых грустных мордашек, которые Версо когда-либо видел. Он подавляет мгновенный порыв сдаться. — Хочешь, я сосватаю тебе в кавалеры Моноко? Ему даже маска не понадобится. Маэль тут же перестаёт притворяться побитым щеночком и выразительно закатывает глаза. — Вообще-то, он бы, пожалуй, оказался куда вежливее. — Она пытается шутить, но Версо слышит затаённую боль, и внутри него вспыхивает привычная ненависть к самому себе, однако он спешит скрыть её, сделав глоток чая с бергамотом. Маэль протягивает руку и утаскивает мадлен с его тарелки. — Ты их даже не попробовал, — говорит она тихо. — Мне кажется, я уже несколько дней не видела, чтобы ты хоть что-то ел. И он действительно ничего не ел. Версо заставляет себя усмехнуться. — Тебе известно далеко не всё, чем я занимаюсь, — произносит он, стараясь придать себе самодовольно-таинственный вид. — Как раз-таки известно. — Она вонзает зубы в мадлен. Версо бледнеет как полотно. Маэль задумчиво жуёт. — Тебе правда стоит попробовать, они очень вкусные. — Нет, погоди. Вернись назад. Что значит, тебе известно всё, чем я занимаюсь? Теперь она выглядит смущённой. — Ну, в смысле, — начинает она, — не совсем всё, но… я просто… присматриваю за тобой время от времени. — Присматриваешь. — По затылку Версо пробегает неприятный холодок. — Да, присматриваю. Вот как вчера ночью. Люнэ сказала, что ты не подходишь к двери, и я решила… ну, глянуть, как ты. И ты был с Эскье, так что всё в порядке. Версо вспоминает ствол пистолета Гюстава у себя во рту и чувствует, как у него перехватывает горло. Как много из этого она видела? Он не станет спрашивать. Но в то же время она всячески избегает разговоров о своих способностях Художницы, и Версо понимает, что сейчас, вероятно, его единственный шанс затронуть эту тему. — Я думаю, — произносит он медленно и размеренно, обхватив чашку ладонями, — что ты, возможно… слишком усердствуешь. — Усердствую в чём? — беззаботно отзывается Маэль. Она никогда не умела убедительно притворяться дурочкой. Слишком умна и искренна, чтобы хорошо лгать. Раньше Версо считал это положительным качеством. — С Холстом, — тихо говорит он. — Я же знаю, какой ценой это тебе даётся. Маэль словно превращается в изваяние. Выражение её лица не меняется, но недоеденное печенье так и остаётся зажатым в пальцах. — Я не… я не указываю, что тебе следует или не следует делать, — говорит Версо, опасаясь, что она замкнётся в себе, если он надавит слишком сильно, или вовсе проникнет в его разум и сотрёт эту мысль. — Просто… не перенапрягайся, ладно? Я волнуюсь. «Я ловлю эти мимолётные следы краем глаза, когда ты забываешь спрятать их, — не произносит он вслух, — …и если ты сгоришь, последней моей мыслью будет, что я не сумел тебя уберечь». Ему кажется, она всё равно его слышит. Маэль отрешённо доедает печенье, запихнув его в рот целиком, и возвращается к своей газете. Ответа от неё он так и не дожидается. Версо пробует мадлен исключительно ради того, чтобы порадовать её. — О, они и правда хороши, — говорит он с набитым крошками ртом. От этих слов её лицо озаряет улыбка, словно солнце, проглянувшее сквозь тучи. — Я же говорила, — бормочет она в газету. — Ладно, — сдаётся Версо. Он с самого начала знал, что этим всё и кончится. — Я пойду на эту дурацкую вечеринку. Но оставляю за собой право сбежать, выпрыгнув в окно, если мне вздумается. Маэль смеётся, и весь мир содрогается от её радости. Версо старается не обращать внимания на то, что почти физически ощущает, как лопаются швы реальности.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Он позволяет Маэль самой выбрать ему костюм и впоследствии жалеет об этом. — Серьёзно? Она кивает, и бархатные кроличьи ушки на её маске покачиваются, а глаза так и светятся озорством. — И я знаю твои мерки, так что даже не пытайся сказать, будто он не по размеру. Версо со вздохом откладывает волчью маску. По крайней мере, остальная часть костюма подобрана со вкусом: серые, чёрные и белые тона, едва заметная оторочка из натурального меха на манжетах, подоле и воротнике. В выборе цветов определённо угадывается что-то монокоподобное. — Выходим через час! — Маэль озаряет всё вокруг улыбкой, от которой режет глаза, и стремительно выскакивает из комнаты.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Оперный театр оказывается куда роскошнее, чем Версо помнил. Разумеется, в прошлый свой визит он мало что сумел разглядеть, кроме сцены и гримёрной (не думай о свинцовой пуле между глаз, не думай о забвении, не думай о нём), но теперь, без рядов кресел, зал выглядит куда просторнее. Повсюду искрятся хрустальные люстры, всё пространство залито ярким светом, а гул голосов и смех сливаются с негромкими звуками настраивающегося оркестра. Версо больно находиться здесь. Он не может не вспоминать званые вечера, которые устраивала его семья в те времена, когда все ещё были целы и счастливы. Когда Mamán назначили главой Совета Художников, празднование затянулось до самого рассвета. Маэль, облачённая в ослепительно-белое платье, держит Версо под руку, с улыбкой смотрит на переливающиеся люстры, и от её восторга они сияют ещё ярче. Похоже, она думает о том же, о чём и Версо, пусть и без тоски, потому что она наклоняется к нему и спрашивает: — А помнишь тот Новый год, который мы праздновали в Неаполе? — С теми самыми жёнами Коста? — Версо притворяется, будто действительно был там. — И Клеа тогда так напилась, что свалилась в Тирренское море… — И несчастному бригадному генералу пришлось самому её выуживать, потому что Mamán и Papá так хохотали, что от них не было никакого толку, — со смешком заканчивает Маэль. «Возвращайся к ним домой», — изо всех сил мысленно взывает к ней Версо. — «Соскучься по ним так сильно, чтобы захотеть вернуться. Будут и другие новогодние вечеринки. Пожалуйста, я прошу тебя, иди домой». В прорезях кроличьей маски Маэль проскальзывает что-то тоскливое. Версо задаётся вопросом, не слышит ли она его мысли. — Маэль! — окликает кто-то, и наваждение рассеивается. К ним торопливо подходит Эмма, облачённая в тёплые красно-золотые тона, и целует Маэль в щёку. Её маска похожа на слепящий золотой взрыв сверхновой. — О, ты чудесно выглядишь, — вздыхает она, оглядывая Маэль с ног до головы. — Белый всегда смотрится на тебе божественно. — Эмма переключает своё внимание на Версо. Тот как раз пытается решить, обязывает ли степень их знакомства к столь же фамильярному приветствию, когда она сама придвигается к нему и тоже целует в щёку. Он улавливает запах вина в её дыхании. — А этот дьявольски красивый мужчина — Версо, не так ли? Надо же, волк и заяц! Изумительно, просто изумительно. — Рад снова вас видеть, Эмма, — выдавливает Версо. — И да, костюм выбирала Маэль, хотя я уже подумываю, не стоило ли нам поменяться ролями. Рядом с Эммой словно из ниоткуда возникает Люнэ. Она облачена во всё серебряное, её изящная маска — всего лишь тонкое проволочное филигранное плетение вокруг глаз, а в волосы вставлен гребень в виде полумесяца. До Версо доходит, что они пришли в костюмах солнца и луны. — Будем честны, Маэль в бою, скорее всего, уложит тебя на лопатки, — с улыбкой замечает Люнэ. «Разрисуй меня обратно.» — умолял он, распластанный у её ног, обессиленный и избитый. — «Разрисуй меня! Мне не нужна эта жизнь!» — Это уж точно, — берёт себя в руки Версо и подносит руку Люнэ к губам, демонстрируя безупречное светское воспитание, полученное от родителей. — Вы обе прекрасно выглядите. — А Гюстав уже здесь? — спрашивает Маэль у Эммы. — Не видела его. Наверняка Софи из сил выбилась, уговаривая его выйти из дома. В последнее время он стал просто невыносимо угрюмым. Версо ощущает, как к горлу подступает знакомый тошнотворный ком вины, и старается ничем себя не выдать. Впервые он рад, что на нём маска. — Надеюсь, он придёт, — говорит Маэль. — Должна же я, в конце концов, освоить это шассе! Он уже столько лет пытается меня научить. Версо вспоминает, как сам безуспешно учил шассе Алисию. Она вечно путалась в собственных ногах. — Что ж, я не Гюстав, но давай попробуем. — Эмма хватает Маэль за руку и тянет к танцполу. — Оркестр ещё не начал, но думаю, мы могли бы пока размяться. И Версо остаётся наедине с Люнэ. — Выглядишь потрясающе, — заводит он разговор. Люнэ улыбается. — Моему брату понравилось бы, — говорит она. Сол, — всплывает в памяти Версо. — Но разве он не…? Люнэ качает головой: — Она предлагала вернуть его. Но я попросила её этого не делать. Версо не находит, что на это ответить. — В потере близких должен быть смысл, — продолжает Люнэ. — Потеря семьи сделала меня той, кто я есть. Я не хотела… обесценивать это. — Я могу это понять. — И в какой-то мере он понимает. Люнэ встаёт рядом с Версо, и они вместе смотрят на Маэль с Эммой — те окончательно запутались в собственных шагах, споря, кто из них ведёт в паре, а кто следует. Маэль смеётся, и этот звук разносится над общим гулом голосов в зале. — Приятно видеть её счастливой, — говорит Люнэ. — Согласен, — тихо отзывается он, словно исповедуется в грехе. Люнэ слегка наклоняется к нему. — Что бы ты ни делал с Гюставом, — говорит она, — тебе стоит остановиться. Началось. Версо сглатывает. — Я не знаю, что именно я делаю с Гюставом. — Это как раз одна из причин, почему тебе следует прекратить. Версо хочет облечь это в слова. Рассказать, до чего отчаянно он жаждет умереть от рук Гюстава. Как забвение успокаивает его душу, словно бальзам при солнечном ожоге. — Я знаю. Они смотрят, как девушки начинают неуклюжий фокстрот. — Прости, что на днях я так и не открыл тебе дверь, — тихо произносит Версо. — Всё в порядке. Я понимаю, как тебе непросто. — Люнэ берёт его под руку. От кого-либо другого этот жест был бы обычным проявлением дружеского расположения. От Люнэ он значит нечто гораздо большее. Сердце Версо болезненно сжимается. — Но, — продолжает она, — всё равно приятно видеть, как она улыбается. Версо переводит взгляд на танцпол. Эмма медленно кружит Маэль, вслух отсчитывая ритм. Та смеётся, её зубы блестят в свете хрустальных люстр. — Согласен, — снова говорит он. На этот раз это меньше похоже на исповедь. — Если тебе когда-нибудь понадобится поговорить… — начинает Люнэ. — Я знаю. — Версо сжимает её руку. — Спасибо. — А вот и он! — радостно восклицает Маэль, бросая Эмму и устремляясь к дверям. Версо прослеживает её взгляд. Гюстав как раз закрывает за собой дверь в холл. Он подхватывает Маэль на руки и кружит, отчего её юбки взлетают, точно облака. На нём костюм красновато-коричневого цвета, а лисья маска открывает лицо ровно настолько, чтобы Версо мог заметить его улыбку, когда тот опускает Маэль на пол. — Ты опоздал, — с лёгким упрёком говорит она. — Знаю, прости. Софи тоже просила передать свои извинения, она… ей нездоровится. — С ней всё в порядке? — спрашивает Эмма, появляясь за спиной Маэль, и тут же обнимает Гюстава, целуя его в щёку. — Да, вполне. Говорит, голова разболелась. Версо чувствует вину по причинам, которые не может облечь в слова. Он пытается незаметно слиться с толпой, но Люнэ всё ещё держит его под руку и твёрдо удерживает на месте. Гюстав подходит ближе и целует руку Люнэ. — А ты умеешь навести красоту, — говорит он лёгким, дразнящим тоном, какого Версо никогда прежде от него не слышал. — И это в последний раз, — величественно заявляет Люнэ. — Эмма засунула меня в корсет! Тот смеётся — тепло и непринуждённо, но звук этот скрежещет по нервам Версо, как наждак. — Версо, — произносит Гюстав, протягивая руку. Версо отвечает на рукопожатие. Его хватка выходит слишком крепкой. — Гюстав. Оркестр начинает играть весёлую мелодию, и гости радостно переговариваются, разбиваясь по парам на танцполе. Маэль хватает Версо за запястье и оттаскивает от Люнэ. — О, обожаю кадриль! — восторженно восклицает она. — Пойдём, ты мне должен хотя бы один танец! Она ведёт. Версо следует. У него нет выбора.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Против собственной воли Версо всё же получает удовольствие. Он танцует с Маэль, пока её щёки не розовеют и не становится заметно, что она запыхалась. Затем его перехватывает Люнэ, а следом объявляется даже Сиэль — в платье цвета шалфея и в сопровождении Пьера, — и Версо охотно показывает ей несложные шаги тустепа. Затем он молит о передышке и прячется в углу зала вместе с Пьером. Гюстав же уводит Эмму на мазурку, и они оба сияют улыбками, широкими, как море. — Такое чувство, будто сто лет никто так не радовался, — замечает Пьер, чиркая спичкой и закуривая. Версо принимает предложенную ему сигарету и пытается перевести дух. — Люнэ сказала то же самое. — Ну... почти. Мелодия заканчивается, танцоры расходятся, раскрасневшиеся и сияющие, а Версо извиняется перед Пьером и удаляется, чтобы уединиться и выкурить сигарету на свежем воздухе. (Mamán терпеть не могла табачный дым. Она неизменно выпроваживала их с Papá в сад, если ловила за курением в доме. Даже сейчас он наполовину боится, что она появится и надерёт ему уши за недостойные манеры. И одновременно надеется на это.) Воздух снаружи приносит блаженную прохладу. Лето переходит в мягкую осень, которая вскоре сменится мягкой зимой. Как бы Версо ни старался, у него никогда не выходило замёрзнуть насмерть там, в глуши, хотя не раз, когда становилось совсем худо, он прятал руки в сугроб, пока они не чернели, и отламывал омертвевшие пальцы один за другим. Музыка следует за ним из здания оперы, и он ныряет в боковой переулок. Версо смотрит, как сигарета догорает дотла, а затем тушит её о собственную ладонь. Огонёк впивается в руку яркой вспышкой боли. Он шипит, глядя, как кожа вздувается волдырём, который постепенно краснеет, розовеет и бесследно затягивается. — Это полный пиздец, — произносит Гюстав. Версо виновато вздрагивает и оборачивается. Гюстав стоит у входа в переулок, прислонившись к стене здания оперы, и смотрит на Версо. Лисья маска свободно свисает с его пальцев. — Тебя никто не учил, что подкрадываться невежливо? — не может удержаться от резкости Версо. Гюстав пожимает узкими плечами. — Во времена моего детства, с воспитанием было туго. Версо не может понять, шутка это или нет. Он роняет окурок в скопившийся в переулке мусор. — Ты научил её шассе, — слетает у него с языка прежде, чем он успевает как следует подумать. Гюстав недоуменно сводит брови: — Что? — Маэль. Я годами пытался её этому научить. — Его голос звучит почти обиженно, и он поспешно меняет тон: — Должно быть, ты лучший учитель, чем я. Гюстав лишь смотрит на него, всё так же нахмурившись, будто он сморозил какую-то глупость. Версо вздыхает: — Просто… забудь. Ты вышел сюда только ради того, чтобы в темноте пошнырять? Гюстав вертит в руках лисью маску и отводит глаза. — Люнэ сказала, что нам нужно с этим заканчивать. — Мне она тоже так сказала. Я ответил, что толком и сам не знаю, что вот это, — он делает жест между собой и Гюставом, — вообще такое. — Я сказал примерно то же самое. — Тот наконец встречается взглядом с Версо. — Какого чёрта мы вообще творим? Версо не может сдержать мрачного смешка: — За тебя не скажу, но лично я всего лишь ищу покоя. — Забавный ты выбрал для этого способ. Версо нечего на это возразить. Он пожимает плечами. После недолгого молчания к нему возвращается дар речи: — А ты? Гюстав снова переводит взгляд на маску в своих руках и роняет её на заваленную мусором брусчатку. Версо уже решает, что ответа не будет, но тот всё-таки заговаривает: — Сначала я просто хотел заставить тебя расплатиться. А теперь… не знаю. Я не могу понять, где мои настоящие чувства, а где те, что она вложила мне в голову. Версо кивает, хотя Гюстав на него даже не глядит. — Уж это мне, по крайней мере, понятно. — То, что ты сказал тогда, в мастерской. — Гюстав громко сглатывает. — О том, что ты за неё беспокоишься. Я не мог… я не мог об этом думать. Я пытался, и мой разум просто соскальзывал с этой мысли, как со льда. Эскье, как всегда, оказался прав. — Она слишком крепко всё держит, — бормочет Версо. Гюстав поворачивается и прислоняется спиной к кирпичной стене оперы. Версо решается подойти и встать рядом, но тот словно не замечает его. — Каково это было? — тихо спрашивает Гюстав. — После… утёса. У Версо болезненно сдавливает грудь. — Она горевала, — говорит он. — Они все горевали. Очень сильно. У них просто не было возможности остановиться и предать тебя земле. Я… принёс им твою руку и твой дневник. Не хотел, чтобы у них совсем ничего не осталось. Он вспоминает, как возился с мёртвой рукой, бормоча проклятия и пытаясь понять, как отсоединить протез от остывающего тела Гюстава. Как у него не хватило духу закрыть ему глаза, хотя казалось, что они следят за каждым его движением. Гюстав не сразу нарушает тишину. — Спасибо, — произносит он так тихо, что слова почти теряются за приглушённой музыкой, доносящейся изнутри оперы. — За то, что… присматривал за ней. И всеми остальными. От этих слов становится больно. Версо стремился уничтожить мир. Он не заслуживает благодарности. Он вытягивает руку, в потоке искр призывает прямо из воздуха свой кинжал и подаёт его Гюставу рукоятью вперёд. Тот с тихим смешком принимает оружие. — Настроен решительно, — бормочет он, — не так ли? Версо расстёгивает несколько пуговиц на сюртуке. — Попытка не пытка, верно? Гюстав разворачивается и прижимает Версо к стене. На сей раз в его движениях нет и капли прежней безумной жестокости — он просто прислоняется к Версо, стройный и тёплый в прохладном ночном воздухе, срывает с него волчью маску и целует. Мягко, бережно. Его губы на вкус как шампанское, которое подают в зале. Версо с дрожью выдыхает прямо ему в рот и обвивает руками его талию, изучая кончиками пальцев красновато-коричневую ткань пиджака. Мягкую, словно лисий мех. Язык Гюстава скользит по его губам, и Версо приоткрывает рот, позволяя ему проникнуть внутрь. От этой бережности у него подкашиваются ноги. Он цепляется за талию Гюстава так, словно без этой опоры рухнет на землю. Возможно, так оно и есть. Сегодня в его рту нет крови, нет пули в черепе, и кованое железо не выдавливает из него жизнь, — вокруг лишь ночная прохлада, далёкая музыка и привкус шампанского, который он слизывает с языка Гюстава. Когда остриё его собственного клинка проскальзывает под полурасстёгнутый сюртук, Версо невольно разрывает поцелуй, вздрагивая, и делая резкий вдох. Гюстав не позволяет ему отстраниться: он прячет лицо под его подбородком и целует в шею, ещё сильнее вжимая в стену, лишая возможности сдвинуться с места. Жалобный стон срывается с губ Версо, едва кончик лезвия начинает чертить маленькие круги на ткани рубашки, но протез Гюстава ложится на его губы, заглушая звук. — Молчи, — предостерегает он, и его собственное прерывистое дыхание обжигает кожу Версо. Жар сворачивается тугим узлом внизу его живота. Он изо всех сил притягивает Гюстава к себе, достаточно близко, чтобы бедром почувствовать его пробуждающееся желание. Его руки блуждают по спине Гюстава, дрожа и сжимая мягкую, как лисий мех, ткань. Версо запрокидывает голову, ударяясь затылком о кирпич так сильно, что перед глазами вспыхивают искры. — Пожалуйста, — молит он, прижимаясь губами к его ладони и не до конца понимая, чего просит. — Только... пожалуйста. Гюстав призывает его к молчанию тихим шёпотом. Остриё клинка надавливает ровно настолько, чтобы Версо почувствовал, как рвутся нити на его рубашке. Гюстав судорожно вздыхает и глухо, прерывисто стонет ему в шею. Версо выгибается навстречу этому крошечному уколу боли, вжимаясь вставшим членом в бедро Гюстава, и едва не закатывает глаза от этого давления. Гюстав убирает ладонь от его рта и перекладывает клинок в эту руку, освобождая правую, чтобы справиться с застёжками на своих брюках. Затем он расстёгивает брюки Версо, и длинные пальцы тёплым касанием скользят под его одежду, обхватывая член по всей длине, а Версо жадно ловит ртом воздух и кусает губу до крови, в отчаянной попытке не издать ни звука. Он тянется к Гюставу, шаря руками в темноте, и с восторгом ощущает, как тот вздрагивает и глухо стонет, прижавшись к нему, едва Версо находит пальцами его член и делает первое, осторожное движение. Клинок впивается чуть глубже, и Версо скулит, чувствуя, как он пробивает кожу на груди; одинокая капля крови горячо и настойчиво проступает наружу, впитываясь в ткань рубашки. Позже ему придётся прятать пятно и не снимать сюртук, чтобы Маэль ничего не заметила, — но всё это кажется таким ужасно далёким здесь и сейчас, в темноте, на острие собственного клинка в руке Гюстава. Версо пытается выгнуться, подаваясь бёдрами навстречу его ладони, но холодная сталь всё глубже вонзается в плоть, и он едва сдерживает рвущийся из горла звук, в котором боль и удовольствие сплелись в одно целое. Гюстав толкается узкими бёдрами в руку Версо, тяжело дыша, и в ответ ведёт ладонью по его члену жёстко, но с идеально выверенным нажимом. Версо охватывает бредовое желание, чтобы тот снова его поцеловал — кровь с его собственной прокушенной губы и шампанское с языка Гюстава так сладко смешались бы во рту. Версо крепче сжимает его член, и ответом ему служит тихое «ах!», сорвавшееся с губ Гюстава, словно тот сам этого не ожидал. Клинок опять вдавливается в плоть, и теперь кровь свободно стекает по груди Версо, а сам он чувствует, как оргазм стремительно несётся на него, точно паровоз. Версо кладёт свободную руку на локоть Гюстава и резко тянет на себя, всем телом подаваясь навстречу лезвию, пока не чувствует, как рукоять касается его пропитанной кровью рубашки, а металл скребёт по его рёбрам изнутри, и тогда он окончательно теряет себя, горячими толчками изливаясь Гюставу на руку. Перед глазами встаёт серая дымка, сердце сбивается с ритма, судорожно дёргается вокруг засевшей в груди стали, и...

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Версо открывает глаза: он лежит, вытянувшись в переулке, а его голова покоится на коленях Гюстава. Он хрипло стонет, чувствуя, как его внутренности срастаются воедино, и этот звук заставляет Гюстава коснуться его лица жестом, граничащим с нежностью. — Лучше? — тихо спрашивает Гюстав. — Да. — И это правда. В голове проясняется. — Спасибо. Гюстав фыркает. Из оперного театра долетают отголоски музыки. Мелодия совсем неторопливая — вечеринка явно идёт на спад. — Сможешь встать? Покачиваясь, Версо поднимается на ноги, и если он при этом держится за плечо Гюстава, чтобы сохранить равновесие, что ж, никто не обязан об этом знать. — Я возвращаюсь внутрь, — роняет Гюстав, подбирая с камней брошенную маску лиса. Он протягивает Версо его собственную — волчья морда смотрит на него пустым, невидящим взглядом. И Гюстав уходит. Версо прислоняется к кирпичной стене, пытаясь перевести дух. Что-то шевелится в дальнем конце переулка. Версо вздрагивает. Десятилетия, прожитые в вечном ожидании угрозы от Невронов, намертво вбили в него бдительность — даже здесь, в Люмьере, после того, как те исчезли, попрятались или вымерли, он не может избавиться от этого инстинкта. Кто-то приближается, шаркая ногами. Тук — ударяется о булыжники что-то твёрдое, напоминая стук трости Papá. Версо щурится, вглядываясь в темноту. — Моноко? Тот выступает из глубоких теней, держа в руке свой посох с небольшим колоколом. — Развлекаешься? — сухо спрашивает он. Версо даже не краснеет. — Я думал, ты отправился на поиски потерянных жестралей. — Так и было. — Моноко поворачивает голову, всматриваясь в темноту заброшенных переулков позади себя. — Они исчезли. Сердце Версо начинает колотиться, а от прежнего спокойствия и ясности мыслей не остаётся и следа. — Что значит «исчезли»? Маска Моноко неподвижна, но Версо знает его достаточно давно, чтобы разглядеть за ней уныние. — Всё разваливается на части, — говорит тот ровным, тихим голосом. — Целых кусков континента больше не существует. Ландшафт сглаживается. Океан меняется, теряет прежний вид. — Конец его посоха снова издаёт тук о камни. — Версо. Она сжигает хрому как топливо. Внутри у Версо всё обрывается. Маэль срезает «жирок» с мира, просто чтобы поддерживать жизнь в Люмьере. — Я поговорю с ней. — Навряд ли она осознаёт, что делает. Ей не под силу следить за всем миром сразу. Стоит ей совершить ошибку или отвлечься, как от реальности откалывается очередной кусок. — И что нам тогда делать? — Версо чувствует внезапную слабость и бессильно опускается прямо на камни. Моноко подходит ближе, шаркая ногами, и садится рядом с ним. Версо знает, что он скажет, прежде чем тот произносит это: — Мы ничего не можем сделать. — Я поговорю с ней, — с отчаянием повторяет Версо. — У Mamán ведь получалось сохранять мир в целости. Маэль сможет научиться. — Алина давала ход событиям, — беззлобно констатирует Моноко. — Но Алисия жаждет контроля, полного и безраздельного. Никто не способен удерживать в равновесии каждую крупицу мира и ни разу ничего не упустить из виду. Версо проводит дрожащей рукой по лицу. — А деревня? — задаёт он вопрос, со страхом ожидая ответа. Он любит деревню жестралей. Любит её больше, чем Люмьер. Жестрали появились на свет, чтобы радовать Версо — того, настоящего, — который создал их с детской любовью и воображением. И теперь Версо — фальшивке — внезапно становится тошно при мысли о том, что эту весёлую, маленькую, хлипкую деревушку сотрут, словно сырую краску. — Деревня всё ещё цела. Версо выдыхает с облегчением. — Я поговорю с ней, — произносит он уже в третий раз. — Должен быть способ предотвратить эту катастрофу. Если мы сможем отправить её домой… — Ты сам знаешь — она не уйдет. — Если поймёт, что мир гибнет, может и согласится. Она не хочет, чтобы Холст был уничтожен. Моноко опускает тяжёлую деревянную руку на его плечо и ничего не говорит. Версо подаётся навстречу этому прикосновению и утыкается лицом в шерсть. От неё пахнет мокрой псиной. — Я никогда этого не хотел, — бормочет он в жёсткий мех. Музыка из оперного театра стихает, сменяясь гулом одобрительных оваций. — Mon frère, — отзывается Моноко, — я не думаю, что это имеет значение.