Эти обои блестят

Сиэль, как это часто бывает, оказывается права. Он действительно подхватывает воспаление лёгких. Бессмертие Версо способно исправить многое, но от болезней оно не спасает. И, учитывая, сколько грязной воды из залива попало в его лёгкие, неудивительно, что он просыпается от клокочущего, хриплого кашля и пробирающего до самых костей озноба. Он стонет и сжимается в комок под мягкими, как шёлк, одеялами, в надежде, что это всего лишь отголоски недавнего переохлаждения. ━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━ Он проводит в постели почти весь день. Маэль не заглядывает к нему, и Версо бесконечно ей за это благодарен. Теперь он может часами дрожать, кашлять и стонать в полном одиночестве. Он балансирует на грани беспокойного сна: то выныривает из него, когда кашель заставляет его проснуться, то снова погружается в дремоту, как только сдавливающий грудь спазм ослабевает. К тому времени, когда Версо наконец заставляет себя подняться с постели, солнце пробивается сквозь шторы под странным углом. Голова раскалывается, давит в груди, ломит суставы — он чувствует себя полной развалиной. Его бьёт дрожь, пока он одевается. Маэль вполне могла позволить ему поваляться в постели после вчерашнего празднества, но он не хочет, чтобы она что-либо заподозрила, если решит, как она выразилась, «присмотреть» за ним. Стоит ей заметить неладное — и она снова всё исправит. Но Версо против этого вмешательства. Он говорит себе, что просто не хочет, чтобы Маэль попусту тратила хрому, но в глубине души знает: эти муки вполне заслуженны. Он почти успевает обуться, когда от сильного головокружения ему приходится тяжело опуститься на край кровати и с минуту ловить ртом воздух, содрогаясь от приступа удушливого кашля. Когда Версо — настоящему — было одиннадцать, они с Клеа одновременно заболели скарлатиной. Его воспоминания об этом размыты, однако он чётко помнит пульсирующую головную боль и ощущение разбитого стекла в горле. Клеа переносила болезнь гораздо хуже. Родители всерьёз испугались за неё и послали за специалистом, который присматривал за ней почти неделю. Впрочем, он помнит тот период лишь урывками. Алисию всё это время держали подальше от их комнат — она была такой крошечной, совсем младенцем, и никто не хотел рисковать её здоровьем, так что Версо в основном находился взаперти в своей спальне и дрожал под одеялом, дожидаясь, пока спадёт жар. Тогда он сильно злился, что остался один, когда ему отчаянно хотелось забраться к матери на руки и почувствовать её нежные пальцы в своих волосах; но она вечно суетилась вокруг Клеа, пока Papá присматривал за младшей. Рядом с Версо не было никого, кроме Эскье, которого он крепко обнимал, несмотря на то, что к тому времени был уже слишком взрослым, чтобы спать с игрушками. Версо содрогается так сильно, что становится больно. Ему нужно убираться отсюда. ━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━ Позже он сам не поймёт, как ему это удалось. Солнце целует линию горизонта, готовое вот-вот скрыться, когда Версо оказывается на незнакомой улице. Он дрожит от озноба, шатается из стороны в сторону и полностью игнорирует чужие косые взгляды. Его тень, вытянувшаяся в лучах заходящего солнца, идёт рябью, будто водная гладь. Кажется, сплошной ряд домов пригибается к самой мостовой, чтобы повнимательнее его рассмотреть. Где-то в далёких закоулках сознания он понимает, что у него стремительно поднимается температура, однако сейчас он бессилен что-либо предпринять. Хорошо хоть, что удалось уйти от Алисии. По крайней мере, он теперь вдали от младенца. Очередная волна головокружения сбивает с ног, и он опирается на чей-то забор, чтобы переждать приступ. Сам дом — опрятный, маленький, втиснутый между дюжиной таких же; в ящиках для цветов покачиваются на ветру анютины глазки. Мир перед глазами Версо двоится и вращается. Он отрешённо задаётся вопросом, не упадёт ли сейчас в обморок. Кто-то хватает его за плечи и что-то говорит, но смысл слов до него не доходит. Версо моргает, глядя на размытый силуэт, который никак не хочет обретать черты лица. Должно быть, случайный прохожий интересуется, не пьян ли он. Ему хочется заверить незнакомца, что всё в порядке — это всегда его первый порыв, — но он забывает, как управлять собственным языком. Очертания проясняются. Это Клеа. Глаза сощурены, губы скорбно сжаты. Какое же облегчение видеть её — впрочем, как и всегда. Ему кажется, будто они не встречались целую вечность, потому что… потому что так оно и есть, не правда ли? Сестра прижимает прохладную ладонь к его лбу, и Версо невольно подаётся навстречу. Она снова произносит какую-то фразу, значение которой он не улавливает, и выглядит раздражённой, когда не получает ответа. Клеа ненавидит повторять дважды. Он смотрит на неё будто из глубины колодца, и в это мгновение осознаёт: перед ним не Клеа. Форма лба, разрез глаз — что-то здесь не то. Версо мучительно пытается вспомнить имя. За миг до того, как он действительно теряет сознание, ответ всё-таки приходит. Эмма. Это Эмма.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Его пробуждает яростный приступ кашля, сотрясающий до глубины души. Он сгибается пополам, сворачиваясь клубком, и хрипит, и кашляет, и давится воздухом. Кровать, в которой он лежит, ему незнакома. На противоположной стороне комнаты виднеется единственное окно с задёрнутыми шторами, но, насколько Версо может судить, на улице темно. Он судорожно пытается вдохнуть. Кто-то говорит с ним — встревоженно, но тихо — голосом, похожим на струящееся стекло; чьи-то руки уверенно держат его за плечи, пока Версо пытается прийти в себя. Этот голос ему знаком. Он жадно хватает ртом воздух, пока невнятный гул наконец не складывается в слова: — ... будет хорошо. Вот так. Дыши глубоко. Эмма пошла в аптеку, она скоро вернётся с каким-нибудь лекарством. Ты меня слышишь? Версо перестаёт жаться в комок и видит Софи, которая сидит у постели; её глаза широко раскрыты от беспокойства, но руки нежны, когда она касается его лица и издаёт вздох, полный сочувствия. — Жар не спадает, — говорит она кому-то, кого он не видит. В поле зрения появляется Гюстав, его лицо искажено эмоцией, которую Версо предпочитает считать тревогой. — Он пришёл в себя? — Не могу понять. Гюстав наклоняется к Версо, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. — Ты понимаешь, где находишься? Версо качает головой и тут же жалеет об этом, потому что от этого движения мир вокруг затягивает серой пеленой. Гюстав переводит взгляд на Софи: — Позови Маэль. Версо вскидывает руку и хватает его за рукав. — Не надо, — хрипит он, вкладывая в эти слова все оставшиеся силы. — Не надо. Гюстав высвобождает свой рукав из его дрожащих пальцев. — Ты сейчас не в том положении, чтобы диктовать условия, — замечает он и бросает на Софи взгляд, который Версо никак не может истолковать. Версо тщетно пытается подобрать слова. «Я убью тебя, если ты это сделаешь, — хочет сказать он. — Держи её подальше. Ей нельзя здесь находиться. Ей нельзя этого видеть. Она ведь совсем кроха. Я должен мучиться, а она отнимет это у меня». Но всё это требует слишком много сил. — Пожалуйста, — наконец выдыхает он. — Не надо. Гюстав полностью игнорирует его, глядя только на Софи, которая решительно вздёргивает подбородок. — Останься с ним, пока не вернётся Эмма, — говорит она. — Я поведу Маэль на поздний ужин и отвлеку её. Если понадобится помощь, пошли за Люнэ, она точно не откажет. Завтра я попрошу Сиэль и Пьера занять Маэль. Версо расцеловал бы её, если бы мог приподняться. Но Гюстав уже качает головой. — Я не хочу ей врать. — Никто и не врёт. Мы просто… переключаем её внимание. Гюстав вздыхает.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Эту ночь, полную приступов кашля, озноба и лихорадочного пота, Версо проводит в постели, которая, как он осознаёт, принадлежит Гюставу. — Ну, не в свою же кровать мне было его укладывать, — бодро заявляет Эмма, входя в комнату со стеклянными бутылочками из аптеки. — Он упал в обморок чуть ли не в нашем палисаднике, я не могла просто оставить его там. — У нас есть диван, — почти капризно бурчит Гюстав, но сестра одаривает его таким уничтожающим взглядом, что он мгновенно умолкает. — Проследи, чтобы он каждый час выпивал по чайной ложке из всех трёх флаконов, — продолжает Эмма, делая вид, что он ничего не говорил. — Я позвала Люнэ на подмогу, она придёт через полчаса. Разбуди меня, если что-нибудь понадобится. — Ты куда это? — Спать. У меня рано утром встреча в Гильдии швей. — И ты вот так просто бросишь его на меня? — Тебе тридцать два года, — бесстрастно отрезает Эмма. — Я всего лишь в соседней комнате. Через полчаса придёт Люнэ. Ты прекрасно справишься. Она выскальзывает из спальни, и Версо снова остаётся один на один с Гюставом.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Всю ночь он то приходит в себя, то снова проваливается в забытье. Иногда у постели возникает Люнэ. С твёрдым, как кремень, взглядом она по капле поит его чаем, заставляет проглотить ложку Доверова порошка с мёдом или прикладывает к лицу холодный компресс. Версо порывается извиниться, сказать ей, что он не просил Эмму посылать за ней, но она сурово шикает на него при любой попытке заговорить. — Позже, — бросает она. — Побереги дыхание. Порой рядом сидит Гюстав. Он придерживает Версо за спину, пока того раздирает кашель с металлическим привкусом мокроты, или усаживает его в постели, чтобы напоить медово-сладким чаем. Малиновым. Mamán всегда утверждала, что от кашля нет ничего лучше малинового чая. На лице Гюстава то и дело появляется виноватое выражение, которое Версо даже нравится. Иногда он просыпается один на усыпанном галькой пляже, насквозь промокший от морской воды, и содрогается от внезапного осознания: всё, что было до этого, ему лишь привиделось. Он дрожит и всхлипывает на зыбком берегу, пока кто-нибудь не встряхивает его, заставляя очнуться в постели Гюстава. А один раз он просыпается оттого, что отец гладит его по щеке. — Mon trésor, — шепчет Papá. — Мой мальчик, мой драгоценный мальчик. — В его голосе слышится глубокое отчаяние. Версо тянется к нему, словно ему снова одиннадцать лет. — Прости, — тяжело выдыхает он сквозь сдавливающую лёгкие боль. — Прости меня. Шрам… она не позволила… я пытался, Papá, я пытался. — Я знаю, mon fils. — Голос отца звучит хрипло. — Всё в порядке. Я люблю тебя, мой мальчик. Это всё, что Версо хотел услышать. Из горла у него вырывается судорожный всхлип. — Забери её домой, — умоляет он. — Пожалуйста. Забери её домой. Это убивает её. Я убиваю её. Пожалуйста, Papá. Но Ренуар уже исчез, растворился в дрожащем, оплывающем мраке.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

— Жар не спадает, — слышит он слова Люнэ. За окном утро, солнечные лучи золотят края портьер. — Я сбегаю домой, посмотрю, не осталось ли у меня ещё тоников. — Мы уже пробовали тоники, — говорит Гюстав. — Они не помогают. — Но и вреда от них нет. — Всё впустую. Версо не хочет этого признавать, но Гюстав прав. Нет никакого смысла изводить на него тоник, когда его можно приберечь для того, кто действительно в нём нуждается. Он силится произнести это вслух, но не может набрать в грудь воздуха. Каждый вдох даётся с огромным трудом. Люнэ поднимается со стула у кровати. — Тогда я раздобуду ещё Доверова порошка, — почти огрызается она. Ей ненавистно бездействие и чувство собственной бесполезности. Гюстав, судя по всему, думает о том же. — Ладно. К Матильде тоже зайди, посмотри, что у неё есть из свежей выпечки. — Только ты можешь думать о завтраке в такой час. — Не для меня, — роняет Гюстав. Люнэ осекается, бормочет извинения и уходит.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Они изо всех сил стараются заставить Версо съесть хоть что-нибудь, но он наотрез отказывается.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

В какой-то момент он замечает Клеа — она стоит у его кровати, обхватив себя руками, словно ей холодно, и не отрывает от него взгляда, пока Гюстав разводит в ложке мёда Доверов порошок. — Ты в полной заднице, — произносит она. Её голос дрожит, скрадывая всю язвительность, которую она пыталась вложить в эти слова. — Помнишь, как мы болели скарлатиной? — спрашивает её Версо. Говорить больно. Гюстав оборачивается к нему: — Что? Но Клеа кивает. — И Mamán всё время сидела в твоей комнате, потому что ты… ты так тяжело болела… так тяжело, что её это до смерти напугало. — Как бы ему хотелось, чтобы здесь были Эскье или Моноко, или чтобы Клеа подошла и легла рядом с ним. Тогда он рассказал бы ей о своих кошмарах, совсем как в детстве. Клеа снова кивает. Кажется, она вот-вот заплачет. Версо даже не помнит, когда в последний раз доводил её до слёз. Нет, всё-таки помнит: она тогда решила подрезать чёлку покороче, подражая девушкам Гибсона, но у неё вышло криво, и Версо дразнил её до тех пор, пока она не расплакалась. Ему стало так стыдно, что он стащил у матери швейные ножницы и остриг свои волосы точно так же. Mamán тогда была вне себя от ярости, зато Papá хохотал до слёз. Версо забывает мысль, которую пытался донести, и закрывает глаза.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Вторая ночь оказывается ещё хуже. Версо колотит, словно в конвульсиях. На смену Люнэ приходит Сиэль; она держит его за руку, пока он кашляет, мечется по подушкам и борется за каждый глоток воздуха. — Всё хорошо, — то и дело убаюкивающе шепчет она, прикладывая к его лбу новую прохладную ткань. — Ох, милый, я знаю, знаю, что больно, просто старайся делать глубокие вдохи, ладно? Версо бесконечно благодарен ей за то, что она рядом, пусть даже осознание того, что он отрывает Сиэль от семьи, лишь подливает масла в огонь его вины. Но она сжимает его ладонь с такой материнской нежностью, что у него нет сил отстраниться, и говорит с ним так ласково, что он, кажется, расплакался бы, не будь его организм настолько обезвожен. Один раз он случайно называет её Mamán. Она не поправляет его — просто целует в мокрые от пота волосы и уверяет, что всё будет хорошо. Он беззастенчиво цепляется за её руку, пока она тихонько мурлычет мотив колыбельной.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Когда на третий день (или четвёртый?) Версо начинает кашлять кровью, Гюстав решительно стискивает зубы и велит Эмме привести Маэль. Версо так отчаянно задыхается, что не может даже спорить.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━ Маэль берёт его за руку и прижимает её к своим прохладным, сухим губам. Ему кажется, она плачет; а может, это плачет он сам.

━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━━

Версо делает вдох, который не причиняет боли. И чувствует себя так, словно лишился чего-то очень важного. Маэль успокаивающе шепчет, чтобы он молчал. Её брови сдвинуты, словно она пытается сосредоточиться. Он вспоминает о жестралях, но Маэль не позволяет ему сорваться на крик. Она проникает внутрь него — сквозь него — и набрасывает покрывало на мятежные уголки его сознания, точно на клетку с орущим попугаем. Она сковывает его утешением и любовью до тех пор, пока ему не остаётся ничего другого, кроме как улыбаться ей. Когда к нему возвращается способность ходить, Маэль за руку отводит его домой. Она садится рядом с ним за рояль и уговаривает играть вместе с ней. Заставляет его рассказать о гавани, о Гюставе и о том, как он пытался скрыть от неё свою болезнь. Версо выкладывает всё без утайки. Он не в силах противиться, как не способен удержать воду перевёрнутый стакан. Она не выносит, когда от неё держат что-либо в секрете. Когда он целует Маэль в лоб, её волосы пахнут жжёной хромой. Она держит его разум у себя на коленях, но сжимает слишком сильно. И не отпускает его долгие дни.