Призрак моей души

      Тихая мелодия будильника разбудила Шастуна. Он лежал туловищем на кровати, а ноги свисали вниз, касаясь пальцами холодного пола. Парень еле-еле разлепил ресницы, не понимая — ночь ещё или уже утро. Экран телефона резанул по глазам: «05:47». — Да ну нахуй, — выдохнул он в подушку. Дело в том, что организм Антона устроен подло: если он проснулся, обратно заснуть уже не получится. Никаких шансов. Делать нечего… Он спустил ноги с кровати, нащупал пушистые тапочки и, шаркая, поплёлся в ванную. Одинокая жалкая лампочка над раковиной загорелась с лёгким гудением, болезненно-жёлтый свет. Антон уставился в маленькое зеркальце. Мда. По лицу было ясно — поспал он от силы часа три. Под глазами залегли синие тени, кудрявые волосы торчали в разные стороны. Он сунул голову под холодную воду, провёл мокрыми пальцами по спутанным прядям, кое-как пригладил. Почистил зубы, глядя в одну точку, и вышел в коридор. Там, на вешалке, висело старое серое пальто. Антон накинул его на плечи, кинул в карман пачку Winston, прихватил зажигалку и вышел из квартиры. Он пошел выполнять свой каждодневный ритуал перед началом дня. В подъезде сразу ударил знакомый приторный запах. Господи, этот ёбаный сосед сверху опять курил травку. Антон скривился, быстро пробежал четыре лестничных пролёта и толкнул тяжёлую железную дверь.       Улица встретила его тишиной. Снег лежал ровным, нетронутым покрывалом, укрыв все скамейки, детские горки, мусорные баки — всё превратилось в белые холмики, безмолвные. Фонари ещё горели, но их свет казался каким-то сонным. Ни ветра. Ни звука. Антон остановился посреди двора, зажмурился на секунду и втянул холодный воздух. Ему вдруг подумалось, что такие минуты — единственные, когда город принадлежит только ему одному. Никто не спешит, никто не трогает, не требует улыбаться или отвечать на сообщения. Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул ярко на фоне серого утра, и на мгновение осветил его лицо. Антон затянулся, выпустил облако дыма, оно смешалось с паром от дыхания и быстро растворилось в морозном воздухе. Снег скрипел под подошвами, нарушая тишину. Все его мысли были заняты ожиданием и трепетом предстоящего дня. Все пять суток он то и дело прокручивал детали похода в театр с Ирой. От того, в чём он пойдёт, до того, каким словом Антон встретит девушку: «Привет» или «Приветик». Но это уже совсем бред, который он успел накрутить себе. Шастун пошёл вдоль дома, оставляя за собой цепочку следов. Направлялся он прямиком в круглосуточную кофейню, которая одиноко стояла у дороги. Фонарь освещал только половину вывески заведения, и название «Дым» выглядывало из темноты, словно пряча вторую часть себя. Антон посещал её почти каждый день — «Дым» давно стал для него вторым домом. Один бариста был его друг, а второй… честно говоря, он даже не пытался с ним беседовать. По виду и ощущениям — закрытый тип, к тому же от друга Шастун наслушался достаточно историй, чтобы не лезть. Дверь звякнула колокольчиком, и тёплый воздух с запахом зёрен окутал лицо. Внутри было пусто, только тихо гудела кофемашина да горел тусклый свет над барной стойкой. — О, доброе утро, Антоха, — вяло протянул Дима, увидев знакомого парня в пальто. Он стоял за стойкой, опираясь на локти. — Как обычно — первый клиент. Будешь пробовать что-то новое из зимнего меню? — Доброе, Дим, — в том же ритме ответил Шастун, скидывая пальто и усаживаясь на высокий стул. Он взял предложенное меню, пробежался глазами по строчкам и ткнул пальцем в картинку. — Давай латте «Имбирный пряник». Выглядит ничего так. — Я уверен, тебе ебать как зайдёт! — Журавлев оживился, наливая молоко в питчер. Глаза его заблестели, и Антон понял — сейчас начнётся. — Слушай, прикинь, что вчера было на концерте! Антон вздохнул, но улыбнулся. Дима умел рассказывать так, что даже самое скучное утро превращалось в цирк. Тем более он знал ещё одного участника этой группы. — Наша группа выходит на сцену, всё чётко, свет, звук, публика орёт. Мы играем первый трек, я такой крутой, в кожанке, всё чин чинарём. И тут — бац! Бас-гитарист, этот долбаный Андрей, ну ты его не знаешь, решает сделать сальтуху через сцену. Просто так. Без причины. — Дима усмехнулся, чуть не пролив молоко. — И что ты думаешь? Он зацепился ногой за провод, уебался прямо в барабанную установку. Всё посыпалось! Тарелки летят, палочки в разные стороны, публика в шоке, а он лежит и ржёт, как ненормальный. Мы потом ещё полпесни играли без ударника, потому что он не мог встать от смеха. В общем, пиздец был. Мы дальше как-то без Андрюхи будем играть. — Андрей — легенда, конечно, — улыбаясь, фыркнул тот. — Легенда, блядь, безусловно, безмозглая! — Дима поставил перед ним высокую кружку с молочной пеной, посыпанной корицей. — На, пробуй. Антон сделал глоток. Горячий, пряный, чуть сладковатый — идеально. Кофе грел изнутри, а Дима продолжал что-то увлечённо вещать о концерте, размахивая руками и пританцовывая за стойкой. Шастун покачал головой, допивая латте. За окном медленно светлело, и через стекло было видно, как снег начал идти крупными хлопьями. Тишина кофейни, запах корицы, голос друга, рассказывающего какой-то нелепый треш. Это было именно то, что ему было нужно с утра. — Давай. И ещё один кофе, только уже классический американо. Сегодня большой день. Надо взбодриться. — Ого, очень аккуратный кофейный переход — приподнял брови Дима, возвращаясь к кофемашине. — Это что, свидание? Не уж то Ирка пригласила? — Ой, иди нахуй, — закатил Шастун, вертя в руках пустой стаканчик. — Сам пригласил, на мюзикл. — Твою налево… ну мужчина растёт! Антон снова послал его и посмотрел в окно на падающий снег. Сегодня действительно был большой день. И этот день только начинался.

***

Он уже в тысячный раз трогал и укладывал свои непослушные волосы. Идиотские кудри — вечно лезут не туда, вечно торчат, как будто живут своей жизнью. Кое-как выиграв этот бой, Шастун в заключительный раз осмотрел себя в зеркало: поверх белой рубашки — свитер тёмно-серого цвета, широкие чёрные штаны и чёрные «праздничные» ботинки, которые он надевал всего два раза в жизни — на похороны бабушки и на выпускной университета. Сегодня будет третий. Серое пальто легло на плечи, красный шарф стал последним штрихом на картине под названием «Антошка. 27 лет. Вероятно, может обосраться на первом свидании». Он хмыкнул собственной мысли, поправил воротник и вышел в вечерний город. По дороге к метро Шастун успел выкурить три сигареты. Одну — на крыльце, вторую — у перехода, третью — уже затягиваясь на ходу, потому что нервы требовали дозы никотина. В метро он успел искусать губы до крови, пока вагон трясло на стыках рельсов. Выйдя из метро, Антон остановился, выдохнул облако пара и поднял глаза. И увидел её. Она стояла у входа в театр, освещённая тёплым светом фонарей, и казалась нереальной. Не вульгарная шуба прикрывала короткое платье алого оттенка. Блондинистые волосы аккуратно собраны в пучок, но несколько прядок выбились и развивались на ветру, то и дело касаясь её розовых щёк и нежных губ, которые растягивались в улыбке. Наш «ловелас» застыл на месте. Ира была как будто ненастоящей. Он не сразу заметил букет цветов, завернутый в бумагу от холода, в её руке. Что? А зачем? — Антон! — крикнула она, помахав ему свободной рукой, и этот голос разбил его оцепенение. — Иди сюда, замёрзнешь! Он сделал шаг, второй, третий, чувствуя, как ноги ватные, а мысли разбегаются, как тараканы. Подошёл к ней, остановился на расстоянии вытянутой руки и выдавил: — Привет. — все репетиции прошли нахуй насмарку. — Приветик! — улыбнулась она, и в её глазах бегали вдоль высокой фигуры. — Ну ты и красавчик. — Кхм, спасибо, — глупо усмехнулся Антон, совсем не ожидая такого наплыва энергетики. — Ты… ты тоже очень красивая. Она рассмеялась, поймав нотки робости в его голосе, и этот смех рассыпался в морозном воздухе, смешиваясь с паром. — Кстати, как тебе эти цветочки, — сказала Ира, отворачивая кусок бумаги, открывая вид на цветы. — Я решила, что нарциссы идеально подойдут любому актёру. Просто я всегда дарю цветы тому, кто меня больше всего зацепит в спектакле. Как благодарность. За эмоции, за то, что он заставил меня чувствовать. Антон на секунду задержал взгляд на её лице, на этих белых нарциссах, и вдруг улыбнулся той самой спокойной улыбкой. — Ира, они очень красивые. Ира чуть наклонила голову, всматриваясь в его глаза, но он мягко взял её под локоть и кивнул в сторону входа в зрительный зал: — Идём? Второй звонок уже был. — Шастун сам не понимал, как он быстро расслаблялся с ней. Кузнецова улыбнулась и прижала букет к груди. — Ой точно, как же они без моих нарциссиков будут. Идём скорее. — в своём обычном ускоренном темпе произнесла Ира. Они двинулись к своим местам, и Антон на мгновение задержал дыхание. Он приготовился смотреть, слушать и, возможно, впервые за долгое время позволить этому вечеру просто вести его. Кроваво-красные занавесы тяжело свисали, переливаясь бархатом в золотистом свете. Оркестр настраивался, разрозненные звуки постепенно складывались в общее дыхание, будто живой организм готовился к своему самому важному выдоху. Гул голосов заполнял зал, смешиваясь с шелестом программок и редкими смешками. А над всем этим — невероятной красоты люстра, мерцающая сотнями огней, словно упавшая с неба звёздная россыпь. Но она закрыта каким-то полотном, и можно было увидеть лишь маленькую часть. Атмосфера была завораживающей. Волнение и предвкушение висели в воздухе. Антон украдкой взглянул на Иру — она сидела, чуть подавшись вперёд, сжимая в руках букет. Зал постепенно погружался в темноту. Свет люстры погас, оркестр затих, и наступил тот самый момент абсолютной тишины, когда каждый зритель задерживает дыхание.       Представление начинается.