Призрак моей души

      Сцена ожила. Тяжёлые занавесы разъехались в разные стороны, и свет хлынул из глубины. На сцене — старый, полуразрушенный театр, покрытый пылью и паутиной. Аукцион. Продаётся имущество Парижской Оперы —всё, что осталось от былого величия. А самый главный лот — 666. Огромная люстра, та самая, что когда-то рухнула на головы зрителей во время знаменитого происшествия. Аукционист с иронией предлагает «немного иллюминации», чтобы отпугнуть призрака из прошлого. Он даёт сигнал, люстру освобождают от потёртого полотна, она вспыхивает огнями, медленно поднимается к потолку. Пыль исчезает, стены заливает золотом, и зрительный зал переносится на много лет назад, в те времена, когда Опера была живой и великой. Антон сидел, затаив дыхание. Сердце колотилось, он чувствовал, как по коже пробегают мурашки, когда на сцене загораются огни, появляются костюмы, декорации, звуки органа. И вот, когда музыка уже достигла пика, когда зал замер в ожидании, свет снова начал гаснуть, и из глубины сцены, словно из самой бездны, донёсся низкий, пугающий шёпот. Появился он. Тот, кто скрывался под маской. И теперь кислород совсем перестал поступать к Шастуну. Такого грациозного величия он ещё не видел никогда. Сцена сузилась до одного человека: высокая фигура в чёрном плаще, скрывающая под маской половину лица. Даже издалека он увидел холодный блеск в голубых глазах. Антон узнал его. Тот самый «павлин» с фотографии на сайте афиши. Но вживую актёр производил совсем иное впечатление. В это время Ира ему что-то шептала на ухо, но парень уже не слышал. Почему-то сердце колотилось где-то в горле. Шастун не понимал, что это… восхищение игрой, магия театра или что-то другое. Совершенно странное, иное чувство, которое пронзило его изнутри. Руки вспотели, стало как-то необъяснимо жарко. Как-то слишком мощно на него влияет театральное искусство. Или же дело в другом? Все мысли рассеялись в момент, он себя вообще не понимал. Молодой человек даже не понял, что это был за странный отклик в груди, как будто его коснулись чем-то холодным и одновременно горячим. Мужчина пел. Голос у него был низкий, бархатистый, с хрипотцой, которая резала по нервам. Призрак пел о слиянии их с Кристиной сущностей, стирая границу между ними. И каждая нота падала прямо в душу Антона, отзывалась эхом в тех местах, которые он сам прятал глубоко под слоями красок и холстов. И вот резкая вспышка — актёр отдёргивает плащ, разворачиваясь к залу. Момент — и Призрак на мгновение обернулся прямо в их сторону. Антон почувствовал, как его собственное сердце пропустило удар. Ему показалось, что актёр смотрит именно на него. Он моргнул и с удивлением осознал, что рука Иры легла на его кисть. Она ничего не заметила, просто смотрела на сцену с восхищением и улыбкой. А Антон вдруг почувствовал себя растерянным. Словно он стоял на перекрёстке и не знал, куда повернуть. Он попытался вернуть внимание к Ире, к её профилю, к её руке. Но взгляд предательски возвращался к сцене, к этому Призраку, к этим ледяным глазам, которые теперь виделись ему даже сквозь закрытые веки.       «Ебанные три часа сна», — Антон пытался найти объяснение этому помутнению в голове. Антон смотрел на Призрака и не мог оторваться. Но теперь в его груди поселилось что-то ещё, помимо того притяжения. Зависть. Острая, почти физическая. Он смотрел на этого человека: на его уверенность, на то, как он заполняет сцену собой, как держит зал в напряжении, как ловит каждый взгляд, каждое дыхание зрителя. Шастун поймал себя на том, что рассматривает Призрака с почти профессиональным интересом. Как художник рассматривает натуру, которую хочет запечатлеть на холсте. Почему у этого человека есть всё? Внешность, талант, магнетизм.       «Он что, гипнозом пользуется?» — с лёгкой злостью подумал Шастун. — «Это вообще законно — так воздействовать на людей? Он же всех здесь просто загипнотизировал. Я же не должен на это вестись…» Но он продолжал смотреть. Не мог перестать. Этот актёр — тот самый образ, который Антон рисовал в своей голове, но никогда не мог перенести на холст. Он был живым воплощением того, что Шастун хотел бы иметь сам: уверенность, силу, эту внутреннюю свободу, с которой он выходил на сцену и делал с залом всё, что хотел, вызывая весь спектр чувств.       « Я просто завидую», — честно признался себе Шастун. — «Завидую, что он может быть таким. Что он центр внимания, что все смотрят на него, что он не боится быть на виду. В отличие от… да сука». Художник, который умеет говорить красками, но немеет, когда нужно сказать словами. Человек, который привык быть за холстом, а не перед ним. А мюзикл заставил его почувствовать то, чего он не планировал чувствовать.       «Это просто спектакль, — сказал он себе. — Он просто играет, это же актёр, что угодно может сделать». Он взглянул на Иру. Она улыбнулась ему, и он в ответ, пытаясь убедить себя, что всё так же, как и было до начала. Что он здесь с ней. Но внутри уже поселился этот странный холодок. Предчувствие того, что вечер принесёт нечто большее, чем просто восторг от мюзикла.

***

      Мюзикл шёл к своему финалу, и Антон уже не пытался бороться с тем, что чувствовал. Он просто позволил себе утонуть в этом — в музыке, в голосах. Призрак стоял на сцене один, без маски. Его лицо было открытым, оно было уродливым, и на голове было несколько волосинок. Антон смотрел на эти черты, на этот взгляд, и ему казалось, что он видит в глазах актёра того, кто знает, что такое быть одиноким в толпе. Кто привык прятаться, потому что быть собой слишком страшно. И в этом он вдруг узнал себя. Себя, который всегда за холстом, всегда в тени, всегда рисует чужие миры, чтобы не смотреть на собственный. Когда Призрак исчез, оставив на сцене только маску, Антон почувствовал, как его собственное сердце сжалось. Это был не просто спектакль. Это была история о том, что случается, когда человек решает остаться в тени навсегда. О том, что иногда любовь — это отпустить. Ира рядом тихо выдохнула. Антон повернул голову и увидел, что она плачет — тихо и беззвучно, но по щеке скатилась слеза.       Занавес опустился. Зал взорвался овациями. Люди вскакивали с мест, кричали «Браво!», хлопали. Свет залил сцену, и актёры вышли на поклон — сначала массовка, потом второстепенные роли, и наконец — Призрак. Он улыбнулся, поклонился, и зал ответил ему шквалом аплодисментов. Антон хлопал в замедленном действии, до сих пор в шоке от чувств, которые вызвали несколько часов мюзикла. Ира рядом что-то кричала, махала рукой, сжимала в ладонях свои нарциссы. Антон видел, как она рванула в проход, чтобы бросить цветы к сцене. Он видел, как её букет упал к ногам главного героя, как тот наклонился, поднял его, улыбнулся ей — и она буквально светилась от счастья. Антон смотрел на это всё и на актёра, который стоял на сцене, держа в руках много букетов, и вдруг тот снова поднял глаза в зал. Этот чуть растерянный взгляд голубых глаз прошёлся по всему залу и чуть приостановился на третьем ряду. Или нет? Он не понял.       «Он видел меня», — пробежало в голове. — «Он точно видел меня… Блять, Антон, ты прям как фанатка». Занавес сомкнулся. Шастун чувствовал себя так, будто только что провалился в чужую историю и не знал, как из неё выбраться. Или, может быть, он и не хотел выбираться, и произошедшее не было таким чужим.