Détraquée/Детраки

      Они находились в сырой и холодной пещере, где лишь тусклый факел едва пробивался сквозь кромешную тьму. Шаги их были тихими и осторожными, а воздух наполнял тревожный, монотонный гул. Инди крепко держал её за локоть, бормоча что‑то о том, что она станет причиной его неизбежно ранней кончины. Гермиона закатила глаза, но неохотно позволила ему это.       А может, и не так уж неохотно.       Десять минут (и шесть с половиной приглушенных споров) спустя они вышли в своего рода просторный сводчатый зал. Он был полностью затемненным, если не считать тонкого луча света, пронзающего щель в потолке и падающего прямо на... на пьедестал в центре. Они приблизились к нему… медленно. На постаменте с царственным видом располагалась плита из красного песчаника, размером с чайный поднос. Вся её поверхность была покрыта загадочными древними символами, которые мягко мерцали, словно когда-то были золотыми.       Инди прищурился, небрежно сдвинув шляпу-федору на затылок.       — Что это у нас? Древняя кельтская идеография?       — Предоставьте это мне, доктор Джонс, — произнесла Гермиона слегка кокетливо. Инди ухмыльнулся ей... и скользнул своими пальцами по всей длине её руки.       — ...Снова Древние руны?..       Гермиону бесцеремонно выдернуло из хранилища; она пронеслась сквозь измерения в головокружительном полёте, пока её не выплюнуло на деревянный стул с прямой спинкой в библиотеке Хогвартса. Её лихой, дерзкий спутник-авантюрист исчез, а на его месте возник чересчур тощий слизеринец в скучной мешковатой чёрной мантии. Она обиженно уставилась на Тео. Тот вскинул брови.       — Что? — спросил он, словно защищаясь.       — Ничего, — она тряхнула головой, — ты сбил меня с мысли.       В этот момент мимо проходила Пэнси Паркинсон, которая остановилась рядом с Тео. Она нахмурилась, из-за чего её вздёрнутый нос крайне некрасиво сморщился.       — Пойдём в другой конец библиотеки, Тео, — выплюнула она, — здесь воняет грязнокровкой.       — Заткнись, Пэнси, — огрызнулся Тео, пока Гермиона яростно сверлила её взглядом.       — Ты её защищаешь?! — Она уставилась на Тео широко раскрытыми от тревоги глазами. А затем она приняла свой обычный заносчивый вид и заявила:       — Я понимаю, что жалкой грязнокровке нужна любая помощь, учитывая, что и её безмозглые друзья, и её паршивые родители-маглы очень скоро сдохнут…       Гермиона с грохотом отодвинула стул и в мгновение ока вскочила на ноги. Пэнси выхватила палочку.       — Рискни, грязная сука…       — Пэнси, убери палочку! — рявкнул Тео и яростно дёрнул её за рукав.       Она тут же переключила внимание и набросилась уже на него:       — Ты серьёзно?..       — Вообще-то, я защищаю тебя, — горячо сказал он. — Ты правда думаешь, что дуэль с Гермионой Грейнджер хорошо для тебя закончится?       В этот момент из-за книжных стеллажей появился Малфой — непривычно растрёпанный и осунувшийся. Несколько секунд он беспристрастно осматривал сцену, после чего положил руку Пэнси на спину.       — Оставь это, Пэнс, — холодно сказал он.       Пэнси всё ещё была в ярости.       — Что происходит?.. Я не понимаю…       — Пэнс. Пэнси. Пошли.       Малфой, казалось, был полон решимости сохранять беспристрастность. Или, возможно, он был слишком измотан, чтобы испытывать злость. Под его глазами залегли глубокие тени, а обычная бледность приобрела болезненный сероватый оттенок. Он увлёк Пэнси за собой, плотно прижимая ладонь к её лопаткам. Перед тем как уйти, он посмотрел на Тео, и в его позе чувствовалось сдерживаемое напряжение. Тон его, однако, был таким же сухим, как и всегда:       — Кто бы сомневался, что ты выберешь самый драматичный способ заявить о себе.       И они ушли. Тео и Гермионе потребовалось время, чтобы восстановить дыхание. Она тяжело опустилась на стул, и он последовал её примеру, устроившись рядом. Она чувствовала, как ярость по капле испаряется, а её место методично занимает старая знакомая — усталость. Тео был необычайно тих; Гермиона ожидала, что он почти мгновенно вернёт себе обычную беспечность и начнёт осыпать её колкостями.       Спустя три минуты он всё ещё молчал и хмуро смотрел на её экземпляр «Магических иероглифов и логограмм», но было ясно, что Тео их не видит.       — Тео... — её голос слегка дрожал и прерывался. — Это что... — она осеклась, чтобы перевести дух. — Я для тебя — способ что-то доказать? — спросила она уже твёрже.       Он, казалось, тщательно обдумывал её вопрос, потому что ответил не сразу. Его взгляд всё ещё был прикован к её учебнику.       — Я хотел выбраться. Блять... мне нужно было выбраться, — выдавил он быстро и резко, сквозь стиснутые челюсти. — Всё превратилось в полнейшее дерьмо, когда вернулся Тёмный Лорд, понимаешь? Мой отец — да все наши отцы — собрались вокруг него, как предсказуемые грёбаные фанатики... И от нас, их наследников и детей, разумеется, ждали того же. Но потом... потом отец попадает в Азкабан, и я почувствовал... это как... в общем, это как будто у меня появился шанс. Он там долго не просидит. Мне нужно было сделать что-то, чтобы вырваться, заставить вас всех поверить, что я не один из них — и никогда им не буду. А ты... Гермиона... ты добрая. Безупречная «правильная девочка». Если бы я завоевал твоё расположение, я думал, что смогу... ну, в смысле... это стало бы моим спасательным кругом...       Его монолог внезапно оборвался. Гермиона уставилась на тонкую полоску пыли на краю стола и пыталась найти слова, но не могла. Она даже не была уверена, ей стоит злиться или утешать его.       Оказалось, Тео еще не всё высказал. Когда он заговорил снова, его голос звучал увереннее и выразительнее:       — Но ты оказалась гораздо большим, чем просто посредственной и заурядной паинькой, какой я тебя себе представлял. Ты остроумная, сообразительная и настолько интересная, что я ловлю себя на мысли: мне твоя дружба нужна так же сильно, как и твое доверие. Раньше я просто хотел обезопасить себя на будущее, готовил почву ради своего... э-э, спасения. Но теперь это перестало быть планом. Теперь мне просто хочется быть с тобой. Ты мой друг, Гермиона. А я — твой, — он протянул руку и сжал её ладонь, лежавшую на столе. — Это правда, слышишь? Я твой друг.       Гермиона чувствовала на себе его пристальный взгляд, но теперь уже она не могла встретиться с ним глазами. Её немного пугало то, с каким отчаянием он на неё смотрел.       Вместо ответа она перевернула руку, накрытую его ладонью, и переплела их пальцы.       — В прошлом году в Отделе тайн я оглушила твоего отца.       Раз... два... три... четыре... пять...       — Правда?       — Да.       — Моя героиня.

***

      Позже той ночью Гермиона лежала в постели, закинув ноги на спинку кровати. «Полезно для кровообращения», — говорила мама.       Сон ускользал от неё — она слишком боялась сновидений, что неизменно следовали за столь тяжёлым днём. Тяжёлым днём, ставшим продолжением череды других таких же дней и прокладывающим путь к дням ещё более мрачным... Всё вокруг напоминало о том, что было близко и неизбежно: о Войне.       Понятие войны всегда было далёкой абстракцией; чем-то, что никогда не станет частью её реальности. Древние войны в учебниках истории… современные военные саги по телевизору… репортажи из Сьерра-Леоне… Ужас и дикость всего этого вызывали такую тошноту, что она даже не пыталась представить себя там.       Иногда она сама не могла поверить в свою жизнь. Она помнила день, когда профессор Макгонагалл внезапно превратилась в кошку посреди их гостиной, и её родители были настолько ошарашены, что не могли произнести ничего, кроме пары сдавленных «да» на протяжении всего визита чопорной старой ведьмы. «Чёрт возьми. У меня в шкафу спрятан заснеженный лес, не так ли?» — сказал папа позже.       Иногда ей нравилось представлять, какими они были в свои семнадцать. Мама наверняка целыми днями пропадала в книгах, носила аляпистые цветочные рубашки и писала антивоенные стихи в самодельном блокноте с портретами Уилфреда Оуэна и Лорки на обложке.       Папа был крутым гитаристом в рок-группе, пытавшейся пробиться на сцену «Британского вторжения». Конечно, у него ничего не вышло — их потолком были ночные сеты в грязных пабах Лондона, где толпа требовала играть каверы на The Stones. Мама и папа оба учились на стоматологов в Бристоле, но встретились только на втором курсе, на митинге. Они были типичной революционной молодёжью эпохи конфликтов, по уши в «сексе, наркотиках и рок-н-ролле».       И вот она здесь.       Носит развевающиеся мантии до самого пола и остроконечную шляпу. Она пишет пером на пергаменте при свечах. Она изучает Мерлина, гоблинов, химер и алхимию. Она живёт в средневековом замке с озером, полным чудищ, и лесом, кишащим заколдованными существами. Ей предстоит сражаться с коварным, садистским, только что воскресшим магом-монстром.       Матерь Годрика.       Она взяла палочку и мгновенно почувствовала, как потоки магии разливаются по телу. Она превратила свою заколку в песочные часы просто так, а затем заставила их парить в воздухе и вращаться, как дервиш. В их стеклянных колбах разразились две миниатюрные песчаные бури — неистовые, лихорадочные и пылкие.

***

      Гермиона больше не обедала со своей привычной компанией, так как Гарри и Джинни были одержимы предстоящим матчем против Слизерина, а Рон всё еще упорно изображал оскалившегося нунду. Она плелась через вестибюль, вполуха слушала описание ночной «симфонии храпа», которую Симусу приходилось терпеть каждую ночь (а Невилл, тот самый баритон, густо краснел), когда Тео внезапно возник из ниоткуда, словно ДеЛориан из «Назад в будущее».       Он явно был не в себе; выглядел измотанным и схватил Гермиону за плечи с диким отчаянием и безумием в глазах.       — Ты должна мне помочь, Гермиона.       — Что случилось? Ты… Нет, Симус, всё в порядке, убери палочку. Так, Тео… в чём дело?       — Лавгуд, — прохрипел он.       Видимо на лице Гермионы отразилось достаточно недоумения, чтобы он соизволил объясниться.       — Она сводит меня с ума. Она сводит меня с ума. Сначала это были мозгошмыги, потом нарглы, плимпы, морщерогие кизляки и фантастические твари, и чёрт-знает-что-ещё-за-хреновины, которые якобы пожирают мои органы, откладывают яйца мне под кожу, или создают сбивающий с толку туман вокруг моей головы. Вчера вечером, после того как ты ушла из библиотеки, она каким-то образом оказалась там и вытащила меня к озеру. Заставила сидеть там до грёбаной полуночи и вылавливать цаплямишек!!! Что это за хрень?! Я не знаю! Я понятия не имею, как они выглядят, но она велела мне закатать штаны и возиться в озере ночью, в сраном декабре… И я это сделал! Я явно полный псих, потому что она сказала, что холодная вода отпугнет «кого-то-там-на-букву-Х», которые живут у меня между пальцами ног, и я ей поверил!       — Ну… я знаю, что она немного…       — Невыносима. Не немного! Она абсолютно сумасшедшая и невыносимая!       Тео выглядел настолько искренне потрясённым, что Гермиона не выдержала. Через секунду она уже вовсю хохотала.       — Ты не имеешь права смеяться! — он был в ужасе. А затем — О, титьки Цирцеи, она идёт!       И тут же его и след простыл — он умчался по коридору. И действительно, мгновением позже мимо проплыла Луна. Поздоровавшись с ними, она продолжила погоню за травмированным слизеринцем.       — Так… — сказал Невилл. — Нотт… вы…?       Она улыбнулась:       — Мы друзья.

***

      Большая часть дня у Гермионы была свободна от уроков, поэтому после продуктивного вечера с Падмой в библиотеке она отправилась на прогулку, чтобы компенсировать часы сидячей работы. Команда Гриффиндора была в разгаре чрезвычайно напряжённой тренировки. В воздухе чувствовалась какая-то драма: Демельза плакала, Гарри и Джинни орали на Рона, а Пикс яростно сверкал глазами.       М-да.       Она обошла трибуны стороной, а не насквозь, помня случай с Маклаггеном. Всё-таки она очень любила Жалящее заклинание.       Прежде чем Гермиона успела опомниться, она уже оказалась у хижины Хагрида. Сам он был снаружи вместе с Клювокрылом, скармливал ему ассорти из грызунов.       — Время ужина? — сказала она вместо приветствия.       — Привет, Гермиона! — Улыбка Хагрида пробивалась сквозь заросли жёстких волос. Бросив мешок с дохлыми зверьками (к её огромному облегчению), он подошёл к ней и сжал плечо — как он, несомненно, сам считал, очень нежно.. — Я тут энто... пойтить хотел, проведать Грошика, — сообщил он ей. — Хочешь со мной?       Так она провела вечер с великаном и полувеликаном, хихикая над их ломаными фразами и неуклюжими жестами привязанности.       — Ты всё ещё нравишься Грошику, — хохотнул Хагрид на обратном пути.       — Он очень милый. Определённо такой же дамский угодник, как и его брат. Кстати, как поживает мадам Максим?       Щёки Хагрида моментально стали пунцовыми, и он сдавленно буркнул: «Хорошо». Гермиона лишь улыбнулась его смущению и взяла его под руку.       «Лес был чуден, тёмен и глубок; но всё, что она обещала себе — это сон.»