Snowfall in My Courtyard

Они расстались на углу Октябрьской, возле круглосуточного хлебного ларька, у которого даже в этот поздний час толпились тени с авоськами, и Алеша, не оборачиваясь, свернул во дворы, где в темноте угадывались облезлые качели и горы невывезенного мусора, присыпанного снегом, а Валерий двинулся дальше, к трамвайной остановке, чувствуя во рту горький привкус от выкуренной сигареты и от того, что он только что услышал. Трамвай, дребезжащий и пустой, уносил его мимо темных громад хлебозавода, мимо замерзшей Преголи, схваченной у берегов тонким льдом, и мимо облупленных особняков Амалиенау, где в высоких стрельчатых окнах кое-где еще горел желтоватый свет, и Валерий, прижавшись лбом к холодному стеклу, думал о том, что мир устроен гораздо проще, чем ему казалось в двадцать лет. Утром он еще верил, что делает доброе дело, спасает пацана от колонии, подбрасывает работенку, а вечером выяснилось, что пацан этот с самого начала ждал от него подвоха, и ждал не абстрактного предательства, а совершенно конкретной, подлости, против которой у него не было защиты. От этой мысли Валерию хотелось закурить снова, но пачка Беломора опустела, и он просто сидел, сцепив руки в замок на коленях, и смотрел, как за окном проплывают пустые платформы остановок, занесенные снегом, и редкие фигуры запоздалых прохожих, бредущих домой с работы. Дома он долго стоял под душем, хотя из крана текла едва теплая вода, рыжая от торфа, и тер лицо жесткой мочалкой, пытаясь смыть с себя липкое чувство гадливости. Он знал, что в приютах бывает по-всякому, слышал эти разговоры в отделении, но одно дело слышать, а другое — стоять под фонарем и слушать, как девятнадцатилетний парень, глядя тебе в глаза, просит не делать ему больно. Черт возьми, ему скрутило живот от одной только мысли о том, что кто-то может так обижать детей. В конце концов, чужих детей не бывает. Он лег спать далеко за полночь, укрывшись колючим армейским одеялом, и долго слушал, как за окном воет ветер, раскачивая фонарь на столбе, как скрипят половицы в пустой квартире. Утром он встал разбитый, с тяжелой головой, долго возился с газовой горелкой, разогревая вчерашнюю гречку, и впервые за долгое время задумался о том, что хорошо бы купить в дом что-нибудь живое — хотя бы герань на подоконник, хотя бы пару гуппи в трехлитровую банку, чтобы не чувствовать себя единственной живой душой в этих четырех стенах. Мысль эта была нелепой, он сам над собой посмеялся, натягивая шинель и проверяя, на месте ли ключи от подвала, и вышел на улицу, где мороз к утру окреп, сковал лужи хрустящим льдом и разрисовал стекла на остановке пушистыми узорами. Наденька, гремя ведром, сообщила, что свет в левом крыле так и не починили, а завхоз снова не явился, прислав какого-то мужика с запиской про больную поясницу. Валерий кивнул, повесил шинель в шкаф, прошел в свой полутемный кабинет и первым делом включил плитку, поставил на нее чайник и выложил на стол нехитрый завтрак: хлеб, масло в промасленной бумаге и два куска сахара, завернутых в салфетку. Есть не хотелось, но он заставил себя прожевать бутерброд, запивая его обжигающим чаем. Возможно апокалипсис начнется тогда, когда Валерий утром не выпьет чаю. Алеша вошел тихо, стряхнул снег с воротника прямо в коридоре, снял шапку и сунул ее в карман. Под глазами у него залегли тени, глубже вчерашних, но держался он ровно и, войдя, первым делом спросил, можно ли взять с собой в подвал кружку чая, потому что там, по его словам, было холоднее, чем на улице. — Бери, — коротко сказал Валерий, протягивая ему вторую кружку, с отбитой ручкой, которую он нарочно оставил для гостей, — и термос заодно прихвати, он в тумбочке. Алеша взял кружку, плеснул в нее кипятка, бросил заварку и, прихватив термос, спустился в подвал, не сказав больше ни слова, а Валерий уселся за стол, подпер голову рукой и долго смотрел на закрытую дверь, прежде чем снова взяться за бумаги. Валерий занимался текучкой, заполнял бланки, принимал телефонные звонки, по которым звонили в основном бабки с жалобами на соседей, и дважды спускался в подвал проверить, как идут дела. В первый раз он застал Алешу сидящим на корточках перед горой папок, которые тот перебирал, откладывая одни в стопку для макулатуры, другие — на проверку. Во второй раз, ближе к обеду, он обнаружил, что Алеша сидит на перевернутом ящике и читает какую-то старую газету, которую выудил из макулатурной стопки. — Что нашел? — спросил Валерий, прислоняясь к дверному косяку и закуривая. — Калининградскую правду за семьдесят девятый год. — Ишь ты, работай давай — только и ответил мужчина, но про себя отметил, что Алеша, кажется, немного оттаял. Он ушел, оставив парня дочитывать газету, и до самого вечера не спускался в подвал, потому что дел накопилось больше обычного: пришло распоряжение из управления проверить чердаки и подвалы на предмет незаконно проживающих лиц, и он полчаса спорил с Варкой, который утверждал, что на это есть участковые, а оперуполномоченный уголовного розыска не обязан лазать по помойкам. Варка, впрочем, быстро сдался, буркнул что-то недовольное и все равно полез. А Валерий остался в кабинете, составляя план обхода на ближайшую неделю. Ближе к вечеру, он снова спустился в подвал. Алеша стоял, облокотившись на стеллаж, и вытирал руки какой-то тряпкой, а вокруг него высились аккуратные горы отсортированного хлама. Три мешка с макулатурой стояли вдоль стены, туго набитые и перевязанные бечевкой так ровно, словно их паковал заправский почтальон. Железо было сложено у двери, и Валерий заметил, что парень даже рассортировал его по размеру: крупные обломки в одной куче, гвозди и шурупы в консервной банке, найденной тут же. Деревянные вязанки, перетянутые крест-накрест, лежали отдельно, и пахло от них старым лаком, плесенью и чем-то еще, неуловимым, вроде сухих цветов. — Порядок, — признал Валерий, обводя подвал взглядом. — Я старался, — Алеша пожал плечами. Они поднялись наверх, и Валерий отсчитал Алеше вторую пятерку, на этот раз не помятую, а вполне приличную, добытую утром в сберкассе на проспекте Мира, и парень, взяв деньги, убрал их в карман брюк, а не во внутренний карман пальто, как в прошлый раз. На улице снова мело, и ветер гнал по асфальту сухую снежную крупу, шуршавшую под ногами, словно песок. Алеша запахнул пальто поплотнее и уже повернулся было идти, но Валерий остановил его, тронув за плечо. — У тебя сестра дома одна? — Одна, — ответил Алеша и в голосе его прорезалась тревога, едва заметная, но Валерий уловил ее сразу. — Тогда пошли, купим чего-нибудь поесть, — предложил он, кивнув в сторону гастронома, чьи витрины тускло светились сквозь снежную пелену. — А то, девчонке твоей, поди, тоже жрать охота. Алеша помедлил, словно прикидывая в уме какие-то сложные расчеты, потом кивнул, и они двинулись к гастроному. Гастроном встретил их гулкой пустотой и запахом подгнивших овощей в ящиках, где на прилавке лежали пирамиды консервных банок с килькой и морской капустой, а в хлебном отделе уже заканчивался дневной завоз, и очередь, человек в десять, уныло переминалась с ноги на ногу, прижимая к груди авоськи и кошелки. Валерий взял батон нарезного, полкило сахара, пачку маргарина и, поколебавшись, банку сгущенки, потому что вспомнил, как сам в детстве любил мазать ее на хлеб. Алеша стоял рядом, засунув руки в карманы, и молча разглядывал витрину, где за мутным стеклом лежали плавленые сырки и бутылки Буратино, выставленные, скорее, для красоты, чем для продажи. — Ты сладкое любишь? — спросил Валерий, уже стоя в очереди в кассу и взвешивая в руке банку сгущенки. — Я все люблю, — ответил Алеша, и по тому, как он быстро облизал губы, Валерий понял, что задал абсолютно глупый вопрос. — Хотя, чего я, вообще, спрашиваю. Он протянул продавщице деньги, получил сдачу и сложил покупки в авоську, которую извлек из кармана шинели. У выхода из гастронома их чуть не сбила с ног какая-то тетка с двумя бидонами, и Валерий, посторонившись, пропустил ее, а Алеша вдруг хмыкнул и покачал головой. — Что? — спросил Валерий. — Да так, — Алеша поправил шапку. — Я в этом гастрономе в прошлом месяце две банки тушенки спер, пока продавщица за сахаром в подсобку ходила. — Нельзя так делать. Алеша ничего не ответил, но шел рядом, пиная ледяную крошку, и по его лицу бродила тень. В этот вечер они снова шли вместе по заснеженным улицам, и Валерий чувствовал странное ощущение — будто бы у него появилось что-то вроде дела, помимо службы. Он сам себе не мог объяснить, почему его так заботит этот парень с зелеными патлами, почему он тратит на него свои деньги и время, которого и без того было в обрез, почему вместо того чтобы идти домой и греть суп, он идет сейчас через весь город к незнакомому дому, чтобы просто отдать им хлеб и сгущенку. Может быть, дело было в той самой просьбе, услышанной вчера под фонарем, и в том, что он, Валерий, теперь чувствовал себя обязанным доказать, что не все взрослые мужики одинаковы. Все-таки, падок был Валерий на чужие несчтастья. Иначе, не пошел бы в милицию. Они миновали проспект Мира, свернули на тихую улочку, застроенную старыми немецкими домами с островерхими крышами и узкими, как бойницы, окнами, и остановились у подъезда с облупленной дверью, на которой еще угадывался старый домофон, давно не работающий. Алеша достал из кармана ключ, повертел его в пальцах и обернулся к Валерию. — Ну, я пошел. — Погоди, — Валерий протянул ему авоську с продуктами. — Держи. И скажи сестре, что, если ей что-то нужно, ну, там, одежда, обувь, лекарства, пусть скажет. Я поищу, у меня знакомая в собесе работает, может, поможет. Он сам удивился тому, что сказал это, потому что ни о какой знакомой в собесе он до этой секунды не думал, но слова вырвались сами, и отступать было поздно. Алеша взял авоську, заглянул внутрь, увидел сгущенку и на мгновение прикрыл глаза, словно проверяя, не снится ли ему все это. — Спасибо, — сказал он, и это было первое спасибо за все время, и прозвучало оно так просто и искренне, что Валерий отвел взгляд. — Завтра в девять? — Давай к десяти, выспишься хоть. — Ладно. Алеша скрылся в темном подъезде, и дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, а Валерий постоял еще минуту, глядя, как в одном из окон второго этажа загорается свет и только потом развернулся и пошел к остановке, глубоко засунув руки в карманы шинели. Трамвай в этот час ходил уже редко, и ему пришлось прождать на остановке минут сорок, продрогнув до костей, и все это время он смотрел, как снег заносит рельсы, как вдали, над портом, мигают красные огни кранов, как редкие машины, шурша шинами, проползают по заснеженному асфальту. Он думал о том, что, наверное, зря ввязался во все это, что его доброта — не что иное, как глупость, которая рано или поздно выйдет ему боком, что начальство, узнай оно о том, что он привел в отделение постороннего, без документов, без оформления, просто так, устроит ему такую выволочку, какой он не получал даже тогда, когда пустил бездомного переночевать в отделении. Дома его встретил все тот же продавленный диван с пионами. Он разогрел остатки супа, съел его, стоя у плиты, и долго сидел у окна, глядя на заснеженный двор, на пустую скамейку под фонарем, на редкие тени прохожих, бредущих по своим делам. Где-то вдалеке, наверное, на Куйбышевской, играла музыка — кто-то включил магнитофон на полную громкость, и сквозь вой ветра пробивались глухие басы и чей-то хрипловатый голос, певший про то, что чьи-то сердца все-таки требуют перемен. Валерий вспомнил, что совсем недавно слышал эту песню по радио в отделении, и тогда она показалась ему глупой и пафосной, а теперь, в пустой квартире, она вдруг обрела какой-то новый, тревожный смысл. Он задернул штору, прошел в комнату и сел на диван, не зажигая света. Валерий закрыл глаза и попытался представить себе, что будет через год, через два, через пять лет. Картинка не складывалась, рассыпалась на фрагменты: мелькали какие-то лица, какие-то улицы, холодное море, ржавые краны в порту, снег, падающий на темную воду Преголи, и синие волосы, которые он, наверное, когда-нибудь все-таки сострижет или перекрасит в нормальный цвет. Но среди этих фрагментов, нечетких и зыбких, почему-то мелькало и лицо Алеши, такое, каким он увидел его сегодня в подвале, — спокойное, почти умиротворенное, склоненное над старой газетой. Смена началась с происшествия. Часов в одиннадцать утра, когда Алеша уже второй час разгребал дальний угол подвала, в отделение ворвалась женщина лет сорока, в наспех накинутом пальто поверх домашнего халата, и принялась кричать, что у нее на Московском проспекте из машины вытащили сумку с зарплатой — всей зарплатой за месяц, которую она везла из бухгалтерии рыбного порта. Дежурный записал вызов, и Валерий, как назло, оказался единственным оперативником на месте, потому что Варка уехал на совещание в управление, а молодой сержант Лоэн отсыпался после ночной смены. Пришлось брать уазик, ехать на Московский, опрашивать свидетелей, которые, как водится, ничего не видели, и составлять протокол прямо на месте, сидя на переднем сиденье машины и пристроив планшетку на коленях. Женщина плакала навзрыд, прижимая к груди пустую кошелку, и Валерий, заполняя графы бланка, чувствовал себя совершенно беспомощным, потому что прекрасно понимал: шансов найти вора практически нет. Московский проспект в это время дня был забит людьми и машинами, свидетели либо не видели ничего, либо не хотели связываться, а вор, скорее всего, уже давно исчез в лабиринте окрестных дворов. Он честно записал все приметы, которые смогла вспомнить потерпевшая, пообещал сделать все возможное, достал из кошелька последнюю из двух купюр, отдавая ее женщине и вернулся в отделение ближе к двум часам дня, злой и голодный. В кабинете его ждал сюрприз. На столе, накрытая чистым полотенцем, стояла банка сгущенки, а рядом с ней лежал листок, вырванный из тетради в клеточку, на котором корявым почерком было написано, что полбанки они съели. Но Одетте, вообще-то много нельзя, иначе плакала ее балетная карьера. Валерий повертел записку в руках, хмыкнул и убрал ее в ящик стола, туда, где у него лежали самые важные бумаги: трудовая книжка, военный билет и старый, пожелтевший от времени снимок матери, сделанный еще в семьдесят втором году в фотоателье. Сгущенку он открыл той же ложкой, которой мешал чай, и съел две ложки прямо из банки, чувствуя, как приторная сладость растекается по языку и прогоняет горьковатый привкус безнадежности, оставшийся после бессмысленной поездки на Московский. Когда он в очередной раз спустился в подвал, мечтая о нем уже наконец-то забыть, как о страшном сне, Алеша сидел на перевернутом ящике и зашивал рукав свитера толстой шерстяной ниткой, высунув от усердия кончик языка. Вокруг него громоздились стопки бумаг, мешки с макулатурой и уже четвертая вязанка дров, а подвальное помещение, которое еще три дня назад напоминало свалку, теперь выглядело так, словно здесь потрудилась целая бригада. — А нитки, ты где взял? — спросил Валерий, присаживаясь на соседний ящик и кивая на свитер. — Ага, нашел в столе у завхоза, — ответил Алеша, не поднимая глаз от шитья. — Там целая коробка со швейными принадлежностями, даже наперсток есть и сантиметр. Я думаю, их списать хотели, да забыли. — Ты чего такой хмурый? — спросил Алеша, наконец поднимая глаза. — Сумку украли у женщины на Московском. С зарплатой, там все ее деньги за месяц. — Ну, — Алеша завязал узелок, откусил нитку зубами, разматывая новую. — Бывает. Алеша посмотрел на него долгим, спокойным взглядом, и Валерию вдруг стало стыдно за свою мнительность. Парень знал про жизнь куда больше, чем ему, Валерию, хотелось бы думать, и это знание читалось в каждой черточке его усталого лица, в каждом стежке, проложенном по рукаву старого свитера. Потом он поднялся с ящика, сделал шаг к Алеше и молча протянул руку. Алеша непонимающе уставился на его ладонь, потом перевел взгляд на свое отложенное шитье, потом снова на Валерия. — Дай сюда, — сказал Валерий, кивнув на свитер. — Ты так до завтра штопать будешь, а рукав уже до локтя разошелся. Алеша прищурился, прижимая свитер к груди, словно Валерий собирался отнять у него последнее. — Я сам умею. — Умеешь, но нитки у тебя толстые, шерстяные, а ткань тонкая. У тебя все к вечеру разойдется. Алеша помедлил еще мгновение, потом все-таки протянул ему свитер, и в этом движении было столько недоверия, что Валерий на мгновение почувствовал себя вымогателем. Он развернул фланель, осмотрел разошедшийся шов на левом рукаве, цокнул языком, потом присел на корточки возле стола завхоза, выдвинул нижний ящик и принялся рыться в картонной коробке со швейными принадлежностями. Коробка была старая и внутри лежали катушки всех цветов, от черного до ядовито-розового, и Валерий, перебрав их, извлек на свет катушку серых хлопчатобумажных ниток, почти новых, с фабричной этикеткой. — Вот, то что надо. Он вернулся на ящик, придвинул к себе огарок свечи поближе, чтобы видеть стежки, и вдел нитку в иголку, ловко, одним движением, смочив кончик слюной и прищурив левый глаз, как делал его отец, когда чинил портупею по вечерам. Алеша сидел напротив, обхватив колени руками, и смотрел на него, не отрываясь. — А ты откуда умеешь? — спросил он наконец, когда Валерий сделал первый стежок, распустив предварительно кривую строчку. — В армии научился. В Мурманске, на срочной, подшиву себе делал, воротнички подшивал, погоны. А потом, когда в части остался служить, у нас старшина был, он вообще все умел: и шить, и готовить, и сапоги тачать. Он замолчал, вытягивая нитку, и Алеша, придвинувшись чуть ближе, смотрел, как иголка ныряет в ткань и выныривает обратно, оставляя за собой ровную дорожку стежков. — У тебя хорошо получается, — сказал Алеша негромко. — Я много чего умею, — ответил Валерий, не отрываясь от шитья. — Только применять некуда. В отделении одно и то же каждый день, уже голова пухнет. — А чего не уйдешь? Поискал бы работу другую. Валерий пожал плечами, закрепил стежок и принялся за второй ряд, чтобы шов держался крепче. Иголка мелькала в желтом свете свечи, и тени на стене повторяли ее движения, огромные и причудливые. — А куда идти? У меня образования нет, только десять классов и армия. Можно в порт, грузчиком, но там своих хватает. Можно в милиции остаться, выслужиться до капитана, получить квартиру. А можно плюнуть на все и уехать, только некуда. — Я бы уехал, — сказал Алеша тихо. — Если бы мог. — И куда? — Не знаю. В Европу, там, говорят, балетные училища хорошие. Она у меня талантливая, правда. Если поступит, ей стипендию дадут, комнату в общежитии, тогда и мне полегче станет. Он замолчал и уставился на огонек свечи. — Поступит, — сказал он, откусывая нитку зубами и встряхивая свитер. Он осмотрел свою работу, провел пальцем по шву, проверяя, ровно ли легли стежки, и остался доволен. Шов получился крепкий, почти незаметный, и если не приглядываться, никто бы не догадался, что рукав когда-то был распорот. Он протянул свитер Алеше, и тот взял его, повертел в руках. — На, надевай, замерзнешь, — сказал Валерий и поднялся с ящика, отряхивая колени. Алеша натянул свитер через голову, поправил воротник и замер на мгновение, глядя куда-то в стену. — Спасибо, — сказал он во второй раз за два дня, и это слово, такое короткое и простое, снова резануло Валерия по сердцу. Он кивнул, сделал вид, что поправляет фуражку, хотя фуражки на нем не было, и пошел к выходу из подвала, потому что нужно было еще заполнить вечернюю сводку и ответить на пару звонков, накопившихся за день. У лестницы он обернулся. — Завтра последний день. Управишься? — Управлюсь, — ответил Алеша, закатывая рукава свитера и берясь за очередную пачку папок. — Тут уже немного осталось. Считай, сделано. Валерий хотел уже подняться наверх, но вдруг остановился на нижней ступеньке, обернулся и посмотрел на Алешу, который стоял среди почти разобранных завалов и казался теперь частью этого подвала — такой же пыльный и уставший. За окном под потолком еще угадывался дневной свет, серый и скупой, но день еще не кончился, и до вечера оставалось несколько часов пустого, не занятого ничем времени. — Слушай, — сказал Валерий и сунул руки в карманы шинели. — Ты когда-нибудь был на море? Не хочешь? Алеша поднял голову от папок и уставился на него так, словно Валерий предложил ему полететь в космос. — Куда? — В Янтарный. Тут ехать час на автобусе, я как раз успею отпроситься у дежурного. Ты вообще видел море зимой? Алеша медленно покачал головой, и на его лице отразилось что-то среднее между недоверием и растерянностью. Он стоял с пачкой пожелтевших бумаг в руках, в старом пальто, накинутом поверх заштопанного свитера, и, кажется, пытался понять, шутит Валерий или нет. — А подвал? — Никуда не убежит. Пошли, пока автобусы ходят. — А сеструха... мне Одетту кормить надо. Она там одна сидит, репетирует свои плие, не поест же, пока ее не заставят. — Заедем к тебе. У меня в кабинете еще полбуханки и банка бычков в томате. Пара пирожков, может, у Наденьки найдется, она вечно что-то жует. Алеша помедлил еще мгновение, потом отложил папки, отряхнул ладони друг о друга и полез в карман за шапкой. — Ладно, — сказал он, и в его голосе послышалось что-то почти мальчишеское. Кажется, тот почти улыбнулся. Валерий только хмыкнул и стал подниматься по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Потом заглянул в дежурную часть, где Наденька как раз пила чай с баранками, и выпросил у нее пяток баранок и три карамельки, пообещав взамен подменить ее в следующую субботу. Дежурный сержант, на просьбу отлучиться до вечера только махнул рукой, вызовов все равно не было, а Варка еще не вернулся из управления, так что никто не хватится. Они вышли на улицу, где мороз к вечеру стал крепче и снег скрипел под ногами особенно звонко, и двинулись в сторону Октябрьской, к дому Алеши. Тот шел рядом, засунув руки в карманы и втягивая голову в плечи, но уже не так обреченно, как в прошлые дни, а скорее зябко, по-зимнему. Город вокруг них жил своей вечерней жизнью: в окнах загорались желтые огни, у гастронома толпились люди с сумками, а где-то на проспекте Мира надрывался трамвай, дребезжа на стыках рельсов. У знакомого облупленного подъезда Алеша взял авоську, скрылся за дверью и отсутствовал минут пять. Валерий стоял на улице, курил, притопывая ногами, чтобы не замерзнуть, и смотрел на темные окна второго этажа, где снова горел тусклый свет. Когда Алеша вернулся, он тяжело дышал, словно бежал вверх по лестнице, но лицо его было спокойным. — Оставил. Она попросила, чтобы ты не не утопил. — Не утоплю, — пообещал Валерий и затушил окурок о бетонное крыльцо. Автобус до Янтарного отходил от Южного вокзала раз в час, и им повезло: они успели как раз к отправлению, запрыгнули в полупустой салон и уселись на заднее сиденье, где было теплее от идущего снизу мотора. За окнами проплывал вечерний Калининград: серые коробки окраин, бараки, заборы, пустыри, занесенные снегом, и редкие фигуры людей на остановках. Потом город кончился, и начался лес — черные сосны на белом снегу, уходящие в темнеющее небо, и автобус, поскрипывая, полз по узкому шоссе, зажатому между двумя стенами вековых деревьев. Алеша сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на мелькающие стволы. Валерий молчал, разглядывая его профиль, острый и бледный в полумраке салона, и думал о том, что эта поездка, наверное, самая странная вещь, которую он делал за последние несколько лет. Взять малолетнего воришку, которого знаешь без году неделя, и везти его через пол-области к зимнему морю только потому, что тебе самому вдруг до смерти захотелось увидеть воду и лед. Автобус вынырнул из леса и покатил мимо заснеженных полей, над которыми низко висело белесое солнце, уже клонившееся к закату. Впереди показались первые домики Янтарного, и Валерий дернул за шнурок сигнала, чтобы водитель остановил у поворота на пляж. Они вышли на пустынном шоссе, и ветер с залива сразу ударил в лицо, колючий и влажный. Алеша поежился, поднял воротник пальто и огляделся: вокруг не было ни души, только черные сосны на дюнах, уходящие в серое небо, и вдалеке, за гребнем песчаного холма, угадывалась серая полоса воды, сливающаяся с горизонтом. Они пошли по тропинке через дюны, проваливаясь в снег почти до колен, и ветер здесь был сильнее, он трепал полы шинели, срывал с гребней песок пополам со снежной крупой и уносил в сторону леса. Валерий шел первым, прокладывая дорогу, Алеша следом, и когда они наконец поднялись на гребень последней дюны, перед ними открылось море. Оно лежало перед ними — огромное, серое, покрытое у берега ледяной коркой, которая ломалась на волнах с тихим стеклянным звоном, а дальше, до самого горизонта, уходила темная вода, тяжелая и маслянистая, как ртуть. Солнце уже почти село, и над водой протянулась длинная оранжевая полоса, узкая и яркая, а небо над ней было подкрашено розовым и лиловым, и все это вместе выглядело так, словно кто-то огромный опрокинул над морем банку с разведенной акварелью. Ветер дул здесь в полную силу, выжимая из глаз слезы, и волны с шипением накатывали на песок, покрытый ледяной крошкой. Алеша стоял неподвижно, сунув руки в карманы, и смотрел на море, не отрываясь, и ветер трепал его зеленоватые волосы, выбивая их из-под шапки. Валерий стоял рядом, подняв воротник шинели, и тоже смотрел, и оба молчали, потому что слова здесь были не нужны. — Ну как? — спросил Валерий через минуту, перекрикивая ветер. Алеша не ответил сразу. Он сделал шаг вперед, подошел к самой кромке, где лед хрустел под ногами, и остановился, глядя на темную воду, уходящую в бесконечность. — Страшно, — сказал он наконец, и голос его странно. Валерий подошел ближе, встал рядом, и теперь они вдвоем смотрели на закат, на ледяную крошку у берега, на чаек, которые носились над волнами, крича пронзительно и тоскливо. Море дышало, поднималось и опускалось, не подвластное ни времени, ни людям, ни всей той суете, которая осталась там, в городе. — Я, когда служил, — заговорил Валерий, глядя на горизонт, — там море другое было. Северное, ледяное совсем. Но тоже красивое. Мы ходили на берег в увольнении, смотрели на воду. Я тогда думал, что, когда вернусь, обязательно поселюсь у моря. Чтоб из окна видно было. А потом вернулся, и как-то не сложилось. Черняховск от моря далеко, Калининград тоже не сказать чтобы близко. Алеша молча слушал, пиная носком ботинка ледяную крошку, которая рассыпалась с тихим звоном. — А я вообще впервые море вижу, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего у Валерия защемило в груди. — Как впервые? Ты же в Калининграде живешь. — В приюте нас не возили никуда, только на картошку в сентябре да на субботники в парк. А сам я не выбирался. Все думал, вот накоплю денег, съезжу, а деньги все время уходили на другое. Ветер усиливался, швырял в лицо колючую крупу, и море темнело с каждой минутой, теряло оранжевые отблески и становилось совсем черным у горизонта. Пора было возвращаться, последний автобус уходил в семь, но Валерий медлил, не решаясь прервать этот момент первым. Так хотелось, чтобы он длился как можно дольше. Они развернулись и пошли обратно через дюны, и ветер дул теперь в спину, подгоняя к автобусной остановке, где уже зажигался тусклый фонарь. У Алеши поднят воротник, у Валерия фуражка низко надвинута на лоб, оба продрогли до костей. Автобус подошел вовремя, и они сели на то же заднее сиденье, и всю дорогу обратно Алеша смотрел в окно, за которым мелькали далекие огни деревень. Валерий клевал носом, уставший за день, но не спал, а просто сидел, прикрыв глаза, и чувствовал, как тепло автобуса постепенно прогоняет холод, забравшийся под шинель. Тепло автобуса, ползущего сквозь темноту по обледенелому шоссе, окутывало его, как старое ватное одеяло, и Валерий чувствовал, как веки наливаются свинцовой тяжестью, а звуки сливаются в один монотонный, убаюкивающий гул. Он еще пытался держать голову прямо, цепляясь за ускользающие обрывки мыслей, но усталость, копившаяся весь день, а может, и весь последний год, навалилась на него разом, и он перестал сопротивляться, позволив телу обмякнуть и отдаться на волю дорожной тряски. Сквозь полудрему он почувствовал, как чья-то рука коснулась его виска и мягко потянула в сторону. Он не сопротивлялся и не открывал глаз, не спрашивал, что происходит, просто поддался этому движению, и через мгновение его голова легла на что-то твердое, но теплое. Наверное, это было плечо Алеши, узкое и костлявое, но для Валерия, уплывающего в сон, оно казалось сейчас самой надежной опорой в мире. Алеша не сказал ни слова, не пошевелился, даже дышать стал, кажется, тише, чтобы не потревожить его, и Валерий, уже проваливаясь в темноту, успел подумать о том, до чего же странно все обернулось. Автобус качало на поворотах, за окнами мелькали темные верхушки сосен и далекие огоньки хуторов, а Валерий спал, уткнувшись носом в чужое плечо, и синие его волосы, отросшие и уже терявшие свой ядовитый оттенок, щекотали Алеше шею. Тот сидел выпрямив спину и глядя в черное стекло, за которым, теперь, ничего не было видно, кроме собственного отражения, и в этом отражении он сам себе казался другим человеком. Где-то на подъезде к городу Валерий дернулся, пробуждаясь, но Алеша все так же молча поправил его голову, устраивая удобнее, и тот снова затих, провалившись в сон. Когда автобус, взвизгнув тормозами, остановился на Южном вокзале и водитель объявил конечную, Валерий открыл глаза с трудом, чувствуя себя так, будто проспал целую вечность. Он выпрямился, потер затекшую шею и покосился на Алешу, который уже натягивал шапку, делая вид, что ничего особенного не произошло. — Приехали, — сказал тот, не глядя на него. Алеша только пожал плечами, но в уголках его губ на мгновение мелькнуло что-то, отдаленно похожее на улыбку, и они оба вышли в морозную декабрьскую ночь, где под фонарями вокзальной площади кружился редкий снег, а над головой висели холодные балтийские звезды.