Snowfall in My Courtyard

Выходной, первый за две недели, обрушился на него всем своим бездельем, и он лежал под колючим одеялом, глядя в потолок, где по желтой побелке расползлась трещина. За окном уже рассвело, и сквозь замерзшее стекло пробивался жидкий декабрьский свет, окрашивая комнату в бледно-серые тона, а трамваи, обычно грохотавшие с шести утра, сегодня словно сговорились и ходили реже, приглушенно позвякивая на повороте у хлебозавода. Он полежал еще немного, прислушиваясь к звукам просыпающегося дома: за стеной соседка загремела кастрюлями, на лестничной клетке хлопнула дверь, кто-то спустился по ступенькам, насвистывая мелодию из Бриллиантовой руки. Валерий сел на диване, спустил ноги на холодный пол и долго растирал лицо ладонями, разгоняя остатки сна. Часы с маятником показывали половину девятого, и он с удивлением понял, что проспал почти десять часов — случай для него неслыханный, потому что обычно даже в выходные внутренний будильник поднимал его ни свет ни заря. Он натянул старые тренировочные штаны с пузырями на коленях, набросил на плечи шерстяной свитер, штопаный-перештопаный, и прошел на кухню, где царил все тот же привычный порядок: кастрюля с остатками гречки на плите, начатая пачка грузинского чая на подоконнике, пустая банка из-под кильки, которую он забыл выбросить еще в четверг. Конфорка зажглась с третьей спички. Он как раз наливал кипяток в кружку, когда в дверь постучали. Стук был короткий, отрывистый, не похожий ни на соседский, ни на почтальонский, и Валерий, чертыхнувшись про себя, пошел открывать, на ходу запахивая свитер и приглаживая волосы, которые после сна торчали во все стороны, делая его похожим на взъерошенного попугая. Он щелкнул замком, потянул дверь на себя и замер на пороге, не веря своим глазам. На лестничной клетке стоял Алеша. Он был в том же старом пальто, но на этот раз из-под расстегнутого ворота виднелся аккуратно заштопанный свитер, а на голове сидела шапка, надвинутая почти до бровей. В руках он держал две пары коньков с потертыми голенищами и лезвиями, на которых еще поблескивали капельки растаявшего снега. Коньки он прижимал к груди, как нечто невероятно ценное, и вид у него был одновременно решительный и слегка смущенный, словно он и сам до конца не верил, что решился на эту авантюру. — Доброе утро, — сказал Алеша и переступил с ноги на ногу. — Ты, это, извини, что так рано. Я твой адрес у Варки узнал, встретил его на остановке, он сказал, где ты живешь. Я, вообще, не хотел без спроса, подумал, что вдруг ты занят. — Коньки в коридоре оставь, а то наследишь. Алеша вошел, аккуратно поставил коньки у порога и огляделся. Он был в этой квартире впервые, и Валерий вдруг остро ощутил, насколько она пустая и неуютная: ни коврика на полу, ни картинки на стене, ни занавесок на кухне, только гобелен с пионами на диване да оранжевый абажур торшера. Алеша, впрочем, с интересом разглядывал обстановку и его взгляд задержался на книжке Стругацких, раскрытой на подоконнике. — Это что, про космос? — спросил он, кивая на книгу. — Не читал, если честно. — Я тебя на каток зову. Валерий обернулся, держа в одной руке кружку, в другой — пачку заварки, и уставился на Алешу с таким выражением, словно тот предложил ему пробежаться босиком до Советска. — На какой еще каток? — На стадионе сегодня с одиннадцати прокат открыт, можно на час взять коньки, если своих нет. — Слушай, Алеша, — Валерий поставил кружку на стол и скрестил руки на груди, — я на коньках стоял последний раз в пятом классе. Я как корова на льду. — Это не сложно. Просто надо ноги правильно ставить и не бояться. Валерий открыл рот, чтобы возразить, но так и не нашел, что сказать. В конце концов, в этом предложении была какая-то неожиданная логика, и потом, ему действительно нечем было занять выходной, а лежать на диване и разглядывать плесень на потолке в ближайшие восемь часов было решительно невозможно. — Ладно, — сказал он, ставя кружку в раковину. — Только если я себе что-нибудь сломаю, ты будешь заполнять за меня протоколы весь следующий месяц. — Идет, — Алеша кивнул, и на этот раз на его лице мелькнула вполне отчетливая, хоть и мимолетная, улыбка. Они вышли из подъезда, и морозный воздух сразу обжег щеки, а снег, который ночью припорошил двор, весело хрустел под ногами. До стадиона «Балтика» было минут двадцать пешком, и они двинулись через проспект Мира, мимо универмага с пустыми витринами, в которых были выставлены манекены в одинаковых серых платьях, мимо киоска, где старуха в пуховом платке торговала газетами и лотерейными билетами, мимо очереди за молоком, которая уже выстроилась у продмага, несмотря на ранний час. Валерий шагал, засунув руки в карманы пальто и низко надвинув шапку на лоб, а Алеша шел рядом, размахивая коньками, связанными шнурками, и время от времени поглядывал на Валерия с каким-то несвойственным ему воодушевлением. — А ты вообще часто на каток ходишь? — спросил Валерий, когда они поравнялись с пивным ларьком, возле которого мужики в телогрейках уже открывали первую кружку, несмотря на утренний мороз. — Раньше часто ходил, — ответил Алеша. Он замолчал, сунул коньки под мышку и добавил тише: — Одетта отлично катается, но, сейчас, ей нельзя. Травмирует что-нибудь с пропустит вступительные в училище. Валерий, только кивнул, и они пошли дальше, обходя лужи, затянутые тонким ледком, и кучи снега, сметенного дворниками к обочинам. У входа на стадион уже толпился народ — в основном семьи с детьми, парочки, несколько стаек подростков с самодельными клюшками, и над всей этой суетой висел гул голосов, смех, скрип снега под десятками ног и далекий треск льда, который заливали заново после вчерашнего дня. Из динамиков на столбах неслось что-то бодрое, эстрадное, не то Пугачева, не то Ротару, и музыка эта, приглушенная морозным воздухом, создавала ощущение праздника. Хотя, это была обычная суббота. В прокате коньков и вправду была очередь, человек десять, не меньше, и Валерий, заняв место в хвосте, принялся разглядывать афиши на стене, рекламировавшие какие-то давно прошедшие соревнования и сеанс массового катания с Дедом Морозом. Алеша стоял рядом, притопывая ногами и дыша в сложенные лодочкой ладони, и когда подошла их очередь, он первым делом подал окошко свои старые коньки и попросил еще раз проверить заточку, хотя проверяли их только вчера. Потом он повернулся к скучающей тетеньке в окошке, назвал размер Валерия и через минуту получил пару коньков. — Держи, — он протянул их Валерию. — Шнуруй потуже, а то ногу подвернешь. Валерий взял коньки, повертел их в руках, чувствуя себя полным идиотом, и уселся на деревянную скамейку в раздевалке. Он стащил ботинки, натянул коньки и долго возился со шнуровкой, путаясь в петлях и затягивая узлы слишком слабо, а потом слишком туго, пока Алеша не присел рядом на корточки и не перешнуровал все заново. — Все нормально, — сказал Алеша, завязывая последний узел и поднимаясь на ноги. Они вышли на лед, и Валерий сразу понял, что все его детские воспоминания о коньках не имеют с реальностью ничего общего. Лед был скользким, твердым и совершенно не желал держать его вес. Он сделал шаг, другой, взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие, и тут же завалился на бок, едва успев выставить локоть и больно ударившись бедром о лед. Алеша, уже успевший отъехать на пару метров и сделать круг, обернулся, увидел его, барахтающегося на льду, и вернулся обратно, притормозив с легким скрежетом лезвий. — Ноги в коленях согни, — сказал он, протягивая руку. — И корпус чуть вперед. Ты назад заваливаешься, поэтому падаешь. Давай, вставай. Валерий ухватился за его ладонь, подтянулся, выпрямился и снова пошатнулся, но на этот раз удержался, вцепившись в плечо Алеши мертвой хваткой. — Ты мне сейчас рукав оторвешь, — предупредил Алеша. Они двинулись вдоль бортика, медленно, шаг за шагом, и Алеша, держа Валерия за локоть, терпеливо объяснял про перенос веса, про толчок внутренним ребром лезвия, про то, что не надо смотреть под ноги, потому что от этого только хуже. Валерий слушал, кивал, пытался выполнять указания и каждые десять метров норовил упасть снова, но с каждым кругом падения становились чуть реже, а движения чуть увереннее. Он уже не цеплялся за Алешу так, словно от этого зависела его жизнь, и даже отпускал его руку на пару секунд, чтобы проверить, сможет ли удержаться сам. Вокруг них кружились другие катающиеся: девчонки в ярких шапках, мальчишки с клюшками, парочки, держащиеся за руки, старик в кожаном пальто, который катал по льду внучку на санках. Музыка из динамиков сменилась на что-то медленное, лирическое, и снег снова пошел, крупный и пушистый, оседая на плечах и шапках. Мужчина вдруг вспомнил, как думал недавно, что жизнь его застыла в проходном дворе чужого города, и сейчас, скользя по льду под декабрьским снегом, он понял, что возможно даже ошибался. — У тебя уже почти получается, — сказал Алеша, когда они сделали очередной круг. — Еще пара выходных, и будешь меня обгонять. — Ну, это ты загнул, — Валерий хмыкнул, но про себя отметил, что слова эти прозвучали так, будто мальчик точно знал, что на следующих выходных они все еще будут общаться. Народу на катке прибавилось, и теперь среди катающихся то и дело мелькали раскрасневшиеся лица, слышался смех, кто-то звал кого-то по имени, а из динамиков лилась уже не Пугачева, а что-то инструментальное, вальсообразное, под что хорошо было бы кружиться парами, если бы Валерий умел кружиться. Он уже вполне сносно держался на ногах, отъехал от бортика без посторонней помощи и даже попробовал оттолкнуться одной ногой, как учил Алеша, но толчок вышел слишком сильным, и его повело в сторону, прямо на группу девчонок в ярких шапках, которые с визгом бросились врассыпную. — Тормози! — крикнул Алеша, догоняя его. — Правую ногу под углом ставь, ребром лезвия! Но Валерий уже ничего не соображал. Лед уходил из-под ног, руки вращались, как мельничные лопасти, и он, чувствуя, что сейчас грохнется, инстинктивно ухватился за первое, что попалось под руку. Этим первым оказался Алеша, который как раз поравнялся с ним, пытаясь притормозить его движение. Валерий вцепился в рукав его пальто с такой силой, что ткань жалобно затрещала, и они оба, сцепившись в нелепый клубок из шинели, старого пальто, шарфов и разлетевшихся в стороны шапок, рухнули на лед. Удар вышел знатный — Валерий приложился спиной и локтем, а Алеша упал сверху, больно ткнувшись коленом ему в бедро, и они оба замерли на мгновение, оглушенные падением и тем, как лед холодит даже сквозь одежду. Вокруг кто-то охнул, кто-то засмеялся, а какая-то сердобольная тетка в пуховом платке уже спешила к ним, спрашивая, не убились ли. — Да к хуям эти коньки, — выдохнул он в белый потолок катка, раскинув руки и чувствуя, как ноет спина и как снег набивается за шиворот. Алеша, который все еще лежал поперек него, приподнялся на локтях, заглянул ему в лицо и вдруг засмеялся — негромко, хрипловато, словно сам удивился этому звуку, вырвавшемуся из горла. Он смеялся, уткнувшись носом в плечо Валерия, и плечи его тряслись, и шапка съехала набок, открывая зеленоватые вихры, припорошенные снегом. Валерий, глядя на него сверху вниз, вдруг почувствовал, как губы его сами расползаются в улыбку, и он тоже засмеялся, сначала тихо, а потом в голос. Так, что сердобольная тетка махнула на них рукой и ушла. — Вставай, — сказал Алеша, отсмеявшись и вытирая нос рукавом. — А то примерзнешь к льду, я тебя потом отдирать замучаюсь. Он поднялся первым, подал руку Валерию, и тот, кряхтя и держась за ушибленную спину, встал, отряхнул снег с шинели и подобрал шапку. Кататься им больше не хотелось — настроение сбилось, да и колено у Алеши, кажется, побаливало после падения, они сдали коньки, получили обратно ботинки и вышли за ворота стадиона, где морозный воздух сразу остудил разгоряченные лица. — Есть охота, — сказал Алеша, поправляя шапку. — У меня дома суп, но это еще идти и идти. — Пошли, куплю по пирожку, — Валерий кивнул в сторону ларька, который притулился у автобусной остановки. Он полез в карман шинели и нащупал там горсть мелочи — все, что осталось от вчерашней пятерки после покупки продуктов, незапланирванной благотворительной акции для женщины, чью сумку нагло стащили и оплаты проката коньков. Денег хватило ровно на один пирожок. Валерий пересчитал мелочь еще раз, мысленно обругал себя за то, что не взял с собой заначку из тумбочки, и подошел к окошку ларька, за которым грузная тетка в засаленном фартуке раскладывала пирожки с повидлом на деревянном подносе. — Мне два с капустой, — сказал он, протягивая монеты. Тетка взяла деньги, пересчитала и пододвинула к нему один пирожок на бумажной салфетке. — Второй не дам, не хватает, — сказала она равнодушно, уже поворачиваясь к следующему покупателю. Валерий замялся, покосился на Алешу, который стоял в сторонке и разглядывал расписание автобусов, и, понизив голос, спросил: — Может, в долг? Я в понедельник занесу, я в опорном пункте на Вагоностроительной работаю, меня Валерием зовут. Тетка смерила его взглядом, в котором читалось все, что она думает о мужиках, которые не могут наскрести на второй пирожок, но потом хмыкнула, взяла с подноса еще один и сунула ему в руки. — До вторника жду. Если не принесешь, я твоему начальнику позвоню. Валерий кивнул, чувствуя, как горят уши, и отошел от ларька, протягивая Алеше пирожок. Тот взял его, откусил сразу половину и зажмурился от удовольствия, и Валерий, глядя на него, решил, что стыд перед теткой из ларька — это, в конце концов, не самая большая цена чтобы хотя бы на миг кого-то осчатливить. — Слушай, — сказал он, жуя пирожок и чувствуя, как горячая капустная начинка обжигает язык. — А давай за Варкой зайдем. У него сегодня выходной, он дома сидит, телевизор смотрит, жена у него в командировке должна быть. Предложим ему выпить. Алеша перестал жевать и уставился на него с таким выражением, словно Валерий предложил им вломиться в ювелирный магазин. — Если честно, я его боюсь. — Да брось ты. Но он вообще-то мужик неплохой, просто вид у него зверский. Он немец, его семья жила тут еще до времен Вейморской республики и не успела уехать, после войны. У него жена есть и двое дочек. Девочки, вроде как в Германии живут, большие уже. А Николь в постоянных разъездах. Так что думаю, он ничем не занят. Алеша дожевал пирожок, облизал пальцы и пожал плечами. — Ладно. — Я ему скажу, что ты теперь мой практикант на постоянной основе. Они двинулись в сторону дома Варки, который жил неподалеку от стадиона, в кирпичной четырехэтажке с башенками по углам, построенной еще до войны и чудом уцелевшей после всех бомбежек. Во дворе, заваленном снегом, стояли старые жигули с приспущенными колесами, а на скамейке у подъезда, несмотря на мороз, сидели две бабки и перемывали кости соседям. Валерий толкнул тяжелую дверь, и они вошли в темный подъезд, где пахло кошачьей мочой и жареным луком, и поднялись на третий этаж, перешагивая через пустые бутылки, оставленные кем-то на лестничной клетке. — Знаешь, — сказал Алеша вдруг, ни с того ни с сего — Спросить хотел, — Что? — спросил Валерий, откусывая пирожок. — Ты все время один. В отделении один, дома один. Я когда адрес узнал, думал, может, у тебя жена, дети, а у тебя даже кота нет. Я вот тоже один, если не считать Одетту, и я знаю, как это бывает, когда в выходной просыпаешься и понимаешь, что идти некуда и не к кому. Тебе самому нормально жить с этим? Валерий прожевал пирожок, проглотил и долго молчал, не зная, что ответить. — Нормально. — Но так же нельзя, — серьезно возразил Алеша. — Ты не злой и не замкнутый и тебе не претит общение, раз ты со мной возишься. В чем причина? Валерий поднял на него глаза, увидел, что тот смотрит на него как тогда, под фонарем у хлебозавода. — Если честно, то нет ее. Не складывается, просто. — А жена? Ты никогда не был женат? Валерий на это лишь безразлично пожал плечами. — Нет. Дверь в квартиру Варки была приоткрыта, и изнутри тянуло табачным дымом, жареным салом и звуками телевизора — шла какая-то передача про сельское хозяйство, и диктор бодрым голосом рассказывал про надои молока в колхозах Калининградской области. Валерий толкнул дверь, заглянул в щель и увидел хозяина квартиры: Варка сидел за кухонным столом в растянутой тельняшке и домашних штанах с пузырями на коленях, перед ним стояла сковородка с яичницей, нарезанный толстыми ломтями черный хлеб и початая бутылка Зубровки, которую он, судя по всему, уже начал осваивать в гордом одиночестве. Телевизор в комнате бубнил про удобрения, Варка ковырял вилкой яичницу и смотрел в одну точку перед собой, и во всей его позе было столько усталой, обреченной тоски, что Валерий на мгновение засомневался, стоит ли им вообще заходить. Но Варка уже поднял голову, заметил движение в прихожей и громко, без всякого удивления, произнес: — Смурфик, ты, что ли? Заходи, открыто. И малолетнего преступника своего веди. Алеша, прятавшийся за плечом Валерия, насупился, но вошел, стащил шапку и сунул ее в карман. Варка смерил его взглядом, потом перевел глаза на Валерия, потом снова на Алешу. — Ну, заходите. Ты, Смурфик, садись, не маячь, а то у меня и так голова гудит. И пацана своего сажай, чего он как неродной в дверях стоит. Валерий прошел на кухню, сел на шаткий табурет, обитый дерматином, и кивнул Алеше на соседний. Тот осторожно присел, сложив руки на коленях и разглядывая обстановку. Кухня у Варки была обставлена по-своему уютно: на подоконнике цвела герань в треснутом горшке, на стене висел отрывной календарь с портретом Гагарина, над плитой — пожелтевшая вырезка с рецептом борща, а в углу стоял старый буфет с резными дверцами, в котором за стеклом тускло поблескивали граненые стаканы и фарфоровая сахарница с отбитой ручкой. — Мы к тебе с предложением, — начал Валерий, доставая из чужого серванта бутылку водки. — Потом сочтемся. Варка посмотрел на бутылку, на Валерия, на Алешу, который все так же молча сидел на табурете, и вдруг опять рассмеялся, громогласно, как делал в любой уместной и неуместной ситуации. — А пацан-то у тебя пьющий? — спросил он, кивая на Алешу. — Ему вообще сколько? На вид лет шестнадцать, не больше. — Девятнадцать, — буркнул Алеша. — И я не пьющий. — Ну, тогда я тебе чаю налью, у меня есть с мятой, сам собирал летом на пустыре за гаражами, — Варка тяжело поднялся, прошаркал к плите и поставил чайник. — А мы со Смурфиком по рюмочке, за знакомство, так сказать. Ты, Алексей, значит, теперь, у нас практикант? — Типа того, — ответил Алеша, принимая из рук Варки кружку с чаем, от которого пахло мятой и чем-то еще, липовым цветом, наверное. — Ну-ну, — Варка разлил водку по граненым стаканам, подвинул один Валерию и поднял свой. — Ребятки, я по вашему вообще тупой и не знаю, что у меня под носом происходит? Я читал протокол, если вам это о чем-то говорит. Еще раз у какой-нибудь бабки стащишь что-то, я тебя лично пятнадцать суток в сизо утащу. А тебя, Валер, по хорошему хорошенько бы выволочь, чтобы не покрывал всяких беспризорников. Валерий чокнулся с ним, выпил, закусил корочкой хлеба, которую Варка подвинул ему через стол, и почувствовал, как водка теплой волной расходится по телу, прогоняя остатки холода, забравшегося под шинель на катке. Варка пил молча, а потом долго смотрел в окно, за которым снова начинал сыпать снег, мелкий и колючий. — Хотя, у меня у самого дочка, — сказал он вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь. — В Германии сейчас. Выросла, уехала, и теперь только открытки шлет на Рождество. Мне тоже детей всех жалко, в стране черти что твориться. Эх, такую страну проебали. Он замолчал, налил себе еще полстакана, выпил, не закусывая, и Валерий вдруг увидел его как-то по-новому. — А вы не хотите к ней поехать? — спросил Алеша, отхлебывая чай и глядя на Варку поверх кружки. — В Германию, в смысле. — Хочу, — Варка пожал плечами и закурил папиросу, пуская дым в приоткрытую форточку. — Да только кто меня туда пустит? Я ж бывший военный, у меня допуск был, меня на таможне развернут и еще дело пришьют за попытку побега. Так и сижу тут, как сыч в дупле. Николь мотается между Кёльном и Гданьском, а я тут, понимаешь, надои молока слушаю. Вот такие дела. Валерий допил свою водку, зажевал хлебом и вдруг понял, что эта странная компания, совершенно ему не претит. Он не мог объяснить этого словами, но чувствовал это так же ясно, как вкус водки на языке и запах спирта или мяты из Алешиной кружки. — Знаешь, какая у меня беда, друг, — сказал он, глядя на бутылку, в которой оставалось еще на донышке. — Эти волосы. Боже. Я уже смотреть на себя не могу. — Да иди ты, — честно послал его Варка. — Я ему тут о самом сокровенном, ты мне опять про свои волосы. Не нраивится, состриги их к черту. Достал уже своим нытьем все отделение. — Я ему говорил, — подал голос Алеша. — А ты вообще молчи. Еще перед бабкой тебя отправлю извиняться. Они просидели так еще часа два, наверное. Варка достал из буфета старые фотографии: дочка в школьной форме, жена на фоне кирхи в Зеленоградске, он сам молодой, в форме старшего лейтенанта. Алеша разглядывал снимки с любопытством, задавал вопросы, и Варка отвечал все более охотно, словно ему самому было приятно вспомнить времена, когда все было иначе. Валерий слушал, молчал, иногда подливал себе и хозяину по чуть-чуть. Когда за окном начало смеркаться и снег повалил гуще, залепляя стекла, они засобирались домой. Варка вышел проводить их в прихожую, пожал Валерию руку, а Алеше неожиданно потрепал плечо тяжелой ладонью и сказал: — Ты это, заходи, если что. Алеша забрал коньки, кивнул, и они с Валерием вышли на лестничную клетку, где все так же пахло кошачьей мочой и жареным луком. На улице их встретил морозный вечер. — Может, проводить тебя? — спросил Валерий, поправляя шапку. Хотя сам он едва стоял на ногах. Потом Валерий шагнул вперед, и мир вокруг него качнулся, словно палуба траулера в шторм. Он попытался ухватиться за воздух, но воздух был пустым и холодным, и только рука Алеши, крепкая и неожиданно сильная для такого худого парня, удержала его от падения в сугроб у подъезда. Снег все валил и валил, крупный, пушистый, совершенно бесшумный, и в свете фонаря он казался не настоящим, а бутафорским, словно его насыпали сверху из огромного мешка для какого-то новогоднего спектакля. — Ты вообще стоять можешь? — спросил Алеша, заглядывая ему в лицо. Голос у него был спокойный, без тени насмешки или раздражения, и Валерий, сфокусировав на нем взгляд, вдруг обнаружил, что серо-золотые глаза Алеши в свете фонаря отливают медью. — Могу, — ответил Валерий и тут же пошатнулся снова, ухватившись за плечо парня. Он говорил заплетающимся языком, и собственные слова казались ему ватными, неповоротливыми, как сугробы, наметенные дворником к обочине. Водка, выпитая практически на пустой желудок и после целого дня на морозе, ударила в голову с такой силой, что он чувствовал себя одновременно легким, почти невесомым, и неподъемно тяжелым, как мешок с углем. Мысли расползались в разные стороны, как тараканы на кухне, и он не мог поймать ни одну из них за хвост. — Значит так, — сказал Алеша, перехватывая его руку и закидывая ее себе на плечо. — Провожать тебя буду я. Ты до дома не дойдешь, у тебя ноги заплетаются, а тут гололед. Наливали друг другу, как в последний раз, позорище. Валерий запнулся на ровном месте, хотя под ногами был утоптанный снег, и уставился на Алешу, пытаясь в темноте разглядеть выражение его лица. Но фонарь остался позади, и теперь они шли через двор, где светились только редкие окна да далекий прожектор над воротами хлебозавода. — Я пьяный, — сообщил Валерий, сам не зная зачем. — Я заметил. Алеша почти тащил его на себе, и Валерий, чувствуя, как тот напрягается под его весом, попытался идти сам, но ноги не слушались, и он снова и снова наваливался на худое плечо. — Ты это, извини, — сказал он, когда они выбрались на Октябрьскую и двинулись в сторону его дома. — Я вообще-то не пью. Ты же не думаешь, что я алкаш? — Я думаю, что ты нажрался в хлам. Они прошли еще метров сто, и Валерий вдруг остановился, заставляя Алешу тоже замереть на месте. Снег падал на его разгоряченное лицо и тут же таял, оставляя мокрые дорожки на щеках. Он посмотрел на Алешу долгим, пьяным, но совершенно серьезным взглядом и сказал: — Я, знаешь, когда в Мурманске служил, у меня там друг был, Кирилл. Он младше меня был, но не сильно. Влюбился я в него по уши. А потом его перевели в другую часть, и он пропал. И я с тех пор ни с кем не дружил. Он замолчал, тяжело дыша, и Алеша тоже молчал, даже не пытаясь тащить его дальше. — То есть ты… — Что я? — Ну. Алеша выдержал его взгляд, не отводя глаз, и впервые, его невозмутимый вид, откровенно говоря, посыпался — Ничего. У его подъезда Алеша долго возился с ключами, которые Валерий никак не мог найти в карманах шинели, а когда нашел, выронил в снег, и пришлось рыться в сугробе. Потом они поднялись на третий этаж, и Алеша довел его до самой квартиры, завел внутрь и усадил на продавленный диван, не зажигая света. Валерий сидел, откинув голову на спинку дивана, и чувствовал, как комната плывет перед глазами, а вместе с ней плывут и мысли, и время, и весь этот бесконечный декабрьский вечер. — Слушай, — сказал он, когда Алеша уже направился к выходу. — Там, в тумбочке, деньги. Возьми, если тебе надо. В тумбочке оказалось всего несколько смятых купюр. Не больше двадцати рублей. — Это все, что у тебя есть? — Ну да. Даже сберкнижка пустует. Алеша замер у тумбочки, держа в руках смятые купюры и глядя на них так, словно они могли объяснить ему что-то важное. Потом он медленно, аккуратно, чтобы не помять еще больше, сложил деньги обратно в ящик, задвинул его и повернулся к Валерию, который сидел на диване, откинув голову на вытертый гобелен, и смотрел в потолок остановившимся, пьяным взглядом. — Как же ты живешь-то? — растеряно спросил Алеша. Ему даже в голову не приходило, что Валерий мог отдавать ему последнее. — Живу вот, — ответил он, не меняя позы и продолжая разглядывать трещину на потолке, которая в полумраке комнаты казалась еще глубже, еще темнее, чем обычно. — На жизнь, вообще мало надо, на самом деле. Это на мечты надо много, а у меня их нет. — Зачем тогда, вообще, помогаешь? — Наверное, в твоем возврасте, мне бы хотелось, чтобы кто-то помог мне так же. В комнате было почти темно, только уличный фонарь бросал через замерзшее окно бледный свет, в котором синие волосы, разметавшиеся по вытертому гобелену, выглядели совсем уж нелепо, словно пятно пролитых чернил на старой газете. Алеша перевел взгляд с волос на закрытые глаза, потом на руки, безвольно лежащие вдоль тела, и наконец спросил: — Валерий, ты насколько пьяный? Вот честно. По шкале от одного до десяти. Валерий приоткрыл один глаз, покосился на Алешу и задумался, что само по себе было плохим знаком, потому что трезвый, наверное, Валерий не задумывался над такими вопросами, а отвечал сразу. — Где-то на восемь с половиной. Может, на девять. — А завтра ты этот вечер вспомнишь? Валерий снова приоткрыл глаз, на этот раз оба, и посмотрел на Алешу не понимая, что от него хотят. — Скорее всего, нет. Алеша постоял еще мгновение у тумбочки, глядя на Валерия и вдруг принял какое-то странное для себя решение. Он пересек комнату в три шага, остановился прямо перед диваном и сказал негромко, но твердо: — Сядь ровно. Валерий моргнул, не понимая, но подчинился — отлепил спину от гобелена, выпрямился, насколько позволяло пьяное тело, и теперь они оказались лицом к лицу: Алеша стоял перед ним, глядя сверху вниз, а Валерий сидел на диване, задрав голову, и в его мутных глазах читалось недоумение. — Я спать хочу, Лешь, — лениво протянул он, но Алеша не ответил. Вместо этого он поднял левую ладонь и мягко, почти невесомо, опустил ее на глаза Валерия, закрывая их. Кожа у Алеши была холодной после долгой прогулки по морозу, и Валерий вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился, не убрал его руку, а только замер, чувствуя, как темнота под чужой ладонью становится плотнее, глубже. Правой рукой Алеша нащупал его пальцы и переплел их со своими, сжал крепко, но не больно. Валерий хотел что-то сказать, то ли спросить, что происходит, то ли пошутить, то ли просто заполнить словами эту внезапную, оглушительную тишину, но не успел. Алеша наклонился, и его губы, сухие и потрескавшиеся от мороза, коснулись губ Валерия. Это было прикосновение, легкое, как снег, падающий на лед, осторожное, и длилось оно всего несколько секунд, но за эти секунды Валерий успел почувствовать все: холод Алешиной ладони на своих глазах, тепло его дыхания, сталь его пальцев, переплетенных с его собственными. Алеша не отстранился. Он замер на несколько секунд с закрытыми глазами, а потом, все так же не разжимая переплетенных пальцев, опустился на чужие колени перед диваном, медленно и неуклюже, прижимаясь грудью к груди Валерия, укладывая голову на его плечо. Старое пальто, от которого пахло холодом и угольной пылью, зашуршало, когда он устраивался поудобнее, и Валерий почувствовал острый подбородок на своей ключице, влажные от растаявшего снега волосы на своей шее и медленное, дыхание где-то у самого уха. Алеша обмяк на нем полностью. Правая рука его все так же сжимала пальцы Валерия, словно он боялся, что если отпустит, то мужчина вдруг протрезвеет и в ярости выкинет его из квартиры, пинком под задницу. — Будет ужасно неловко, если ты это вспомнишь, — прошептал Алеша, не поднимая головы.