The Hundred Day Curse/Проклятие ста дней

      Брюс ковырял вилкой свой омлет и задумчиво напевал. Было 11 утра. Он уже выгулял Эйса и целый час играл с ним в саду. Впереди у Брюса был целый день, и он мог делать все, что ему заблагорассудится. Вопрос был в том, чего он хочет.       Он болтал ногами, и они стучали по кухонному острову в такт его напеву.       Он мог бы спуститься в пещеру и закончить тот велосипед, который начал делать давным-давно. Изначально это был подарок для Дамиана, но, в общем, после того как Брюс вернулся из своего вынужденного путешествия во времени, он обнаружил, что Дик решил проблему с транспортом для Дамиана. Не было смысла доделывать велосипед, так что он пролежал заброшенным, хм, уже три года? Нет. Когда Брюс делал чертежи, Дамиану было девять. Сейчас ему четырнадцать.       Брюс продолжал двигать ногами в такт своему напеву.       Наверное, не стоило работать с моторным маслом и смазкой в его нынешней одежде. Единственная одежда, которая подходила Брюсу, была красивой и презентабельной. Одежду, которую ему разрешалось пачкать, давно выбросили, и Брюсу очень не хотелось портить единственную одежду, которая подходила ему сейчас.       Брюс подтянул колени к груди и покрутил вилку в руке.       Он решил, что может пополнить свою банку для печенья. Его потребление сахара неизбежно увеличивалось, и что ж, Брюсу нужно было вознаградить себя за то, что он был "таким храбрым". (Он мог слышать голоса из своего прошлого, накладывающиеся друг на друга, людей, хвалящих его за храбрость, когда все, что он делал, - это застыл, когда на его глазах убивали его родителей. Это не было похоже на храбрость; это был парализующий страх и всепоглощающее чувство неуместности и стыда, постоянный шквал "что, если" и "моя вина’. Это было похоже на неудачу и горькую вину.) Брюс решил, что лучший способ побаловать себя — съесть столько печенья, сколько захочется. Он мог бы испечь печенье с шоколадной крошкой, с арахисовым маслом и с макадамией и белым шоколадом! У Брюса текли слюнки от одной мысли об этом.       Он доел остатки омлета и вскочил со стула.       О, теперь, когда он об этом подумал, у него в пещере действительно была одежда для грязной работы. На ней были несмываемые пятна и зашитые прорехи, которые уже не выглядели презентабельно и обречены стать еще грязнее и изношеннее, так что от них останутся одни лохмотья. Брюс мог бы носить их как своего рода фартук.       Мальчик что-то напевал. Его мысли уже были заняты печеньем. Даже манящие его любимые велосипеды не могли отвлечь его от райского печенья. Он мог бы поработать над велосипедом после того, как закончит печь.       Он вприпрыжку подошел к кладовой и достал пакет обычной муки, коричневый сахар, обычный сахар, разрыхлитель и все остальное, что нужно для печенья. У него не было шоколадной крошки или орехов, так что, к сожалению, он сможет приготовить только печенье с арахисовым маслом. Но ничего страшного, Брюс сможет испечь его в другой раз!       В любом случае он давно не готовил, и хотя знал рецепты наизусть, потому что это было печенье Альфреда, а Брюс любил печенье Альфреда, он понимал, что ему придется испечь несколько партий, прежде чем оно хотя бы отдаленно станет таким же вкусным. Конечно, даже его лучшие попытки были лишь жалкими подражаниями, но Альфред смирился, так что это было уже неплохо.       Брюс разогрел духовку и, насвистывая веселую мелодию, придвинул стул к столу, на котором стояли весы. Он забрался на стул и поставил на весы металлическую миску для смешивания, откалибровав их так, чтобы они показывали ноль.       Брюс помнил, как спросил Альфреда — когда ему было шесть лет и самые большие тайны мира были связаны со странной магией, которую Альфред творил на кухне, — почему он взвешивает ингредиенты, а не использует мерные стаканы. Альфред ответил, что весы дают более точные и стабильные результаты, чем объем. Он позволил Брюсу взвесить муку, и когда тот случайно пересыпал ее, Альфред сказал: Хотя не помешало бы использовать и то, и другое. Затем он вычерпал лишнюю муку и положил ее обратно в пакет.       Брюс хотел, чтобы Альфред знал, что теперь он может это делать. Он чувствовал себя немного глупо из-за этого: какой взрослый мужчина будет так гордиться тем, что умеет печь элементарные сладости? Он построил Бэтмобиль ради Готэма, и это — то, чем он хотел похвастаться?       Что он вообще собирался сказать? «Эй, Альфред, теперь я могу печь более-менее приличное печенье, может, как-нибудь испечем его вместе?» Глупо. Пригласить кого-то на свидание на выпускном было бы не так глупо. Не то чтобы Брюс когда-нибудь ходил на выпускной или приглашал кого-то на свидание. Но он пересмотрел достаточно фильмов, чтобы знать, как это выглядит.       — Рафф. — Эйс сидел на полу и смотрел на Брюса большими круглыми глазами, высунув язык и виляя хвостом. Он демонстративно принюхивался и недвусмысленно пялился на открытую банку с арахисовым маслом в руке Брюса.       Брюс ухмыльнулся — Дай я сначала отмерю, дружище, а потом дам тебе ложку.       Эйс гавкнул в знак согласия и терпеливо стал ждать у стула/табуретки Брюса свою порцию арахисового масла. Его полные надежды глаза, устремленные на Брюса, никак не влияли на то, что он торопился. Выпечка, как и зельеварение и химия, — точная наука, а науку нельзя торопить, даже если на тебя смотрят щенячьи глаза.       ...Теперь Брюс задавался вопросом, не поэтому ли Альфред всегда выглядел слегка удивленным, когда наблюдал за тем, как он печет, и ждал, когда можно будет облизать ложку.       Он подавил смешок и отмерил 250 г арахисовой пасты, а затем зачерпнул ложку для Эйса. Глаза его верного компаньона засияли от восторга, и он набросился на еду, как будто впервые в жизни ел что-то настолько вкусное. Это было очаровательно. Это была способность ценить простые радости жизни, которой, как хотелось бы Брюсу, у него не было. Или, точнее, которой, как хотелось бы Взрослому Брюсу, он позволил бы себе обладать.       Он смешал все ингредиенты в тесто, скатал из него шарики, прижал их вилкой к пергаментной бумаге и сделал на них крестообразные надрезы. Брюс поставил противень в духовку, установил время и сел перед духовкой, чтобы наблюдать за процессом. Смотреть, как они готовятся в духовке, было не особо интересно, но Брюсу нравилось наблюдать за тем, как духовка включается и выключается, поддерживая внутреннюю температуру 175 °C. Это было завораживающее зрелище, словно танец языков пламени, только он просто смотрел, как лампочка в духовке загорается и гаснет примерно раз в минуту, напевал себе под нос и наблюдал, как печенье меняет цвет с бледно-коричневого на карамельный.       Динь.       Брюс ухмыльнулся и достал противень прихватками, наслаждаясь сладким ароматом, исходящим от печенья.Ему хотелось съесть его прямо сейчас, но он по опыту знал, что оно не только слишком горячее, но и слишком мягкое. Сначала их нужно было остудить, а затем переложить на решетку, чтобы они затвердели.       Выпечка действительно была испытанием на прочность. Неудивительно, что Альфред так умело терпел Брюса. Он мог бы довести кого угодно до белого каления.       (Ложь. Людям нравилось печь. Брюс никому не нравился.)       Пока печенье остывало, Брюс спустился в пещеру и ворвался в раздевалку, а Эйс (хе-хе) следовал за ним по пятам. Он сбросил свитер и… о. Сзади пряталась маленькая желтая футболка, испачканная жиром, синей и красной краской. На футболке был нарисован динозавр на скейтборде, но кто-то взял маркер и нарисовал на динозавре монокль и цилиндр. Он надел его. Брюсу оно по-прежнему было велико, но не настолько, чтобы утопать в ткани. Оно было милым. Брюсу оно нравилось, даже несмотря на пятна.       Он вышел из раздевалки и направился в мастерскую. За мастерской находилась сверхсекретная мастерская, где Брюс изготавливал опасные вещи, например подарки, о которых никто не должен был знать. В мастерской хранилось несколько (мягко говоря) инструментов и оружия, которые Брюс так и не успел подарить, в том числе детали мотоцикла для Дамиана.       Поскольку Брюс был маленьким, он не мог водить машину (даже если бы она была беспилотной, ребенок за рулем привлекал бы больше внимания, чем нужно), а велосипед был идеальным вариантом для человека его роста. На нем он мог ездить в город за продуктами и одеждой, которая не имела для него особой ценности. Брюс кивнул сам себе и выкатил велосипед из мастерской СС (это был уже не подарок, так что ему там не место).       Он был в восторге от того, что снова может работать со своими инструментами. Брюс всегда любил машины и механику. На самом деле его отец научил его чинить машину — когда ему было семь лет, неожиданно отменили благотворительный вечер. Они весь вечер возились с двигателем, и Брюс наслаждался каждой секундой.       Он обожал разбирать механизмы, чтобы понять, как они устроены, и собирать их заново, деталь за деталью. Брюсу особенно нравилось создавать собственные технологии с нуля. Он досконально знал, как работает каждая деталь, что произойдет, если убрать крошечный элемент, и как исправить ситуацию в случае поломки.       Парень напевал, пока весь день работал над велосипедом, и только начал делать сиденье для Эйса, как собака укусила Брюса за спину.       Брюс поджал губы от неожиданности. Он переделывал старый картинг и…       — Рафф.       О. Точно. Ужин. Ему нужно было начать готовить ужин, а для этого пришлось бы смыть весь жир с лица и рук, что заняло вечность, а с учетом времени на готовку и прием пищи Брюс не смог бы вернуться к своему велосипеду еще очень долго.       Брюс застонал. Он хотел закончить велосипед сегодня! Мальчик вздохнул. Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Альфред бы не одобрил, но его здесь нет, так что его мнение не имеет значения. Постойте. Черт. Брюси должен был быть в отпуске. Не-е-ет. Прощай, пицца на дом, прощай, все прекрасное в этом мире.       — Рафф!       — !! Ты прав, Эйс. Мир по-прежнему прекрасен.       Взрослый Брюс приберег его на черный день, но в секретной морозилке у него хранилась коробка куриных наггетсов с динозаврами — лучшего изобретения в мире. В детстве Брюсу не разрешали есть много полуфабрикатов, но взрослый Брюс сам распоряжался своими финансами и старался хотя бы раз в месяц покупать свое любимое лакомство.       (Да, он все еще скрывает их, точно так же, как он все еще скрывает незавершенные дары и тайные страсти. Он прячет их, потому что, хотя Брюс знает, что живет один в этом слишком большом особняке и некому наткнуться на то, что он спрятал, ему нравится поддерживать иллюзию. Кухня по-прежнему принадлежит Альфреду, а Альфред не одобряет переработанные продукты. Его дети по-прежнему исследуют комнаты, поэтому подарки и идеи для подарков должны быть спрятаны подальше. Все, что он хотел сохранить при себе, должно быть надежно спрятано. Брюс живет один, но призраки его воспоминаний преследуют поместье.)       Если Брюс ничего не путает, взрослый Брюс еще не добрался до запасов «комфортной еды», так что девятилетнему Брюсу можно позволить себе немного расслабиться. Наггетсы будут готовы через пятнадцать минут, а есть их еще быстрее. Он сможет вернуться к своему велосипеду в мгновение ока.       Взволнованный ребенок вскочил с земли (как ни неприятно было в этом признаваться, девятилетний Брюс был карликом и слишком мал для стола в мастерской, и казалось, что тащить все наверх только для того, чтобы все равно сидеть на столе, — это слишком хлопотно) и взбежал по лестнице в особняк, напевая по пути на кухню главную тему из «Парка Юрского периода».       Он изо всех сил старался отмыть лицо и руки от жира, что заняло целых семь минут, и достал из морозилки коробку с наггетсами с динозаврами. Брюс поставил их в духовку и, пока они запекались, пританцовывал на цыпочках. Он хотел приготовить к ним салат, но решил, что сегодня можно позволить себе что-то вкусненькое, а свежей зелени в холодильнике все равно не было.       Брюс кормил Эйса, пока они ждали наггетсы, но упрямая собака отказывалась есть без него, поэтому Брюс решил сначала съесть печенье.       — Ммм~! — Брюс был гениальным пекарем. Печенье было солёным и сладким, мягким и рассыпчатым и идеальным! Боже, оно было восхитительным.       Он хотел взять ещё одно, но неохотно сложил остатки в герметичную банку для печенья. Будет ужасно, если он испортит себе аппетит перед ужином, особенно учитывая, что сегодня у него наггетсы динозавры. Кроме того, печенье уже сослужило свою службу и заставило Эйса съесть свою еду.       Когда его наггетсы запеклись и остыли, Брюс обмакнул свой наггетс в виде динозавра в томатный соус и откусил ему хвост. Затем он откусил динозавру руки и ноги, чтобы тот не убежал, а потом откусил ему голову, чтобы тот не укусил его в ответ. Остался только торс, и Брюс отправил его в рот и доел.       Хрустящий, простой и в форме динозавра! Он был в восторге.       Доев наггетсы, Брюс побежал обратно в пещеру, чтобы доделать велосипед. В итоге он закончил в 11 вечера.       Брюс отошел от готового мотоцикла и с гордостью упер руки в бока. Он еще не тестировал его, но был уверен в своих навыках. Мотоцикл мог ездить без водителя и разгоняться до 320 км/ч! У него было съемное сиденье для Эйса и дополнительное место для продуктов. Но самое главное — он выглядел изящно и просто потрясающе!       Осталось только покрасить его.       Брюс покачался с пятки на носок. Изначально планировалось использовать красный, зелёный и жёлтый цвета, но это были не его цвета… Чёрный с жёлтыми акцентами вполне подойдёт. Он снова разобрал велосипед и покрасил его из баллончика в приятный матовый чёрный цвет, используя жёлтый в небольших количествах. Брюс подумывал добавить летучую мышь, но в итоге передумал. Это был велосипед не для Бэтмена, а для Брюса.       Он посмотрел на все сохнущие детали велосипеда и довольно ухмыльнулся. Как и ожидалось, мастерить — это весело.

* * *

      Было уже больше двенадцати, но Брюс был слишком взвинчен, чтобы ложиться спать. Он выполнил все свои вечерние ритуалы (умылся, нанес крем, почитал дневник), но все равно не чувствовал усталости. Он прижался к Эйсу и надул губы. Он надеялся, что это не признак возвращающейся бессонницы. Он был в отпуске. Неужели он не может позволить себе шесть часов сна в день? Он согласится даже на пять. Четыре тоже подойдут. Что угодно было лучше, чем бесконечные часы, проведенные, уставившись в потолок.       Брюс застонал и встал с кровати.       Он взобрался по перилам своего балкона и забрался на крышу.Брюсу хотелось бы сказать, что оттуда звезды кажутся такими красивыми, но правда в том, что ночное небо Готэма загрязнено до предела.Там не было звезд.Черт, даже луну почти не видно.       — Мама, — прошептал он и подтянул колени к груди. Мама, — хотел он сказать, но остановился, прежде чем слова сорвались с его губ. Его мать считала такое обращение недостойным. Брюс уважал ее волю даже после ее смерти.       (Он вспомнил, как плакал: «Мама, мама!», надеясь, что, может быть, каким-то чудом его мать проснется и отругает его, несмотря на дыру в ее голове.)       — Помнишь те забавные облака над головами людей, о которых я тебе рассказывал? Что ж, я кое-что с ними делаю, но этот процесс очень одинокий. Или нет. Думаю, дело во мне. Проблема во мне. Кажется, я не нравлюсь людям настолько, чтобы они оставались со мной. Я знаю… — он подавил рыдание и продолжил, — …я понимаю, что это из-за моих собственных недостатков, но иногда мне кажется, что даже у самых ужасных монстров есть люди, которые их любят, а у меня никого нет.       Брюс снова погрузился в жалость к себе. Жалкое зрелище.       Он невесело усмехнулся и уткнулся лбом в колени. Брюс ничего не мог с собой поделать. Как бы Брюс ни старался, ему так и не удалось стать бесчувственным, в чем его обвиняли. Он не заслуживал того, чего желал, но его сердце было предателем и тосковало. О боже, оно тосковало.       — Хотел бы я, чтобы кто-то заботился обо мне.       (Когда-то у него был Альфред. Заботился ли когда-нибудь Альфред о нем? У него были дети. Заботились ли они о Бэтмене больше? У него были друзья. А они когда-нибудь считали его своим другом? Теперь у него никого не было, и это была его вина.)       Брюс глубоко вздохнул и снова забрался в постель.       (Когда Брюс был маленьким — меньше, чем сейчас, — и не мог уснуть, Альфред подогревал молоко на плите и добавлял в него немного меда. Этот теплый напиток был лучшим лекарством от бессонницы для маленького Брюса: стоило ему допить чашку, как он тут же засыпал. Брюсу и в голову не приходило, что он может сам приготовить этот напиток. Он никогда не был уверен в том, что сможет пользоваться плитой тихо и аккуратно, как в доме своего дяди Филипа, и даже не пытался. Нынешние обстоятельства были другими, но Брюс по-прежнему руководствовался разумом и логикой девятилетнего ребенка, поэтому мысль о том, что он больше не живет под чужой крышей, так и не прижилась в его сознании.)       Осталось два дня. Осталось девяносто восемь.