The Hundred Day Curse/Проклятие ста дней

      Брюс слегка преследовал своих детей. Он по-прежнему уважал их личное пространство! Все было совершенно законно, и он даже ничего не взламывал. Брюс просто просматривал их соцсети. Что бы там ни говорили в интернете, это не считается преследованием.       Дик опубликовал дурацкий каламбур. Он рассказал глупую историю о Дамиане. Он поделился своей фотографией в сети. У Джейсона не было аккаунта в соцсетях, о котором знал бы Брюс, но иногда парни упоминали кого-то без имени. Кэсс побывала на балетном концерте и восторженно описала его, используя двадцать разных эмодзи. Тим притворялся скучным бизнесменом и публиковал официальные посты, которые мы ему присылали. В своем личном аккаунте он жаловался, что застрял на двухчасовой встрече. Тим пошел на свидание со своим парнем. Они вместе попробовали расписать керамику, но забыли выложить результат. Дэмиан выступал за права животных. Он продвигал приют, где животных не усыпляют. Он делился своими работами в одном из своих альтернативных аккаунтов.       У его детей все было хорошо. У всех все было хорошо, и дела шли лучше, чем у Брюса. Брюс радовался за них.

* * *

      Люстра была настоящим произведением искусства. Ее кристаллы блестели на свету, как капли дождя, а плавные изгибы придавали светильнику одновременно изящный и прочный вид. Люстра завораживала Брюса, и он смотрел на нее, не отрываясь. Брюс видел пять возможных способов забраться на этот декоративный светильник. Пять способов, которые, как он знал, Дик часто использовал, когда был размером с Брюса.       Брюс никогда до конца не понимал, почему Дику так нравилось висеть на люстре, — эта привычка осталась у него и во взрослом возрасте. Он думал, что это из-за акробатических навыков, но теперь, когда Брюс снова был ребенком и смотрел на люстру, он понял — с ясностью человека, впервые надевшего очки с диоптриями, — что дело не в акробатике. Дело в сочетании навыков и неугомонного гремлина, который живет в каждом ребенке.       В детстве Брюс признавался, что иногда смотрел на люстры и задавался вопросом, как выглядит мир оттуда. Однако он никогда не пытался забраться на люстру, потому что не видел, как это можно сделать и безопасно ли это. Но теперь, со всеми навыками и знаниями, которые он приобрел за эти годы, Брюс легко мог представить, как запрыгивает на укрепленный светильник, а этот чертов гремлин продолжал нашептывать ему на ухо заманчивые вещи.       Эйс толкнул его в бок и вывел Брюса из транса. Точно. Проклятие действовало всего четвертый день, и хотя Брюс хорошо понимал, как двигается его нынешнее тело, он никогда не пытался выполнять с его помощью сложные акробатические трюки. Поэтому было бы неразумно проверять их в такой небезопасной обстановке       … Однако в поместье было место, где можно было безопасно выполнять акробатические трюки.       Гимнастический зал был устроен в запасном бальном зале и был наполнен всем, что только может пожелать маленький акробат. Это был подарок Дику на день рождения, и хотя Дик не пользовался им много лет, у Брюса так и не хватило духу его убрать. Что ж, учитывая размеры поместья, в этом и не было необходимости. Суть в том, что в его поместье был слишком вычурный детский игровой комплекс с канатами и трапециями, и злобному гремлину внутри Брюса отчаянно хотелось вырваться наружу.

* * *

      Его не очень внутренний гремлин был в восторге. Брюс думает, что, возможно, он издал несколько навязчивых смешков, которыми был печально известен Робин, но это было так весело! Он вскрикнул уиииииии, а затем уууууууш и он перевернулся, и перевернулся снова, и снова! Тройное сальто! Не совсем четверное сальто, на которое способен Дик, но вау. Это было волнующе. Это были острые ощущения и адреналин, это было быть живым.       Брюс пробежал полосу препятствий, Эйс следовал за ним по пятам, и с безудержным восторгом перелетел через препятствие. Ему хотелось бы парить над горизонтом Готэма, чтобы загрязненный воздух ласкал его щеки, а вокруг раздавались звуки города. Он жаждал свободы темных улиц, но вместо этого был призраком, запертым в этом мавзолее, который когда-то был его домом.       Все еще твой дом, Брюс, — упрекнул он себя. Если придется, снова сделай его своим домом. Это все, что у тебя есть.       Эйс положил лапу на ногу Брюса, и мальчик слегка улыбнулся.       Он долго принимал душ и вышел в коридор с мокрыми волосами. Все еще пребывая в игривом настроении, Брюс не удержался и без всякой причины сделал еще один сальто назад, хихикая, когда приземлился на обе ноги. Эйс протиснулся между ног Брюса и снова оседлал его, храбро скача по коридору. Тихий смех Брюса эхом разносился по пустому особняку.       Эйс высадил его у музыкальной комнаты, в центре которой стоял красивый рояль. За роялем было большое витражное окно, которое наполняло комнату красивым разноцветным сиянием. Это придавало комнате неземную атмосферу, почти сказочную.       Брюс хихикнул, когда его подтолкнули к роялю. Он почесал своего спутника за ухом и рассмеялся. — Ты хочешь, чтобы я тебе что-нибудь сыграл?       Уваф — рявкнул Эйс в ответ, энергично виляя хвостом.       Брюс ухмыльнулся и запрыгнул на банкетку. Его ноги были слишком короткими, чтобы дотянуться до педалей, так что придется обойтись без них, но это не страшно. Брюс наиграл несколько мелодий, прежде чем остановиться на главной теме «Серого призрака», и пропел текст со всем энтузиазмом, на который был способен девятилетний малыш. А это немало. Удивительно, сколько энергии дети могут вместить в свои маленькие тела. Брюс, по сути, устроил мини-концерт, а его счастливая собака была единственной зрительницей.       Час спустя Брюс закончил свой маленький концерт и отправился поприветствовать последнего босса дня. Люстра. Брюс проверил, на что способно его тело. Он отдохнул после тренировки. Он избавился от излишней нервозности, поиграв на пианино и попев. Брюс был готов. Гремлин был готов. Люстра и не заметит, что ее ударили.       Он разбежался, запрыгнул на перила и взмыл в воздух. Оттуда Брюс оттолкнулся ногами от стены, придав себе дополнительное ускорение, необходимое для того, чтобы дотянуться до люстры, схватился за нее и еще раз перевернулся, чтобы сесть на ее изогнутую часть. Черт возьми. Брюс хихикнул и прислонился к цепи люстры, которая раскачивалась взад-вперед из-за его трюка. Это было не какое-то акробатическое дерьмо. Это было дерьмо ниндзя, и Брюс, черт возьми, наслаждался каждой секундой.       Эйс рявкнул на него снизу, и Брюс нахально помахал ему сверху. Отсюда открывался прекрасный вид.

* * *

      Брюс сидел в своей тайной художественной студии (тайной только потому, что никому не нравилось восточное крыло особняка, и Брюс по большей части перекрыл к нему доступ — ненавязчиво, с помощью уродливых статуй и гротескных горгулий, которые необъяснимым образом занимали слишком много места) и вертел в руке карандаш. Почти все заблуждались, думая, что у Брюса нет хобби. Они у него были, но многие из них пересекались с его деятельностью в качестве Бэтмена. Поэтому никто не понимал, что на самом деле он получал удовольствие, когда занимался чем-то вроде разработки нового Бэтвинга или тренировки.       Иногда он проявлял художественные способности, но их легко было списать на чрезмерный перфекционизм Брюса, а не на искреннюю страсть к искусству.       Честно говоря, Брюс оберегал свои альбомы для рисования (спрятанные в тайной художественной студии) больше, чем дневники (которые хранились в нижнем ряду книжной полки в его спальне, спрятанные за толстыми томами по юриспруденции). Так что ни у кого не было причин подозревать, что Брюс наслаждался рисованием, живописью, пением, рукоделием и игрой на фортепиано.       Ладно, может, его любовь к фортепиано не была такой уж тайной, учитывая, что ключом к одному из тайных проходов в Пещеру была фортепианная мелодия. Или тот факт, что его видели за задумчивой игрой на фортепиано всякий раз, когда он заходил в тупик в расследовании. Или, что еще более подозрительно, его подарок на день рождения для Кэсс — это сочиненная им самим пьеса, под которую она могла бы (возможно, надеюсь) танцевать.       А вот его альбомы для рисования... их он спрятал. Однажды он видел, как они сгорели, и решил, что этого больше не повторится. Кроме того, у него была привычка не делиться своими творениями, поэтому никто и не догадывался, что Брюс вообще любит рисовать.       Брюс снова покрутил в руках карандаш и решил нарисовать людей, которых встретил вчера. Скучающую кассиршу, профессиональную продавщицу и веселую кассиршу с котятами.       Он рисовал с легкой улыбкой на лице, пока не пролетела вся ночь.

* * *

      Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он, черт возьми, знал, что все идет слишком хорошо. Четыре целых дня без стресса, без этих чертовых кошмаров, от которых сердце замирает, и Брюс ослабил бдительность. Почему он вообще думал, что они не вернутся? Они не давали о себе знать больше тридцати гребаных лет!       Брюс подавил крик, застрявший в горле, и всхлипнул, когда из его глаз покатились крупные слезы. Он подавил жалкие всхлипы и выскользнул из постели, волоча за собой одеяло. Мир казался таким огромным, пустым и пугающим, а ему было так холодно. Альфред... ему нужно было, чтобы Альфред... обнял его, прижал к себе, провел пальцами по его волосам, погладил по спине и позволил почувствовать вибрацию в его груди, когда он будет говорить, что он не один, что с ним все будет в порядке.       Он прошел по коридору, через кухню и оказался в крыле для прислуги. Единственной мыслью, которая крутилась у него в голове, была мантра с именем Альфреда, уверенность в том, что, когда он доберется до Альфреда, он уже не будет сидеть в луже липкой крови в переулке и ждать, пока кто-нибудь поможет ему, заберет его от окоченевших тел его любимых родителей, крепко обнимет и напомнит, что он все еще жив.       — Альфред, — воскликнул он, стоя перед запертой дверью. Затем все вернулось на круги своя, и он уже был не потерянным мальчиком-сиротой, у которого все еще был Альфред, а человеком-островом, который давно сжег все мосты. Брюс злился на себя прежнего. Если бы он не был таким упрямым, Альфред все еще любил бы его. Если бы он был лучше, дети не бросили бы его. Если бы он был… если бы он не был самим собой, он не был бы так одинок.       Ребенок прислонился к двери и завернулся в одеяло. Он может притворяться — Брюс очень хорошо умел притворяться — и убедить себя, что Альфред спит с другой стороны. Он может обмануть себя и сказать, что просто не хочет беспокоить Альфреда. Брюс умел это делать. Он был в этом мастер.       Он напевал и укачивал себя, не обращая внимания на слезы, которые все еще текли по его лицу, и всхлипы, нарушавшие мелодию материнской колыбельной. Альфред спал по другую сторону двери, и Брюс не хотел его будить, поэтому не мог войти.

* * *

      В третий раз проснувшись с перехваченным дыханием и сдерживая начинающуюся паническую атаку, Брюс издал разочарованный стон и потянул себя за волосы. Кошмары вернулись с удвоенной силой, и Брюс ничего не мог с этим поделать. Он хотел бы, чтобы кошмары были осязаемыми, чтобы он мог схватить их за горло и кричать им в лицо, пока они не оставят его в покое! Он хотел кричать и реветь до тех пор, пока его горло не станет хриплым и саднящим. Пока у него не пропадет голос. Он хотел превратиться в ничто, чтобы они больше не могли его преследовать.       Он просто так устал.

* * *

      Брюс встал и машинально вышел из покоев Альфреда.       В этом и была проблема.       Брюс пытался решать проблемы так, как это делал восьмилетний Брюс. У того Брюса все еще был Альфред. Тот Брюс еще не… …не знал, что мир может стать намного хуже.       Девятилетний Брюс знал, а десятилетний Брюс знал еще лучше.       Обращаться к Альфреду не вариант. Ему придется разобраться со всем самому, и Брюсу нужно просто вспомнить, что делал он сам, когда был чуть старше.       (Взрослый Брюс просто отказывался от сна и работал до изнеможения.)       Он выходил из своей спальни, когда стены начинали давить и становилось невыносимо душно. Он бесшумно расхаживал по коридорам, а когда снова хотел спать, Брюс любил идти в театральную комнату особняка. Это была уютная комната с мягкой мебелью и огромными креслами-мешками. В углу, не сразу заметном с порога, стоял один такой мешок, на котором Брюс любил спать.       Брюс подошел к театру.       К черту кошмары.