Когда закончится осень

Большие глазищи изучают строго, предельно внимательно оглядывая, и все изъяны кажутся выпирающими, заметными как на ладони. Вы уже виделись много раз, пересекались в калейдоскопе событий, но теперь будто бы встречаетесь впервые, оглядываете друг друга по-новому. Не просто лохматая, чумазая и колючая девочка из вагончика, всегда прячущаяся от лишнего внимания за ногой Артемия, стоит появиться на пороге его убежища на заводах. Не просто чужой столичный доктор с острыми как скальпель глазами и словами. Не просто случайная встреча. Не просто вообще абсолютно совершеннейше ничего. Особенно подобрать обрывки мыслей, придать им форму, обличить в слова, собрать как мозаику в общее целое, чтобы показать наглядно, объяснить, что из двух отдельных людей получилось у вас что-то общее, сшитое пока не крепко, но на множество мелких стежков, по всем конечностям, острой иглой, до самой души, через мышцы тела и самую главную мышцу - сердце. И связывающие нити напряженно натягиваются, до ноющей боли, заставляющей немного морщиться под пристальным взором маленькой серьезной Мишки. Весь мир сейчас сосредоточился до одного-единственного момента. До ее тихого сопения, до тянущейся к лицу руки, до соприкосновения холодной маленькой ладони и впалой от постоянного голода прошедших дней щеки. До двух глухих ударов в груди. До короткой фразы: - Ты на тятю похож, - скрипуче бормочет Мишка, разлохмачивая тебя, вывернутого перед ней наголо встревоженными нервами. Ваше с Артемием сходство действительно бросалось тебе в глаза и раньше, назойливо впиваясь острием мысли в мозг, настолько, что это стало первым, о чем ты ему сообщил при знакомстве. Но речь идет о другом отце и о сходстве всего лишь внешнем. О человеке, перемолотом обстоятельствами первой вспышки, о том, кто существовал до вас обоих. О том, кому даже любовь к маленькой дочке не помогла остаться в живых. И чье продолжение она видит в тебе. Нити гудят, на этот раз стягивая совсем, закрепляя прочно. Болезненно, но правильно, ровно, красиво, как искусно наложенный шов. Зашитая рана всегда первое время болит. После треклятой чумы только так вас и могло связать: по свежим увечьям, делая из двух переломанных тел одно, чтобы стало лучше и крепче. Это одобрение, это согласие, это надежда – всего лишь в четырех маленьких словах – как горькая пилюля, как вскрытый гной – прочь из тела. Боль уйдет и останется только избавление. Останется только единое целое, будто всегда таким существовало. Спичка, стоявший в стороне, скрестивший руки и молчащий, поджимает губы. Но руки его опускаются, расцепляя неприветливый от растерянности замок. Ему пока нечего сказать. Он старше Мишки, и с ним и сложнее, и проще. Он позволяет взрослым самим разбираться что между ними происходит. И это не решение всех сложностей и проблем, но довершающий стежок. Выдох облегчения, едва слышимый, куда меньше, чем принесшие его чувство, переполняющее изнутри. Вы научитесь. Вы привыкнете. Вы сможете стать полноценной семьей. И пусть заткнется любой, кто считает иначе. Уже спустя неделю Мишка найдется утром между вами, свернувшаяся калачиком на постели, стаскивающая на себя все одеяло. А Спичка поймает на пороге, попросит несмело вполголоса помочь с каким-то старым справочником по медицине, принадлежавшим ещё Исидору и, видимо, заказанным из Столицы. Спустя пару занятий очевидным и забавным становится, что латынь ему даётся куда лучше, чем Артемию. Ты проснешься через несколько лет, с удивлением отмечая новым росчерком на дверном косяке, по линии роста, как быстро летит время. Спичка уже вровень с тобой, да и Мишка дотягивается макушкой ему до плеча. Шутливое предложение Артемия измерить твой рост тоже пресекается тычком локтя. Лучше бы он начинал уже готовить завтрак, вас еще ждут дела. Согнанный на кухню вместе с деловито настроенными на помощь детьми, Артемий переговаривается с ними о чем-то, слышится смех. Чёрточка на дереве под пальцами вызывает улыбку. Ты дома.