Когда закончится осень

Луна как изгиб бычьих рогов дремлющего на боку зверя, в иссинячерной шкуре которого репеем запутались колючие звёзды с острыми краями. Она смыкается с землёй на горизонте, перекатывается шумным ковылем, его щетиной, и мычащий гул разносится по степи, из самых недр могучей грудины боса Туроха. Горхон, темный в ночи, со всеми его притоками и разливами точно венозный кровосток - густой, неторопливый, покрытый сонливой рябью. И искусственное мраморное сердце степи - соединение всех артерий мирового быка, над которым засела острая игла, что ноет и поскрипывает на ветру, едва слышно. Но может, то лишь воображение, иррациональная фантазия затаенного страха того, кто предпочел бы держаться ближе к ещё теплому после жаркого дня бычьему боку степной земли, а не стоять на краю металлического излома лестничного пролета на огромной, нечеловеческой высоте. Там, где больше ничего нет. Осознание этого делает конструкцию под ногами ещё хрупче в твоём воображении. Кажется, что она может рассыпаться от каждого шага, но упорно продолжаешь подниматься ввысь, к самым небесам, исчерченным кометами погибающих чудес, принесенных в жертву спокойствию и жизни. Туда, где, ты знаешь, стоит он, прощаясь с башней, что иглой пронзила не только мраморное сердце Города, но и сердце бакалавра Данковского. Пусть злые языки сколь угодно повторяют, что он его лишён, что под его грудной клеткой - бессердечная пустота, дыра на месте главного человеческого органа, которого ты касаешься с нежностью. Большого, горячего, бьющегося под пальцами, доверительно передавая пульс, будто ласкаясь каждым ударом к прикосновениям. Его сердце тянется к тебе, норовя пробить ребра, прижаться к теплым пальцам, знающим линии, знающим, как с ним работать. Знающим, как это сердце любить. Его руки сжимаются под твоими, стягивают в крепкое кольцо. Все это сон, но далёкий от лжи - его руки настоящие, как и биение его сердца. Они проникли в твои грёзы через тонкую грань между дремой и реальностью, между правдой и желаниями. Вы здесь, потому что башня все ещё в его голове, а ты готов составить ему компанию, хотя высота так кружит голову, что подкашивает ноги. Он смеётся над твоим страхом, и этот смех совсем теплый, далёк от насмешки, окутывает, греет, защищает от любой тревоги. Вы вместе справились со злом, которое мало кому подвластно. Теперь вы заслуживаете немного счастья в руках друг друга, наяву и во сне, держась друг за друга так крепко, чтобы проследовать даже в забвение. Так теперь вы справитесь с любой новой бедой. Рука в руке, тело к телу, переплетаясь дыханием, переплетаясь судьбами. Отражение в зрачках отблеска янтарных бумажных стекол, испещренных записями и чертежами. Шаг за шагом назад, вниз, возвращаясь по ступенькам к реальности, где на деле уснули, усталые, в Омуте, все пытаетесь отоспаться за ту неделю, что стала вашим общим кошмаром. Ты сжимаешь пустое одеяло в руках, открываешь глаза, и замечаешь как он ловит упущенный сон у окна - босой, с потерянным взглядом, словно думал, что видение вернёт башню, поставит на законное место, преодолеет пространство и время, как она сама преодолевала законы физики. Но там лишь зияющая пустота в предрассветных лучах. Ты покажешь ему другие чудеса, те, что не отнимет ни один оружейный залп. Последние пару недель вы проводите, едва ли не ночуя в новенькой, отстроенной Каиными больнице, забывая временами о сне и еде. Этой весной грипп нацелился коснуться каждого горожанина, и надсадный кашель отдавался в висках мигренью. Он преследует даже когда ты проваливаешься в кратковременный отдых, уронив голову на усталые руки, лежащие на столе. Перед глазами пляшут огни газовых ламп и строчки больничных карт, на языке привкус морфия, без которого стало невозможно отдохнуть. От несвежей одежды пахнет потом, недавно Спичка приносил сменную. Но переодеться просто некогда, так много сейчас у вас больных. Кажется, весь Город переселился сюда, а кто не смог – остался в своих домах, и приходилось бегать по извилистым улочкам, через мосты, туда и сюда, поспевая к каждому и стараясь украсть минуты вместе, возвращаясь каждую ночь к его Омуту. Потому, когда ты выводишь Даниила утром за собой, от сонливости едва переставляющего ноги, он только ворчит, что предпочел бы чему угодно еще хотя бы пару минут сна. Рассвет встает над горизонтом, сырая трава пачкает росой его брюки: холодно-мокро, недовольно-зябко. Синяя в предрассветной тени и дымке степь кажется такой же, как всегда. Он прислоняется к тебе, ища опору, пытаясь доспать на плече свое, но когда блики солнца касаются огненных вспышек, рассыпанных по всей степи, он невольно распахивает глаза, трет их. Яркие огни бутонов практически слепят кроваво-красными солнечными зайчиками. Бесконечное, насколько хватает глаз, море диких степных тюльпанов покачивается на еще мерзлом весеннем ветру, но уже пригретое, пробужденное из недр земли. Вы теперь будете приходить сюда каждое утро, пока все они не отцветут. А на кухонном подоконнике старого дома Исидора поселится для Мишки ее собственный аленький цветочек, на который Даниил станет любоваться за завтраком, в попытках приободрить себя порцией кофе, заварив его и налив в чашку, а не разжевывая на ходу, будто дикарь, впервые увидевший кофейные зерна. Вы разделите этот ритуал вместе. Как и множество других, что появятся у вас под общей крышей.