Когда закончится осень

Кровь напитает собой землю, даст ей соки чтобы пышно цвести багровыми цветками сечи. Нервы перегниют в ней, давая ей плоть, уплотняя ее, раскрывая бурые бутоны савьюра. Кости рассыпятся в труху, в серую костяную муку, из которой пробьются побеги белой плети. Они потянутся к умелым рукам, которые обучены работать с их предназначением: кровь к крови, нервы к нервам, кости к костям. Улмар раскроется в теле, начнет биться, искать родную утробу, из которой произошел, забираясь в каждую клеточку в своих жадных поисках, найдет, растворяясь без остатка, жаром, потом и болью растекаясь по телу. Безошибочно, по симптомам, руки найдут узел горя, пальцами проводя вдоль линий, исцелят нужными лекарствами, успокоят тело и душу. Все это ты видел собственными глазами, брал анализы на пробу, пытаясь постичь "этот загадочный природный инстинкт" и способность трав показывать, раскрывать карту внутренностей как на ладони. Постичь настолько, насколько позволяли отнюдь не ботанические знания. Исследования, раз за разом попадающие в тупик нелепого признания, что все это непостижимая науке мистика, инструмент чудно́го лечения, передаваемый из поколения в поколение от мудрецов, когда-то впервые заметивших связь между твирью и органами. Ваши кабинеты теперь так похожи: уставлены склянками с тинктурами, усыпаны ворохом осенних цветов, листьев, семян. Травы все так же избегают тебя, как и прежде, но ты держишь их крепко, с присущей тебе любознательностью, пытаешься понять. Артемий смеётся, что так они станут лишь упрямо молчать, что нужен особый подход. Ты же бормочешь, что это ерунда, и нужно лишь выписать из Столицы парочку необходимых пособий, потому что знаний не хватает, и тогда все станет яснее. Но он берет твою руку, ведёт тебя через город в степь. На просторах ее шагает странно, прикрыв глаза, то спиной по кругу, то вперёд, по прямой, точно вальсируя. - Я иду как подсказывает мне земля, инагни. Ее линии сейчас хаотичны, потому что степные духи тоже любят дурачиться, - а в глазах пляшут искры смеха, когда пытаешься шагать, повторяя его движения. - Каждого она ведёт по-своему, - Бурах касается твоего предплечья, проводит по нему плавно, невесомо, словно что-то вычерчивая. - Не старайся копировать меня. Слушай ее сам, - он проводит пальцами к грудной клетке, кладет ладонь на твое сердце, - Дай травам зацепиться за твои ноги. Закрой глаза и не бойся упасть. Я рядом. Ты послушно опускаешь тяжёлые от вечного недосыпа веки, делаешь первый шаг, спотыкаясь, но удерживая равновесие. Если с Бурахом духи дурачатся мягко, то тебя, видимо, решили после его слов во что бы то ни стало уронить. Земля словно порастает бурьяном, и каждый шаг даётся с трудом. И отчего-то это обидно, потому что на секунду поверил, что сможешь так же легко ходить по невидимым тропам, услышишь упрямые травы, разгадаешь их секреты. Запинаешься о крепкие корни точно о подножку, и упасть на этот раз не дают обещанные подставленные руки, подхватывающие на лету, и со смехом роняющие вместе с собой на мягкую подстилку ковыля. Низкий голос ласкает ухо: - Ты пытаешься ходить по степи как хозяин, инагни, но ты здесь пока все еще чужой. Попробуй на первый раз прийти сюда как гость. Тогда тебя и примут как гостя. А там, глядишь, и в руки тебе пойдут. И может что-то нашепчут. - О чем они говорят сейчас? - отзываешься ты в полголоса, касаясь медного соцветия савьюра, раскинувшегося у плеча, устраивая голову у Артемия на груди. - Прислушайся, - Бурах вдыхает полной грудью, замирает, точно провалился в сон. Ты повторяешь за ним, но тщетно: лишь шум ветра в степных просторах. Ни голосов, ни слов. Вздыхаешь, поднимаясь на локтях, садишься и смотришь вдаль. Солнце греет уставшую спину, прогревая изнутри, всего, наполняя теплом и жизнью. И дышится пока по-весеннему легко, пока дурман твири дремлет в ее стеблях. Он раскроется в сентябре, вскружит голову до тошноты, одурманит, запутает мысли. Может и к лучшему, что твоя голова свободна от ее шёпота. Укладываешься рядом с Артемием обратно и, пока вы лежите в степной колыбели, расслабляя усталые мышцы, она убаюкивает вас спокойным полуденным сном, оставляя на время лишь заслуженный покой.