Втяни животик

— Ты не умеешь врать, Иллин. Хмыкнула, вытирая шею огромным махровым полотенцем. — Ты не умеешь врать, — ещё теплее. Какаши улыбался, вглядываясь в перекатывающиеся от движений мышцы спины. Плечи расправились. Я обернулась. — О, нет. Я блестяще умею врать. Я так умею врать, вы даже не представляете, насколько мастерски! Вы даже не представляете, как правдоподобно я это делаю! Полотенце полетело на пол. Какаши, схмурив брови над маской, встал из воды, тихо ступая на мокрые следы, там, где были следы от моих стоп на три-четыре размера меньше его. Пепельные брови расслабленно собрались к переносице, маска расправилась. Черные глаза как и всегда просто смотрели, но по ощущениям выжигали прямо на моей коже витиевые росчерки. А я злилась. И он это прекрасно видел. Немного вздернул наверх подбородок, так, что теперь он всматривался сверху вниз ещё глубже, из-под волос, над маской. Миндальные уголки о черных ресницах неизменно вытянуты строго к бокам, но никак не вниз или вверх. Ключицы и шрамы, татуировка АНБУ и крылья шеи. И еле заметный порез на ней, прямо рядом с кадыком. Злость рухнула вниз, к коленям, так, что они практически подогнулись. Его привычная маска закрывала это кусочек, а сейчас он был открыт. Он был открыт чуть больше, чем обычно, и я всмотрелась в него только сейчас. Потому что таращиться на его любые маски просто не хотелось. Это как если бы таращились в мой мозг под микроскопом. Скользнула взглядом ниже. На стекающие капли воды по коже, на медленно движущийся пресс на вдохах и выдохах, на неизменно абсолютно гладкий лобок, выточенный будто Микеланджело пах, предплечья в венах. Я забыла, что хотела сказать. И японский. Особенно японский. Тело будто отстыковалось в просранстве, натренированных рук и ног не чувствовалось, только покалывание в затылке, который вообще будто бы находился в другой комнате или даже в другом доме. Под ребрами невыносимо потянуло. — У тебя порез на шее. Нашла в себе сил поднять взгляд обратно. Какаши хмыкнул. — Пустяк. Хотя, как правило, со мной такого не происходит. Я достаточно аккуратно бреюсь. Поджала один уголок рта. Я как-то до этого момента даже и не задумывалась о таком. Даже не задумывалась, что под маской скрывается лицо почти что тридцатилетнего мужчины. Очень красивого мужчины. Такого, что когда я вижу его, забываю моргать. Такого, что одним своим расслабленным разворотом плеч может меня заткнуть и приструнить, сжечь и воскресить. А внутренней скрытой силой под шрамом крест-накрест на груди может потягаться как в армрестлинге. И неизвестно, кто выиграет, да это и неважно. Важно лишь то, что когда он возьмет мою ладонь в обхвате для армрестлинга, пальцы на ногах в огромных ботинках сожмутся, пытаясь хвататься за почву. — Так из-за чего ты порезался? — Задумался о тебе. Моргнула, подбирая и второй уголок губ. Чернь в груди, не успев толком подняться, сжалась жалобным комком обратно в Черную дыру, сверкая пятками. — Многие ошибочно принимают химические реакции в мозге за любовь. Это всего лишь эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин. Гормоны, которые дают эмоциональное ощущение комфорта, радости, прилива сил, которое люди называют счастьем. Эндорфин — гормон против боли, кстати. Любители экстрима живут с огромными дозами эндорфина, поэтому и ищут его. Прыгают с парашютами или топят за экстремальное вождение. Так ты чувствуешь себя живым. — Эндорфин, значит. — Да. — Видимо, я должен перед тобой извиниться. — За что? — оторвала голову, всматриваясь ему в лицо. — Залез слишком глубоко, — серьезно схмурил одну бровь. Ты даже не представляешь, как глубоко залез. Не словами, нет, просто собой. — А ты? — Что я? Звенящая тишина. Вокруг стояла звенящая тишина. Даже капли воды из вентиля горячей воды не издавали ни единого звука. Пространство-время искривлялось, преломляясь. — Ты веришь? — Никогда не верил. Я не верю практически ни во что и никому. Звенящая тишина наполнилась свистом Черной дыры в груди. Эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин. Это просто эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин. Не нужно придавать этому большего значения. эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин эндорфин, дофамин, окситоцин, серотонин ЭНДОРФИН, ДОФАМИН, ОКСИТОЦИН, СЕРОТОНИН Повторяй, как молитву. Эндорфин. Дофамин. Окситоцин. Серотонин. Это четыре пункта, которые вас и связывают. И больше ничего. Четыре вещества, которые решили вырабатываться в усиленных дозах, будто за всю жизнь, стоило просто увидеть друг друга через дорогу. Просто гормоны и просто химические реакции в мозгу. И нужно просто помогать им вырабатываться, а не страдать подростковой сопливой херней. Не нужно — верить в такую клишированную книжную хуйню, как любовь с первого взгляда. Если и подыхать на следующей неделе — то с усиленной дозой эндорфина, дофамина, окситоцина и серотонина. И секс для такого — лучший вариант. Просто секс. Возможно, прощальный. Даже если и вернусь, всё равно ничто никуда не денется. Особенно Черная дыра в моей груди, некомпенсируемый холод и чувство одинокого мозга, устало взирающего на мир вокруг. Поджала щеку. Привычка прятать самые важные слова внутри рта. Если бы он мог засунуть руки в карманы, он бы обязательно засунул. Я бы тоже. Но карманов не было. Поэтому оставалось поднимать подбородок каждому, перетягивая невидимый канат. Кто кого? Развернулась, переступая порог ванной. Безразлично хмыкнув, как всегда уложил голову немного набок, всматриваясь в спину сверху вниз. Все всегда смотрят на меня сверху вниз из-за разницы в росте, но даже на коленях я — всё равно всегда выше. И никто меня не перебьет. Никто и никогда. — Стой. Внутри, у Черной дыры в груди, там, где диафрагма, что-то дернулось. Что-то дернулось так сильно, что казалось, произошел коллапс горизонта событий. В пищеводе пересохло. Нижняя губа почти задрожала. Обернулась. Пепельная влажная прядь надвисала над черным прожигающим глазом, и это единственное, что существовало во Вселенной. — Я не договорил. — Договаривай. Нижний свод маски, скрывающий подбородок, опустился. Так он приоткрыл рот, но ничего не сказал. И правильно. Просто не надо. Ни тебе, ни мне. Другого раза может не быть, и даже если вернусь — всё равно ничто никуда не денется, особенно тот факт, что тебе будет лучше в своем мире, а мне, наверное, в своем. Вот только мой мир стал им. Огромная, непреодолимая стена снова с ревом росла между нами, и рушить её в этот раз я не собиралась, наоборот — укрепить фундамент, навесить цепи, печати, всё, что угодно, лишь бы больше не пускать его к себе. Потому что тебе будет лучше без тяжело психически больных в твоей жизни. Я не двигалась с места. Два шага — один должна была сделать я, второй — он, но свою часть выполнять я не собиралась. Её сделал он: бесшумно ступил дважды, остановившись от моей поднятой вверх руки. — Другого раза может не быть, — два пальца повисли в воздухе строго напротив его сердца литым металлом. — Проверим, кто дальше сможет зайти? Какаши, наклонив подбородок, рассматривал мою ладонь у его сердца, замершую милиметрах в двух. — Там, — сдвинула фаланги под абсолютно ровным углом, будто не страдаю дисплазией, указывая на дверцу под раковиной. Наклонив корпус совсем немного, длинной рукой дотянулся до дверцы, открывая, не сводя с меня взгляда, безошибочно выуживая зажимы. Всегда в них меня забавляли колокольчики на концах, которые звенели при любом, даже незаметном глазу, движении. Осмотрел в ладони зажимы. Поднял на меня особенно убийственный взгляд. Таким взглядом можно крошить земную твердь в пыль. Верхний ряд ресниц хаотично непроизвольно проморгался, игнорируя нижний. Нависшие веки опустились ещё ниже. Рука безвольно опустилась и повисла вдоль туловища. Когда на правом соске захлопнулся зажим, я вдруг возненавидела мир за порогом дома. Физического дома, дерево и фурнитура, металл и водопроводные трубы, стекло и картины на стенах. Духовного не имелось. Никогда. Дом — это просто место, где можно курить в нижнем белье и пить виски из горла, выстраивая стену — ограждение от внешнего мира. Так вот я его возненавидела. Этот мир шиноби — иди ты к чёрту. Такой интересный, казалось бы, у тебя в руках сила, сила природы, ты — часть природы, часть силы, нечто больше, что никогда не познают простые смертные. И, казалось бы, сила эта делает тебя чуть ли не полубогом, мирские проблемы так от тебя далеки, ты сильный, не слаб, ты можешь всё решить щелчком пальцев. А где тогда эта гребанная сила здесь и что именно она дает? Она не дает ничего. Вообще ничего. Наоборот загоняет в угол, делая тебя полубогом, вот только полубоги — многие, и особенность эта испаряется, оставляя вас всех просто в одном исковерканным комке дерьма и крови. Просто мир — чуть повыше, а на деле — всё одно и то же. И лучше бы без неё. Лучше быть простым и заурядным, не знать, что делать, когда на тебя летит невообразимая громадина, которая тебя раздавит, ведь силы у обычных людей отразить её нет. Нет силы у обычных людей вызывать землетрясения и отбивая дробить летящие валуны, нет у людей силы сжигать одним прикосновением бумагу или плавить металл. И все остальные проблемы коррелированно уменьшаются, и становятся такими простыми. Такими банальными. Пачка сигарет закончилась, на работе начальник тварь, денег не хватает на новую мебель. Устало взирающий на этот мир одинокий мозг вздохнул. Да, ему бы хотелось иногда этих проблем. Обычных и заурядных. Чтобы можно было грустить и радоваться по пустякам, смеяться и переживать за что-то. Чувствовать хоть что-то, а не маяться от знания в голове, когда ты всё уже знаешь. Когда на левом соске захлопнулся зажим, мир за порогом сёдзи оказался вмиг отрезанным — его просто не было. Мира, который вдруг резко стал таким ненавистным. Таким ненавистным, что хочется уснуть спокойным сном без кошмаров, а проснуться обычным заурядным человеком. Чтобы просто было проще. Но он пропал. Его там не было. Был только вечно раздражающий меня звук колокольчиков на зажимах для сосков, наталкивающих на стойкое сравнение с коровой. А сейчас этот звук был единственным во всем мире, зажатого четырьмя стенами некогда деревянного убежища, эволюционировавшего в дом, теплым полом и остывающей от дневного зноя крышей. Этот звук будто стал другим. Как будто я его когда-то слышала, где-то и когда-то, но не обратила внимания, но мозг-то всё записал. Не эйдетическая память — просто я знаю всё и всегда. Вообще. — Вспомнила, да? Какого это, будто оказаться у кого-то в голове или понять его так, будто он и ты — один человек? — Два на три не поделишь, верно? Расскажи мне ещё раз ту историю про колокольчики и испытание команды номер семь. Твой голос меня успокаивает. Какаши тепло хмыкнул, обводя подушечкой указательного пальца ареолу. — Ты у меня в голове. Есть у тебя для этого объяснение? — Нет, — отрицательно покачала головой, задирая подбородок под напором его пальцев. — У тебя на всё всегда есть своё мнение и своё объяснение. Так вот, объясни мне, почему я знал, что именно хранится у тебя там, как с этим обращаться и как сильно надо защемить, чтобы тебе понравилось? Пожала плечами. — Откуда я знаю вообще всё это? Откуда я знаю всё то, что делаю вообще первый раз? Откуда я знаю, что ты не любишь открытую обувь? Сердце забилось часто-часто, слюна и засиженная в легких сигаретная смола не могли сползти вниз. — Оттуда же, откуда у меня есть непроходящее чувство, что я знаю тебя неизвестно сколько лет с первой встречи, — когда я злюсь, голос у меня садится неимоверно низко, звуки выходят размеренно и диафрагма движется ровно. И это — самая настоящая версия меня. Никаких высоких нот, никакой кучности в речи, никаких бранных фраз. Может, проблема в том, что я просто злюсь всегда. А всё остальное время нашу очередную из стотысячной орды своих масок. — Меня бесит этот мир шиноби, Какаши, — обхватила его шею, откидывая немного вбок так, что большой палец уложить на порез. — Я так его ненавижу. И ещё я ненавижу эту мантру в твоей голове про то, что единственный след клана Хатаке — вымощенный кровью и одиночеством. Волки. — Волки, — Какаши спокойно кивнул, правой ладонью скользя к солнечному сплетению. — Но волки сбиваются в стаи. Ты забыл. Откуда я знаю, как думаешь? — Оттуда же, откуда я знаю, почему ты хранишь зажимы здесь. — Да? — наклонив голову вбок, очертила линию под маской, вбирая новый тактильный контакт: выбритая сегодня кожа, еле заметно царапающая подушечки. — Душ — отличное подспорье в мастурбации. Хмыкнув, кивнула. Всё так. Какаши проскользил ладонью мне на плечо. Не двигал ею ни вверх, ни вниз, просто положил, почти невесомо. — Тебе не хватает меня реального? — А какой реальный — ты? Если отбросить все твои особенности и всё твоё прошлое? Какой ты? У всех у нас прошлое, и все мы странные. И все мы о чем-то страдаем и о чем-то не можем говорить. А на проверку? Снять всё это? Кто настоящий? Рука с моего плеча скользнула на впадину ключицы, на электронную конфигурацию атома серы, на живот и вбок. И следом пальцы пропали. — Что видишь ты, Иллин, смотря по утрам в зеркало? — Мертвеца. Взгляд, который может заткнуть. Взгляд, который смотрит на тебя сверху-вниз не из-за разницы в росте, а просто слегка опущенными ресницами. Но подбородок вздернут вверх. И под этим взглядом оголяется каждый нерв. Вытянувшимся клыком задела краешек губы изнутри. Беззвучный хмык, но я его слышу. Слышу потому, что тишина стоит такая, что я слышу всё. Особенно гул от симфонии планет. Гул симфонии планет не в груди, а снаружи, и в его глазах неторопливо вращается Уран против законов природы. Колени подогнулись. Колени бесшумно прижались к теплому полу. Подбородок вздернут — у него тоже. Подтянулась вверх, не сводя взгляда, языком отыскивая головку. — Какова вероятность... — веки дерганно закрылись от моего языка, выписывающий овал на уздечке, — параллельные вселенные, так? Кивнула, разводя губы шире и обхватывая по отметке уже знакомой до чертей в глазах вздувшейся вены, мокрым кольцом. — Занавески разного цвета. Они всегда разного. Потому что… Держится и не сдаётся. Кто кого? — …всё зависит от освещения. Вот они разного цвета. Тогда… Снова не сдается, пытаясь не закатывать глаза и контролировать дрожащие веки. — ...каждый раз просто сталкиваются наши разные версии из параллельных вселенных. Вытерла запястьем слюну с губ, отодвигаясь немного назад. Другого объяснения и у меня не было. Настолько непохожим и разным всё было с ним. Но каждый раз таким, каким надо было. И когда появился такой широкий словарный запас? Где немногословность и отрешенность от всего? — Я сам себя не узнаю. Хмыкнула. Вслух можно было не спрашивать. — Это будто я, но не я. Откуда это во мне всё? Я обещала показать тебе целый новый мир. Я никогда не отступаюсь от своих слов. Но мой мир отвратителен, этого я не учла. Невесомо обхватив за предплечья, оторвал от пола, усаживая практически на себя на весу. Так, чтобы повыше, чтобы языком и губами я доставала почти до затылка, до линии роста волос, там, где ему нравится, в мягкое теплое местечко за ухом, там где ему нравится тоже. В висок и скулу, и черные длинные ресницы, щекочущие губы. Зажимы на сосках, доставляющие извечно приятно-невыносимую боль даже при статическом положении, сейчас вообще болезненно сжимали так, как никогда раньше не чувствовалась, и боль эта компенсировалась прохладой стиральной машины под задом. — Давай проверим. Прошептал мне куда-то в живот, раздвигая ноги за внутреннюю часть бедер, стаскивая с себя маску, расправляясь в плечах, нависая, руками обвивая под бедрами, точечным движением языка добираясь до клитора. Проверим, кто из нас зайдет дальше. И сможешь ли ты? Сможешь ли ты выбить всю дрянь из моей башки? Ведь теперь там дряни существенно больше, ведь часть плодится как раз-таки тобой. И в твоей точно также. У нас же всё одинаково, так ведь? Ткнулся лбом в мой лобок, переводя дыхание. — Я будто чувствую всё это за тебя. Коротко кивнув с закрытыми глазами, наощупь всунула пять пальцев ему в волосы. — Давай без высоких материй. Другого раза может не быть, а я не хочу его тратить на «‎что-то такое». Я просто хочу закрыться, обрубить, выкромсать, вытащить, выстроить такую стену, что её не поцарапать ни одним долотом и молотом. Ничего такого не хочу возвышенного или целительного — я просто хочу заполнить Черную дыру в своей груди, и чем грязнее, тем лучше. Цинично и поверхностно. Я не буду никакой особенной, ни с какими травмами или ещё чем — особенные все вы. Такие потерянные, сломленные и брошенные, запутавшиеся страдальцы, без смысла к существованию и холодны ко всему. Прошли через многое, сколько пережили, такие болезненные и искореженные. Но вы все — в своем мире шиноби, который я ненавижу. Я тем более не особенная, как вы. Я просто я. Я — любит трахаться с извращением и любит доминировать. Заставлять скулить и просить ещё. Вспомнить потом об этом и диву даваться, какая интересная партия под бездонной черной мантией. Страдайте всем своим сколько влезет. И пусть вам не нравится моя неособенность. Такая же, как и все. Зажимы на сосках гремели колокольчиками в паре ванной, пока моя ступня непроизвольно ткнулась ему в плечо, будто бы отстраняя. Он и отстранился, натягивая маску обратно, собирая под ней языком с губ остатки своей слюны и меня. Карий холодный — такой цвет вообще существует? Видимо, да, если существует у меня в глазах. И все ежатся под этим взглядом. Все и всегда. Какаши, еле заметно сведя одну бровь поближе к переносице, перенес обе ладони на стиральную машинку. Перенес на них вес. Медленно поднялся, не наклоняя корпус, но нависая так, что в черных глазах рванули все черти, подгоняя друг друга. В них рвануло атомным взрывом шестнадцати Хиросим, и таких чертей я ещё не видела ни у кого и никогда, за исключением отражения в зеркале. В тихом омуте, как говорится. Народная мудрость, складывающая отдельные слова в поговорки, никогда не ошибается. Он даже не представлял, какой высоты стена разрослась между им и мной. И как сильно я хочу оградить его мир от себя. Колокольчики на зажимах снова всколыхнулись, принося прилив острой сладковатой боли. Это и есть критерий, по которому я граничу мир и своё сознание. Боль — единственная константа Вселенной. И всех параллельных Вселенных — тоже. Я умею врать так, что уши иногда закладывает. И я вру каждый день. Вру и злюсь каждый день. И мне больно. Вы просто не видите. Потому что я вру филигранно. — Сними это. Глубокий, бархатный голос, пробиваемый через толщу чего угодно. А что снять, если я абсолютно голая? — Что снять? — безэмоционально откинув голову на плечо, уложила свои стопы на его плечи, большими пальцами залезая в волосы на затылке. — Это, — кивнул мне на лицо. Хмыкнула. — Не нравится? А мне вот ты нравился и в маске. Оторвался от стиральной машины, оставляя меня одной на ней, слушающей его шаги на второй этаж и то, как капает кран с горячей водой в остывающую наполненную ванну. Закинула ногу на ногу, перевернулась, чтобы забросить их на кафель, а самой прикурить, свисая головой с края стиральной машины. Кран с горячей водой успел выцедить в ванну последнюю каплю перед тем, как он вернулся, сжимая в ладони веревки для шибари и кляп с шариком. Красный фактурный шарик, моего любимого цвета. Знал же ведь всё это прекрасно. Или надеялся. Хотя Шикамару по дороге на собрание делал вид, что не планируют со мной снова посещать мимоходом то местечко в стране Рек, где продают кому угодно и что угодно. Даже взгляд тогда в нашу сторону не перевёл, когда мы с ним вернулись, хмыкая о чем-то своём. И лишь когда я подсела к Наруто на землю, подкуриваясь, смеясь с его туповатой прямой шутки, тогда посмотрел. Потому что не смотреть невозможно. Мир вверх ногами всегда воспринимается по-другому. И он мне нравится гораздо больше. Так можно было следить за его идеальными ногами, которые медленно приближались ко мне. — Однажды я ждала в аэропорту Итана, — затянулась, даже не обращая внимания на то, как он аккуратно раскручивает веревки, — женщина уточнила у меня рейс, немного поговорили. Помню, у неё был красивый лиловый хиджаб. Вместо прощания она сказала, что бог меня любит. Ни с того, ни с сего. А знаешь, в чем суть? — затянулась, отстраненно пялясь перед собой, игнорируя как обычно весь внешний мир, ведь внутри собственной головы всегда интереснее, — меня никто не любит. И никто ник… Заткнуть меня невозможно, прервать саморазрушение и проклинания себя всеми словами — тоже, но он смог. Тяжело дыша, легким движением двух пальцев поместил шарик в рот, подтягивая ремешок кляпа. Мало. Я могу выражаться одними глазами. Карий холодный — такой вообще существует? Окатила его этим карим холодным с ног до головы из-под надбровных дуг. В моем мире — я самый апатичный человек, потому что в моем мире я единственный человек, и мир этот — у меня в голове, и меня вообще ничего не интересует вне моей головы. В ней есть ответы на все вопросы, и в ней бездонно. И дурь из неё не выбить. И не остановить то, как я отрезаю себя от твоего мира, ведь как ты не поймешь, блять, что ничем хорошим это не кончится. Увидь же, увидь меня. Тебе будет без меня лучше. Но это не помешало мне вновь оказаться на полу, сидя на коленях, спиной к нему, со сведенными сзади руками, пока он накидывал нерасплетаемый узел петель, сковывающих любое телодвижение. Палец со впадины ключиц сместился на шею, вверх, задирая безмолвный подбородок Откинула голову назад, всматриваясь карим теплеющим в его черные. — Считаешь, что бог не любит тебя? Отрицательно покачала головой. Он говорил шепотом, обхватив мою голову обеими руками. Шепотом прямо в губы и зажатый ими шарик. — В тебе упертости на армию. Кивнула. — И тебя ничем никогда не переубедить. Кивнула. — Ты всё всегда знаешь. Кивнула. — А ты знаешь, что я сделаю с тобой? Гортань онемела. Карий теплеющий пришлось прикрыть. По губам, сжимающим шарик, заскользили его пальцы. Не знаю, что именно ты собрался, но ты уже делаешь со мной многое. Делаешь всё. Только озвучить не могу, могу только хрипло дышать с запрокинутой головой, рефлекторно дергать руки, заломленные за спину, терять опору от каждого шороха зажимов на груди. Мир зациклился. — Хочу, чтобы ты всё чувствовала, — и накинул привычную ленту на глаза. Следом — на ребра остаток веревки, филигранно фиксируя окончательно. Из Черной дыры вывалилась молитва в мозг. Молитва речитативом, умоляющая отодрать меня на каждой вертикальной и горизонтальной поверхности дома. Она пульсировала в кончиках пальцев и груди, ступнях и между ног. Молила доказать, что я не ошиблась. Что я его дождалась — именно его, не кого-то другого — вид мазохизма? Но та часть мозга, отвечающая за мантру тебе будет лучше без меня в твоем мире, шептала так неправильно-отвратительно тихо, заглушаясь молитвой о том, что, боже, пожалуйста, пусть это всё никуда не денется через полмесяца. Ведь итак уже прошло многим больше в календаре, и раньше это была черта, после которой закачивалось абсолютно всё, и кислотные облака моего сознания уносили от человека прочь. Сильной рукой под ребрами, второй за бедро — так и вернул на многострадальную стиральную машинку, выбранную напару с Шикамару как-то. Прижал моё колено покрепче, пальцами зафиксировал за запястья сзади, придвинул таз так, чтобы я чувствовала, я и моя ягодица чувствовали, как стоит уже просто на это. Просто на меня обездвиженную, заткнутую, с запрокинутой одной ногой на стиральную машинку, без возможности лечь грудью на неё — мешали зажимы и его крепкая рука. А колокольчики нервно покачивались на каждый рваный вдох. В лёгких развернулась Сахара. И не попросишь же войти уже, и ничего не скажешь, можно снова просто стонать от пяти ловких по заверению хозяина пальцев на скользких половых губах. — Чувствуешь, да? — к ноге снова прижался горяченный точеный член. — Просто от того, что ты есть. Видела бы… ты свой изгиб спины. Глушила стоны из принципа, опуская их в желудок, пытаясь не закрывать глаза от этой ударной волны, от взрыва, поднимающегося сверху, снизу, собирающегося внизу живота. Из принципа получила в себе два пальца, раздвигающие стенки, выкручивающие и выворачивающиеся так, чтобы задевать как всегда переднюю. Дернула бедрами назад, насаживаясь на них посильнее. — Вот как, значит, — Какаши хмыкнул. Вытащил из-под меня руку, вдруг замедляясь. Вытащил пальцы. Придвинулся вплотную, раздвигая бедра, без рук приставляя головку. Пришлось прикусить гребаный шар во рту, чтобы не застонать от касания. Легкое, издевающееся, не проникающее. Назад не двинешься — держит крепко. Невесомо наклонился, специально ничем не касаясь, только обжигая шепотом через маску ушную раковину. — Каждое утро дрочу на тебя. Карий теплый накрыли веки, Черная дыра издала грудной стон. Он, позади, довольно и еле заметно улыбнулся, прикрывая глаза, одним точным толчком заставляя вжиматься в машинку и выгнуть неестественно поясницу. — Как ты… прогибаешься, Ками… И снова Ками, и снова дыхание, как у сведенного асфиксией. Один-один. В природе много сил, но конкретно в тот момент моей любимой стала сила трения и инерция от шлепков по заднице, отдающая вибрациями в низ спины. Стенки влагалища сжимали его против воли, ведь воли уже практически не было — всё выбивалось напрочь, собираясь в зажимы. Чуть слабее или чуть сильнее — и было бы уже не то, но он знал как и знал куда. Знал, как нужно надавить ладонью на моё опорное колено, чтобы сменить угол, войти глубже и снова заставить искусать шарик во рту, вибрирующий на каждый несдерживаемый стон. Удовольствием надо делиться лишь с теми, кто ему тождествен. И пока что один-один. Когда он вышел, поднимая меня поперек живота предплечьем со вздувшимися венами, я готова была откусить кусок кожи, посмевшей прервать настолько сильное удовольствие. Обидно рыкнула в кляп, непроизвольно всасывая в себя шар глубже. Длинные пальцы соскользнули на соски, освобождая от зажимов, принося с собой новую волну неумещающегося в Черной дыре. Тринадцать размеренных шагов — и мы на диване, щека в обивке, колени, царапающие эту же обивку. Стекающая слюна, его стоны позади, покрасневший от шлепков зад. Отдирал сзади за Ками, мою ненависть к миру шиноби, неособенность и за то, что я не верю. Не верю в любовь с первого взгляда, потому что я не верю ни во что и ни кому. Кроме своего сознания и боли. На кухонном столе — за то, что переубедить меня невозможно. На лестнице — за то, что я никого не признаю. На диване второго этажа — за то, что мой мозг одинокий. До тех пор, пока под ребрами не стало пусто. Так пусто, что можно было слышать акустический звон самой чистой тональности. Освобожденный рот благодарно отдыхал, пытаясь заставить челюсти смыкаться. Освобожденные руки приятно покалывало, пальцы, к которым возвращалось кровоснабжение, пытались держать сигарету. Звенящая тишина. Только его дыхание под лопаткой и пепельница, до которой так далеко тянуться. Следил одними глазами, как я тянусь к ней, рассеянно моргая. А потом поставил пепельницу себе на грудь, чтобы мне было удобно. Один-два. Докурив вторую, сползла с него и с дивана, потирая запястья. — Художники могут всю ночь. И, хмыкнув, двинулась обратно к лестнице, в ванную, в которой, замерев в прерванной мизансцене, ждала остывшая вода, нагреть которую понадобилось лишь два пальца — средний и указательный. Опустилась в воду до подбородка, прикрывая глаза, вслушиваясь в его неспешные шаги со второго этажа. Не открывая глаз, притянула колени к груди, ни к чему не призывая, но абсолютно очевидно освобождая ему место. И, также не открывая глаз, укладываясь на него сверху, прижимаясь щекой к плечу и обнимая под водой за поясницу. Цикл единения успешно был завершен, и его нужно было разрушить. Но сил и желания не было — всё ушло на два оргазма подряд десятком минут ранее. Была только пустота. Приятная пустота, не давящая на грудь, а эфемерная, успокаивающая даже монстров из-под кровати и дарящая абсолютный покой и ясность сознания. Не было ни раздражителей, ничего удручающего, ни звуков, ни образов. Под закрытыми веками — только обратная их сторона. И свет с потолка ванны, капающий кран с горячей водой и Какаши, пальцами гладящий мокрую от воды спину, собирающий из капель незамысловатый узор. — О чем думаешь, Иллин? — Ни-о-чем. Не думается. — Вот и я ни о чем. Подняла голову, дергая бровью вверх. Обманка. Это была просто обманка, иллюзия, прежде всего для самой себя. Нет, нет и нет никакого единения, нет никакого мира одного на двоих, нет никакой любви с первого взгляда, нет и не будет другого раза. Плюс правильного анатомического прикуса: чтобы имитировать улыбку, нужно просто прибрать верхнюю губу или опустить подбородок — верхний ряд появится тут же, как в Голливуде. Какаши хмыкнул. — Художники могут всю ночь? Кивнула, горячо целуя его ключицу. И сердце, как всегда. Особенно сердце. Грудная клетка под губами горела, дрожала, будто в ней плиты тектонические выстраивали горные хребты, ломая монолит. Языком пригвоздила головку к животу, очерчивая особо приглянувшийся кубик пресса параллельно. Позади раздался плеск воды, чудом не перевалившей за бортик. Где-то потеплело. Может, это был всего лишь кровоток раскрасневшихся ягодиц, но даже если и так — какая разница. Тепло же. И он смог в один-два. — Ненавижу проигрывать. — О чем ты? И вот теперь уже добрая часть воды из ванной оказалась на полу: крепко схватившись за бедра по бокам, просто перевернула его, смеясь на брызги вокруг, прикрывая один глаз, чтобы не попало, а вторым всматриваясь в его моментальную реакцию. Ловкий, гибкий и бесшумный. Талант от кончиков пальцев на руках до точеных мышц икр. — И что ты задумала? Уходить от ответа я особо не люблю, но отвечать смысла не было — ладонью прогнув его в пояснице, приподняла ещё выше над водой, чтобы подбородок в ней не тонул. Единственная мысль, которая возникла перед тем, как мягко припасть шершавым языком к его разведенным ягодицам — что быть шиноби иногда не так уж и плохо. Можно спокойно умещаться в ванной, где-то держась на одних мышцах и прикосновениях, концентрациях и ловкости. И ещё одна мысль: хотелось так его облизать вообще с ног до головы, но оставалось довольствоваться мошонкой и идеальной задницей, всей идеальной, выводя символы родного языка, знаки бесконечности, вбирать каждый дерганный вздох, стон, закушенные губы под маской, постанывать от того, как он сам подается навстречу, возбуждаться с щелчка, и все черти в глазах жгли спички, скидывая в воду, подгоняя и без того бешеный стук сердца в груди. Странно изогнувшись, сел на колени, разворачивая широкую спину. И смотреть на то, как по ней стекает вода — хотелось каждый день. Ухмыльнувшись, вытерла рот, отстраняясь. Задрала подбородок. Он не оборачивался, просто откинул голову на плечо. Два-два. Поднялся, всё также не оборачиваясь одним отточенным движением полотенца убирая с себя воду. Подал его мне. И подал так, что не взять было нельзя. Низ живота горел заживо от его контура плеч, лопаток и изгиба лица, уходящего в подбородок под маской. Особо не разобрав, что и как, на автомате производя какие-то действия, слепо последовала за ним. Отреченно сел на диван, даже не обращая будто бы на меня внимания, а потом он сделал то, что хотелось видеть не то, что каждый день — каждую секунду этой жизни, вспоминать и дрочить на это, кусать губы и вставать на четвереньки. Чуть склонив голову в бок, наконец-то поднял взгляд на меня. Закинул руку на спинку дивана. Раздвинул колени. Одну ногу подобрал на диван, съезжая на нем подальше, ближе к краю. Еле заметно задрал подбородок. Два-три. Это было всё равно, что получить контрольный в голову, в упор. Эндорфином, дофамином, серотонином, окситоцином, неважно, в каком порядке. Между его ребрами и моими будто раскинулся невидимый канат такой толщины, что перетягивать его казалось занятием неподъемным. Но у нас как-то получалось — не зря же гении по словам других. Напряжение перетекало в возбуждение, вплеталось в азарт, в вызов и интерес, в протест и оголенное желание, сплетая канат сильнее и сильнее. Сдернула его ещё пониже, натягивая канат на себя. Улыбнулась, и все черти в моих глазах со мной, помогая мне его сгибать посильнее, удобнее устраивать колени на ковре перед диваном, всматриваться ему в глаза из-за мошонки и дергающегося на каждое моё движение языка мелкой конвульсией члена. Сказала бы, что будто чувствую всё это за него, но это было бы неправильным и никак не вписывалось в концепт прощального раза с насильными отрыванием его от своего мира, вслушиваясь в шуршание диванной обивки, всматриваясь в его дрожащие ресницы и напряженные верхушки скул, что были не скрыты маской. И эти стоны и вздохи — Ками, да их же можно слушать каждый день. Три-три. Отстранила лицо, чтобы растереть подушечками слюну, но в волосах на затылке тут же оказалась его рука, прижимающая обратно, не отпускающая, направляющая к движущемуся навстречу тазу. Дышать можно было только урывками, шумно, упереться в него руками. Плечи опустились ниже, позвонки сжались не от силы притяжения земли и гравитации — от чувства всепоглощающего покрова. Сбоку от меня пыталась выстроиться до небес невидимая стена. Держала за фундамент всеми силами, сопротивляясь, но она так ощутимо подпирала бок, что игнорировать её становилось практически невозможно. Второй рукой собрал стриженные волосы, отстраняя моё лицо, задирая повыше. — Как же ты… делаешь это своим языком. Три-четыре. Закрыла глаза, отпуская невидимую стену, с неслышным ревом возводимую с левого бока. Давясь рыком, забралась сверху, насаживаясь сама, сравнивая счёт до четыре-четыре, хоть он и не сдавался, напрягая свод челюсти, кадык и руки, сжимающие мой зад. Но у меня получалось лучше — отрывистые шлепки были менее предпочтительны глубоких скользящих, оставляя на плаву. Когда он поднялся, придерживая одной рукой, а второй скользнул по всем позвонкам наверх, теперь уже с правого бока пыталась пробиться стена, сдавливая в тиски между собой и той, что горделиво значилась слева. Единственной мыслью, посещавшей остатки сознания, пока я намертво ногтями вцепилась в спинку, пытаясь балансировать отдачу от толчков такой силы, что диван скрипел и неизбежно двигался к стене — кремпайкремпайкремпайкремпайкремпайкремпайкремпайкремпайкремпайкремпай. Насадив за поясницу намертво на себя, выдохнул на истоме так, что по плечам и рукам побежали мурашки, скрытые вбитой навеки в кожу краской. Вышел медленно-медленно. Не моргала, не дышала и зафиксировала все мышцы в статике, насколько позволяла коленно-локтевая с локтями на спинке дивана. И когда внутри оставалась только головка, оттянул пальцем кожу наверх, вошел глубже и снова вышел, полностью. Будто своими глазами видела, как теперь он наблюдает за тем, как горячая сперма наконец начинает вытекать, из входа на губы, капает на диван так отчетливо, что лбом пришлось ткнуться в спинку. Остановить процесс было невозможно. Какаши хмыкнул. Широко мазнул ладонью по пояснице, обжег губами через маску в крестец, сместил ладонь на рубец на спине крест-накрест. — Подожди, сейчас уберу. Четыре-пять. Потуги остановить возведение с правого бока стены провалились. Теперь эти две невидимые стены сжимали в тисках. За окном светало. Ненавистный мир шиноби прятался в утреннем тумане. Не подумав, перевернулась, плюхаясь на диван. Какаши, обернувшись у мойки, тихо вздохнул. Осознав за секунду, что теперь на этом месте снова белесое въедливое пятно, цокнула, виновато выгиная одну бровь. Вообще, в ванной я просто спускала воду, наблюдая как она движется в сток против часовой стрелки, задумавшись о том, что в Южном полушарии она это делает по часовой из-за магнитных полюсов. Потом соскочила на то, что положение магнитных полюсов не соответствует природным. Следом на то, что полюса движутся и меняются местами. Додумать логичный вариант апокалипсиса он мне не дал — галантно протянул руку, думая, что я так стою и рассматриваю воду, уперевшись ладонями в борт из-за того, что ноющие мышцы не дают возможности через него перешагнуть. Моё рефлексирование не унять галантно протянутой рукой. И мне вообще немного тяжеловато таскать перед собой огромную стену, отделяющую от тебя. И две по бокам. Не замечая его руки, перешагнула борт, задёргивая штору. Отсчитала до десяти и сравняла счёт до пять-пять: бесшумно скользнул следом, воздавая мне для ровного счёта третий оргазм, прижав к стене спиной, изредка шепотом обращаясь комплиментами к моему животу, неконтролируемо всасываемого в себя, напрягающего рельеф. — Центробежная сила — понятие абсолютно неграмотное. Это инерция. Просто так, как обычно без вводных, просто кинула, как есть. Остальную часть размышлений было лень объяснять вслух — всё равно никто не поймет. Какаши пожал плечами, оставляя меня одну в ванной соответствии с этим своим приличием. Шесть-пять.

***

Или мир всматривался в меня по-другому, или я смотрела на него не так. За час сна, казалось, приснилось чего-то на несколько книг. Разные истории, непонятно каким образом связанные. Яркие и такие реальные, что пробудиться от них помогли одновременные судороги обоих ног. Классика. Судороги, пробуждающие даже сквозь сон, превращающие икры в окаменелость. Дёрнулась привычно резко, сразу перенося вес, чтобы эта дрянь отпустила быстрее — ничего не поделаешь, нужно просто переждать. Чтобы отпустило. На лопатку легла теплая ладонь. — Кошмар? — Хуже, — убрала всё одеяло на него, освобождая ноги. — Часто у тебя судороги? Шесть-шесть. — Время от времени. Шурша одеялом, как всегда будто между делом, перебрался в угол кровати, легонько ткнул двумя пальцами под коленом и у округлой кости. — Здесь каналы. Быстро снимает мышечный спазм. — Обычно помогает просто ждать. — Знаю, — пожал плечами, проделывая то же самое со второй ногой. — Бинты где? Седьмое очко не зачла из принципа, относя всё это к шестому. Указала подбородком на недавно появившийся шкаф. Смотреть на то, как он профессионально наматывает бинты, укрепляя по известной только ему схеме, хотелось каждый день. А то, что он выключил мой будильник, не укладывалось ни в какую из систем, но расшибалось о стену перед ним — между нами. Две стены по бокам были неприкасаемы и откровенно душили.

***

За окном две вороны что-то не поделили, налетая друг на друга, распушив перья. — Что снилось? Какаши поудобнее пристроил лопатки на моей спине. Пить кофе нас понесло на низкий подоконник чисто европейского склада в моем доме, на первом этаже, сидя спиной друг другу. — Какая-то дверь. Я не могла её открыть, а очень надо было. И когда я её наконец открыла, поняла, что зря пыталась открыть. — Что там было, Иллин? — Ну, — улеглась плечом посильнее на него, подбирая под себя одну ногу, чуть не задев пепельницу, — океан. Или море, не знаю, не суть, — затянулась, — там не было дна. Это из последнего. Там ещё было что-то… — стряхнула пепел, — какая-то ярмарка, что ли. Фестиваль. Там был один мой знакомый. Не ожидала его там увидеть. Ещё бы. Хидан приснился мне вообще впервые в жизни. — И ещё два знакомых, которых я там очень долго ждала. Очень обрадовалась, когда их увидела. А вот они нет. Будто, знаешь, когда ты уверен, что должно быть вот так, а получается совершенно не так, и ты будто расстраиваешься. — Да, — Какаши, кивнув, отпил кофе, придерживая чашку за дно пятью пальцами — Причем один из них был седым. А в жизни он черноволосый. Образ седого Итачи во сне почему-то напугал. А то, что они с младшим братом вели себя так, будто ничего никогда не происходило, вообще что-то замкнуло. И что-то во сне возвращало в прошлое, моделируя ощущение ситуации, будто что-то повторяется. Как на качелях — туда-сюда. — И часто ты не видишь дна? — Чаще, чем бы мне хотелось. А тебе? — Хм, — Какаши отпил ещё кофе, пальцем вычерчивая круги окне. — Церемония. Потушила окурок, подкуриваясь очередной. — Не спросишь, какая? — Главное, что не кошмар. Кошмары вызывают стресс и беспокойство. Если подсознание не проецирует в сновидениях что-то неприятное, значит, есть признаки восстановления эмоциональной гармонии. — Эндорфин? Серотонин? — Окситоцин и дофамин, — хмыкнула в сигарету. — Что-то ворон в последнее время стало много здесь. Видимо, им тоже не нравится стройка. — Ворон? — Не замечал? Каждый день слетаются. — Я думал это вороны. — Неа, смотри, — легонько ткнула его затылком, чтобы посмотрел на стайку ворон за окном. — У вороны черно-серое оперенье. Оно не совсем черное. И где у них зоб, видишь, нет оперения взъерошенного. Посмотри, как летает. Сразу взлетает, не делает прыжков по земле, с места парит. Да и поменьше они. Хвоста нет клиновидного. Молча допили по чашке. Каждый налил себе ещё. — Мне дом предлагают. — В плане? — Ну, — Какаши покрутил в руках чашку, — знаешь, герой войны. Будущий Каге. Надо оправдывать статус. — Отказаться ты не можешь, я так понимаю? Какаши ничего не ответил. — И что не так? — Стал бы я переезжать в панельную однушку, если бы все было так? Молча кивнула, абстрагируясь от диалога так далеко, насколько это было возможно, сидя рядом с ним, спиной к спине, лопатками к лопаткам. — Кто вчера зашел дальше? — Ничья. Пока что. — Ладно, — Какаши согласно кивнул. — как поживает твоё «‎если»? — А твоё? Многозначительно промолчал, отпивая кофе. — Я к тому, что это противоречит твоей реакции вчера. — Какой реакции? — театрально выгнула бровь. Он, её, конечно не видел. Но не было уверенности, что не почувствовал и без того. — То есть ты не веришь в любовь с первого взгляда? В саму любовь, очевидно, ты веришь. — Я люблю кофе, — отпила побольше, довольствуясь, — и… — выдержала паузу, показывая обесценивание своей следующей фразы, — может быть трёх-четырех человек. Какаши тепло рассмеялся. Семь-шесть. Я веду, как и всегда.

***

S: Он какой-то возбужденный, не налегай на него :) T: Я обычный. S: Ну да ну да. Видела бы ты, Иллин, как он обрадовался, когда я сказал, что буду создавать коммуникацию на нас троих сразу в связи с миссией U: Пф. T: ПФ? T: Что за U? Где Нигай? U: Я фамилию сменила, ты не забыл? U: Ах, да, зачем тебе обращать внимания на пустяки. S: https://i.pinimg.com/474x/ce/68/55/ce6855740a37fee140a63d2c886824e7.jpg T: Несмешно. S: А смешно, что ты вчера нам собрание с центральноевропейским кластером чуть не сорвал? U: Из-за чего? T: Заткнись. T: Итан. T: Итан! T: ИТАН НЕ ПИШИ S: Обсуждали текучку, ничего необычного, просто один из присутствующих чехов не очень был рад, что на границе с Австрией придется ставить временно передатчики на южном квадрате T: Итан. S: Ну он так и сказал, что это ужасное место T: Итан. S: С вашего позволения на чешском: алэ туто миисто йе срачка T: Итан…. U: (: U: Я всегда говорила, что у тебя с чувством юмора проблемы. T: Отвали. S: Он потом всё собрание мне в ухо сидел пыхтел, пытаясь не заржать — Что такое? Какаши, насмотревшись, как я лежу лицом в столешнице, пытаясь тоже не засмеяться, даже убрал свиток, чтобы спросить. — Ничего. Какого-то чертового черта я забыла, что не одна. После распития утреннего кофе, я клятвенно вцепилась в профессионализм, и единственная причина, почему он был здесь — работа. Он просто взял на себя всю бумажную волокиту, не спрашивая и не уточняя, давая мне возможность сосредоточиться на переписке с лучшими друзьями и планировании с ними операции предметно. Когда под столом мы одновременно потянули стопы друг к другу, мне пришлось изображать будто я просто разминаю больные ноги. Он лишь на мгновение поднял взгляд, тут же возвращая в свиток с округлым почерком Пятой-самы, но стопы так и оставил протянутыми. А мне пришлось засунуть обе ноги под себя на стуле. И после этого я снова забыла, что я не одна, вообще-то, и что на моей территории кто-то есть. Непростительное поведение для шиноби. — Обсуждаете планы? — Типа того, — утвердительно кивнув, перебрала пальцами по клавиатуре. U: Послушала, кстати. Плагиат, но я рада, что мои попытки нашли применение. T: Плагиат? U: Ну да. Восемь лет назад ты даже не удосужился мне ответить. Сказал эээ ну завтра послушаю. И теперь решил это вставить в свою новую работу? T: Блять, так вот откуда у меня в голове это крутилось. U: Не благодари. T: Мстительная и злопамятная. U: Да. Но вообще мог послушать тогда, я старалась. А ты отмахнулся, как от мухи. К тому же на твой талант я не претендовала, просто решила попробовать. S: Ты гавнюк, Толипхар T: Завали. S: Иллин, ты правда на него за это обиделась? T: Может, работу обсудим? Перебрала костяшками по столешнице. Подкурилась. U: Они не делали развеивание. S: Бля…. T: …… я вообще не понимаю, почему это называют великими странами. U: Возможно, это моя вина. Блядский союз и всё такое. Люди даже выдохнут не успели. S: Лавочка самобичевания открылась? U: Нет. Я говорю факты. Я даже не хочу представлять, что можно сделать с тем, что осталось в долине. S: От Саске с Наруто? U: Да. Помнишь, они такие, «‎это вряд ли остаточное». Но нихуя. Это остаточное. Там армия была просто огромная. U: А, кстати. У меня тут есть одна идея насчет новой пародии на Акацуки. Просто, чтобы вы знали. S: Сообщишь, как докрутишь до конца U: Естественно. S: Саске пиздец сообразительный U: Ещё бы. Вспомни добро — вот и оно. — Лёд есть? Эм. — Привет, Саске. Подняла взгляд, всматриваясь над крышкой ноутбука на Саске у порога и Какаши за углом столом, перебирающего свитки. — Ты не уходил что ли? Вернула взгляд обратно в писанину Итана. — С чего это? Требуется обстоятельная подготовка. Это дело не одного дня. Сдержала позыв хмыкнуть где-то в солнечном слетении, набирая Итану ответ. Саске, пару раз поморгав в его сторону, неизвестно насколько именно сочтя его ответ правдоподобным, вернулся с вопросом ко мне. — Есть лёд? — Тебе колотый? Ну, для напитков? Коротко кивнул, прислонясь плечом к косяку. С улицы пасло невыносимой жарой. — Посмотрю, ты проходи, а то жарко. Задрапированные темным окна охраняли прохладу дома. Спрыгнула со стула, рыская в морозильной камере, пока Саске уверенно двигался к своему привычному дивану. Обернулась через плечо, сидя с руками в морозильной камере и двумя бутылками скотча, слишком поздно. — Родной, не… Саске сел ровно на то злосчастное место, где… засохла сперма его первого учителя. Прочитала про себя молитву, прикусив язык и напрягая челюсть. — Что? — Ничего, — выдавила тараторя. Неслышно выдохнула. Вдохнула. — Кончился. Щас сделаю. Невозмутимо набрала воды в форму, растопырила ладонь, сгибая крайние верхние фаланги по бокам — большого и мизинца. Средний пришлось выгнуть так, что со стороны он казался, наверное, сломанным. Вода обратилась в лёд. Шлепнула ладонью, чтобы выбить из формы, ссыпала в термопакет, завязала узел. — На. Узел не развязывай, примета плохая. Срежь просто. Три черных глаза внимательно за всем наблюдали. — Что? Не видели такого ни разу что ли? На, — вытянула руку, встряхнув пакет. — Мята помогает от жары. Женьшень. Цитрусовые. Саске вроде даже как-то кивнул, принимая пакет в руки. И даже когда выходил, специально сделал щель поменьше, тут же задвигая сёдзи за собой. Какаши хмыкнул в свитки. Я фыркнула. — Непривычно видеть его в таком множественном социальном контакте. — Когнитивное расщепление, — буркнула себе под нос, вчитываясь в переписку Итана с Джеем. — Что? — Что? — перевела взгляд на него. — Что-то про расщепление. Недоуменно выгнула бровь. Даже не поняла, что сказала это вслух. Каждое утро у меня было отведено для бумажки с цифрами на холодильнике и волейбола кофейными чашками. Но жарко было настолько, что не до волейбола, и Саске пришел только-только, занятый такой же моральной подготовкой к миссии. А первую процедуру я никогда не пропущу даже со своим СДВГ — для этого бумажка и висела там. Это то, что нужно было довести до конца, неважно какими силами и способами. — Не любишь жару? — Ненавижу просто. На дух не переношу. Хочу ливень. На экране Итан и Джей спорили о локации высадки. — Что ещё ненавидишь? — Я могу перечислять до конца дня. Насекомых, жару, намокшие манжеты, обветренную кожу на руках, двуличие, зеленый чай, несправедливость, карьеристов, продажных шкур, издевательство над животными, скользкие ткани, электризацию, громкие звуки, спресованный табак, сильные запахи, мизогинию, шовинизм, неравенство, патриархат, расизм, дискриминацию, политику, поганеньких исполнителей, ограниченность мышления, чрезмерное коверкание слов, нытье. Подкурилась, отпив своего холодного кофе. — Продолжать? — Прямо-таки всё ненавидишь? — Я — один сплошной комок ненависти. Затянулась, возвращаясь к переписке на экране. S: ...не хочу я на этот цирк U: Опять встречу нашего выпуска собирают? T: Ага. Расстроенно вздохнув, решила и себе льда сделать. Слишком быстро он уходил в такую жару. — Тебе там что-то написали. Стоя к нему спиной, переложила голову на бок. Порефлексировала в кухонный фартук. — Прочитай, пожалуйста, руки заняты. — Это не личное? Семь-семь. — Нет. — Эс? — Сориоду, Итан. Чего он там? — Пишет, что… вы и без своих бывших однокурсников сами разберетесь, кому и с кем пережениться. Рассмеявшись, кинула в свой стакан сразу три кубика. Ментально оторвала себе руки, чтобы не протягивать руку со льдом в его стакан с чаем. А он всё также сидел дальше в свитках, подписывая, расфасовывая, вчитываясь и не отрывая от них головы. — На последней такой встрече с выпуском, все только и обсуждали, у кого какой дом в ипотеку, где кто работает и сколько зарабатывает, а еще как этого не хватает на только-только родившихся детей. Такое ощущение, что быть для них взрослым — это жаловаться, у кого что хуже в бытовухе. Мы же танцевали где-то в это время на столе с самбукой, потому что только вернулись из другой страны с миссии. На Большой Каньон смотрели. Потом на Аляске всякое видели интересное. В Гленналлене останавливались. Озёра чистые такие, дно просвечивает. Красиво там. Есть те, кто разговаривает на цимшианских языках, — затянулась, впадая в пространственную рефлексию, как и всегда. — А что для тебя значит быть взрослым? — Быть эмоционально зрелым и самодостаточным. — Почему вы на японском общаетесь, а не на родном? — Мы общаемся на тех языках, к территории стран которых идет привязка. Свитки, кстати, через Саске можно отправить. Да вообще многое через него можно, раз он теперь одной ногой мой заместитель. — Ты насколько ему доверяешь? Оторвала взгляд от экрана, переводя на него. — Как себе. — Почему? — Потому что. Долгие размышления о цифрах на холодильнике, установлении социопатами ограниченного числа связей и неизвестно сколько утренних рефлексий с чашкой кофе в окно на его дом оставила при себе. Всё равно никто не поймет, кроме меня. T: Шерп, остальные каге в безопасности же? U: Вообще все в безопасности и под защитой. Ино сейчас занимается укреплением защитных систем перед экзаменом. T: Если будет у Пятой желание — могу помочь. U: На месте разберемся, ладно? Будем решать по мере поступления. Знают только ограниченное число лиц. Незачем перед экзаменом это всё афишировать. S: Из Конохи кто? Какаши, бесшумно отложив свитки, поднялся налить себе ещё холодного чая. Когда он успевал его так быстро незаметно пить — загадка. Я даже не слышала, как он возился у меня за спиной, настолько он слился с обстановкой и самой собой, что чужого присутствия вообще не чувствовалось. U: Шизуне, Шикамару. Будьте готовы, что притащится Наруто, как бы его не сдерживали. S: Как у него дела? Кушает как следует? U: Да. U: Тебе надо был послом доброй воли ООН. S: Тебе :) S: Злюсь на Джея, кстати T: За что? S: Ты обидел Иллин. Ты не смог уделить ей время, когда оно ей нужно было T: Заткнись ты. S: Ну камон, Джей, она итак ни о чем никогда не просит, а ты не нашел время послушать, что у неё получилось U: Я всё равно в этом не разбираюсь. S: У тебя чистейший музыкальный слух U: Это логично. Просто когда с самого детства дружишь с замкнутым в себе куском чугуна, перенимаешь его увлечения. T: Ты тёрка. U: ? T: Противная колючая тёрка, с какой стороны не тронь — как наждачка. U: Сочту за комплимент. S: Кому отдашь ботинки на хранение? U: Земле. S: (((( — … вот с этим, говорю, вкуснее. — А? — оторвала взгляд от экрана, возвращаясь в реальность. — Попробуй. Какаши тепло улыбнулся одними глазами, подталкивая ко мне гета с тунцом. Как на моем столе оказался окономияки — вопрос на миллиарды иен. Как в руке оказались палочки — ещё на сотни миллиардов, а как во рту оказался окономияки — стоит неисчисляемых валют всего мира. Проглотила несчастный окономияки. Осмотрела блюдо. Посмотрела на него. На палочки. На то, как не хватает уже приличного куска. В голове воцарился вакуум. Как и когда я начала есть вообще? Как и когда я сделала это как обычный человек? Как и когда я просто так ела в присутствии постороннего? Не считая укуренного Саске или Наруто, силой взгляда заставляющего доесть драгоценный рамен. Какаши подлил мне кофе, усаживаясь обратно на стул, разминая запястье и дальше вчитываясь в свиток, погружаясь в тактические думы. Сверху на голову рухнула невидимая третья стена, опираясь на ту, что слева и ту, что справа. Я надеялась, что это был просто гроб.

***

— Что у неё с глазами? Джей, вдобавок к тому, что шикнул на Шикамару, как змея, ещё и одернул его ладонь, которой он размахивал перед моим лицом. — Она думает. Просчитывает варианты исхода событий. Шикамару поежился. Бегающие глазные яблоки, закатывающиеся до белков под нефокусируемым пространственным взглядом, ему не сказать, что нравились. Непроизвольно отодвинулся чуть подальше на ветке, подкуриваясь. Напрягаться лишний раз не хотелось, получать по рукам от грозного парня выше его и шире в плечах — тоже. На границе с Облаком Райкаге душевно встретил моих двоих и приволок даже брата. Джей потом бурчал мне на ухо, что такого нескладного, безыдейного и бессвязного подобия рэпа не сочиняли даже мы с ним под самбукой. Но Киллеру Би в лицо вполне правдоподобно наврал, что звучит очень хорошо, дипломатично подмазываясь к новой персоне. Меня же новый знакомый точно также шлепнул по спине в качестве приветствия вслед за Райкаге. Под тяжелыми подошвами треснула земля, но с места не сдвинулась, уже свыкаясь с этой странной традицией. По-хорошему, Шизуне и Шикамару хотелось видеть в Конохе, занимающихся подготовкой к экзамену. Шикамару показал мне от всего сердца средний палец, вызывая у меня такую широченную улыбку, что даже показался нижний ряд зубов. Так Шикамару выражал свою преданность делу и полное разделение ответственности. Итан налетел на Саске с объятиями, получив в ответ копию убийственно-холодного взгляда нашего Джея, а сам Джей с такой же миной пожал ему руку, соблюдая дистанцию. Да и не на людях же. Рабочая форма села как никогда приятно, а невыносимая жара и бордовое небо подтверждали целесообразность её открытости. Складывалось ощущение, что в разгар событий в этой местности разверзнется ад — если говорить о температуре и раскаленном воздухе. Шикамару оттянул ворот фирменной водолазки, Саске ещё сильнее сунул подбородок в ворот рубашки, пока я от всей души висела в воздухе между своими лучшими друзьями, обхватывая лицо каждого из них руками и целуя в щеки по три раза. — Серьгу надел, да? — Да! — Итан, вторя мне, широченно улыбнулся. Джей хмыкнул, перетягивая меня на себя. Было в Облаке что-то, что незримо нравилось. Стоя на этой границе, ты будто в братстве. В гетто, где брат за брата и многие из них названные. Где не лижут задницы феодалам, где дух и свобода сплетены воедино, вселяя чувство единства. Омои отбил целую комбинацию приветственных пятюнь, зажимая трубочку леденца в правом уголке рта. Куроцучи из камня поклонилась, смущенно улыбнувшись Итану, а Канкуро старался игнорировать сползающий от жары раскрас. Ганрю из Тумана переводил взгляд с него на Джея и обратно, не зная, чем себя занять. — Выдвигаемся, — Итан поправил ножны на спине крест-накрест. Джей пытался ему подмигнуть, только вот он это делать одним глазом катастрофически не умел, поэтому всегда получалось что-то нервное или раздраженное двумя глазами. Пытаясь не обращать внимания на мои похрюкивания, поплелся следом. Саске, не поведя и бровью, устроился у меня по левую руку за спиной, на шаг сзади. А дерево для перекура мы выбрали самое высокое, такое, что Саске свисал где-то сверху, Итан снизу, Джей как всегда рядом, сосредотачиваясь на моих просчетах и наблюдая за движением каждого мускула на лице. Шикамару восседал с сигаретой справа, не сумевший не заметить мои дергающиеся полуприкрытые глазные яблоки. — Всё, свободен, — Итан на ветке снизу кивнул Шикамару на землю. Дальше ему нельзя было. Слишком ценный кадр. И кто-то же должен был координировать разбивку лагеря километрами южнее отсюда, куда и направлялись все остальные. Шикамару нехотя сполз, сумев услышать мою первую мысль из внутренних просчетов. — Со скоростью кратной трем числам Маха под пространственным дзюцу риннегана Сусаноо может существовать одновременно в суперпозиции замкнутой плоской кривой. Саске никак не отреагировал, но было прекрасно понятно, что он услышал. Чрезмерно развитый слух. Итан внимательно собирал информацию с местности, подстраивая дыхание под удары сердца, с красными радужками. Джей молчал. Я прикрыла наконец глаза, открывая уже их в фокусе. — Чакра Мудреца Шести Путей. Сознание, Индра, — прижала затылок к левому плечу. Саске и без того понял, что я обращаюсь к нему. — Вас просто полуживых уволокли из Долины, и всё? — Да. — Ты же понял, что к чему, да? — Да. Сильнейшее остаточное явление, которое никто не развеивал. Одному богу было известно, что может прорасти из этого нестабильного сгустка. Джей поджал губу, окинул на меня взгляд. Кивнула ему. Тот переложил голову на другой бок. Всегда ему доставалось больше всех. — Хорошо, что мы по силе можем потягаться с шестью вашими путями, — подкурилась с пальца. Саске отказался от протянутой сигареты. — В резонанс входить придется. — Ура, — без энтузиазма отозвался Итан с ветки снизу, следящий за местностью дальше, всматриваясь в горящие леса. — Всё считал? Можем группироваться? — задрала голову повыше. Саске молча кивнул. — Только в крайнем случае. Иначе Наруто прибьет тебя, меня, потом моих двоих. Ладно я, этим ещё замуж выходить. — Жениться, — на автомате поправил Саске. — Нет. Выходить замуж. Итан и Джей сделали вид, что ничего не услышали. Джей успел незаметно кинуть ему в капюшон мантии скрученные листья, сорванные с нашей ветки.

***

Спрыгнув в песчаную пыль, зашлась кашлем, подкуриваясь, чтобы нивелировать сокращение грудных мышц. Шикамару, заметив нас, даже не шелохнулся, думая о чем-то своем с сигаретой в зубах. Странная маревная тревожность висела в воздухе между всеми. И её можно было прекрасно понять. Им сказали, стойте здесь, охраняйте, караульте, не лезьте, присутствуйте для протокола, если что — готовьтесь собирать по частям. В двух словах вот вам объяснение, мы знаем, что делать, не суйтесь. Если вы не додумались очистить самые ожесточенные узлы побоищ, где сложили головы тысячи шиноби. Проредить и исключить возможность зарождения, как вариант, нового биджу. Или такой же красавишны, что эфемерно спала веками в Тихом Океане. Итан, прикурив себе и Джею, в лучших традициях галантно перецеловал всем дамам руки. А те не знали, как реагировать, ведь поведение наше отличалось от поведение тех, кто прется делать невесть что, невесть как и невесть куда. И, как вариант, на верную смерть. — Глупые такие, — не выдержав, процедил Джей, прикусывая сигаретный фильтр. — Есть такое, — щелкнув поясничным позвонком, вдобавок размяла лопатки. Подошедший Итан как всегда светился. — Спросили меня, а не запачкаю ли я белое. Выкинув окурок, хмыкнула, выпадая в ту же прострацию, что и двое лучших друзей. Просто давно уже научились никому ничего не показывать, особенно, когда на тебя возлагают столько надежд. А ещё огромное незнание, которое несёте в себе и вы. И единственное, на что остается надеяться — на дружескую спину, которая прикроет. Или, в случае с Джеем, пинок под ребро, бесцеремонно отталкивающего от ударной волны. Спустив мантии ниже лопаток, на третий финальный круг обговорили все тактики и планы с Шикамару и Канкуро. Дышать было попросту нечем. Всё в этой округе перегорело, выжглось, иссушилось, плавилось, небо по-настоящему наводило страх. Не может быть небо таким. Итан своим чернющим взглядом завистливо пялился на мою ногу, не скрытую ничем. Их с Джеем рабочие формы были в большинстве своём стандартны, включая и плотные штаны. Остальные переговаривались о чем-то своем, разбивали дальше лагерь, кто-то рассматривал «‎заморских» с осторожностью, наши непривычные формы, их высокий рост, отсутствие чисто японских черт. Джей незаметно хмурился. Саске прошел мимо, явно направляясь к кому-то. — Сколько? — Сорок четыре тысячи четыреста шестнадцать. Джей кивнул. — Какой самый не оптимистичный исход? Затянувшись, проследила взглядом за Саске. Тот своей бесшумной уверенной поступью шел к Какаши, расположившемуся в тени — к нему и его восьми нинкенам. Затянулась ещё раз. — Исход, при котором четыре человека не поймут, что чувствуют любовь. — Э? — Джей, не отрываясь от своих пописушек, пихнул меня в колено, — я серьезно спрашиваю. — Я серьезно и отвечаю. Это самый страшный исход. Для этого мира, — обрисовала головой небольшой круг, указывающий на ненавистный мир шиноби. Один может быть слишком горд, закрыт и отстранен, чтобы это признать. Второй — слишком взбалмошен, импульсивен и простодуш. Третий никогда себе не позволит. Четвертая, выкинув окурок, поднялась с места, стряхивая с рукавов рабочей мантии и капюшона налетевшую пыль. Плотный черный флай-бра мешал дышать. Такой же черный, как его взгляд из-под протектора. Итан с Джеем в переговорах с Шикамару уже вышли за пределы лагеря, чтобы поговорить без лишних ушей и глаз. Смешно такое применять к миру шиноби. Саске, о чем-то безразлично фыркнув Какаши, оглянулся на меня из-за плеча. Пришлось по ровной прямой, нереалистичной для походки, дойти до них. Молот за спиной пригвождал к земле с каждым шагом. Всунула руки в карманы, кивнув им обоим. — Саске, мы уходим. Саске. Именно, что Саске и только Саске. Какой эгоистичной и нарциссичной задницей я бы не была, не попрощаться со своим младшим братом даже не укладывалось у меня в голове. И снова что-то невыносимо кольнуло под ребрами — на второй раз, хоть и произнесенный про себя, но мне нравилось, как это звучало. — Где Итан? — Там, — кивнула головой на север. — Не лезь лишний раз. — Без тебя разберусь, — и бесшумной темной тенью упорхнул за спину Какаши, там, где чудом сохранилась не выгоревшая чащица. Проводила его взглядом, подкуриваясь. Чертовы манжеты где-то умудрились намокнуть — может, от жары. Ненавижу мокрые манжеты. — Не самая подходящая обстановка для будущего Шестого Хокаге, — затянулась, — на случай, если больше не свидимся — доброго утра, доброго дня, доброго вечера и доброй ночи. Эмоциональная анестезия — лучшая психологическая защита перед чем-то не самым приятным. Неизвестным, и, черт бы его побрал, блять, я реально ничего не чувствовала. Вообще ничего. Стоя перед человеком, где нет никакого «‎если», где всё итак очевидно, как день, которого просто можно больше не увидеть. А внутри — ничего. Только мысль, что ботинки надо оставить где-нибудь тут, в безопасном месте, желательно закопав, чтобы никто не дай бог на них не подул или не посмотрел лишний раз. Развернулась на них же, шурша тяжелыми подошвами. Возможно, это чувство было из-за того, что я уже итак ощущала себя, как в гробу. Который выстроила вокруг себя, ограждая от его мира. И то, что я реально могла не вернуться, так чертовски упрощало задачу. — Ты не взяла кофе. Переносицу прострелило. Дышать было нечем, но воздуха надо было вобрать, пусть и с раскаленной жарой. Сделала шаг подальше от него, пытаясь угомонить голые лопатки, торчащие над мантией, под его взглядом. — Его взял я. Еще два шага. Три и четыре, подальше, прочь из его мира, где мне нет места. Отрезать, вытащить, выкромсать, не приближаться. И спрятать ботинки. Единственное, что должно волновать. — Литр — минимум, чтобы держаться тебе на ногах. Не ускоряя шага дошла до выхода из лагеря. Итан смеялся, Джей цокал, Саске коротко кивал Итану. Выкинула окурок, поджимая в правом ботинке пальцы. Обернулась на него. Четвёртая невидимая стена взмыла за спиной, прижимаясь к лопаткам, закрывая пробел. Справа, слева, сверху, за спиной. Пятая стена была не перед ним — пятой стеной был Какаши, рассматривающий меня, уходящую на верную смерть. С рукой в кармане и кофе, с миндальными уголками о черных ресниц, вытянутых немного вверх, со спокойным дыханием и натянувшейся с одной стороны маской. Стащила оба тяжеленных ботинка, перепрыгнув с ноги на ногу, прижала к груди, не мешкаясь рванула к нему вплотную, сунула ему ботинки в живот. — Отвечаешь за них головой. Забрала кофе, и, не дождавшись, пока его натренированная годами рука вылезет из кармана, чтобы перехватить ботинки, в четыре прыжка с развевающейся мантией прыгнула Джею под левый бок, уже уходящего с Итаном вдаль. — Закопала? — Типа того. Итан спрашивал этот вопрос каждый раз, когда я пускалась на миссии босиком. В шутку, скорее, зная прекрасно, что я не переношу на своих тяжелых ботинках даже царапинку или пылинку. Если бы я знала плохо своих лучших друзей, сказала бы, что нервничают. И если бы знала плохо себя, сказала бы, что единственное, чего я хочу — развернуться на сто восемьдесят градусов, рвануть через весь лагерь к Какаши, обнять до хруста в ребрах и сказать, что я верю в любовь с первого взгляда. Ведь он — прямое тому доказательство.

***

Закон сохранения энергии работает всегда и везде. Граница, разделяющая на до и после, чувствовалась кожей. Граница, отделяющая мир и пекло, пусть и невидимое, пусть, казалось, ничего не отличается по ту сторону и эту. За моими босыми ступнями тянулась целая дорожка смольных отпечатков шагов, руки в черном вращали сигарету, помогая концентрировать все органы чувств и восприятия. — Ну, — Итан закатал рукав на левой руке. Джей закатал на обоих, я на правой. — Камень-ножница-бумага? — и звонко рассмеялся. Он шутил так каждый раз, когда мы поднимали предплечья, напрягая, сжимая пальцы в кулак. И это всегда помогало войти в резонанс, скинув последние намеки волнения. Когда есть только ясность сознания и чувство движений другого неосязаемо явно. Джей молчаливый всегда, но когда он считает до десяти в резонансе, он немного шевелит губами. А Итан перестает улыбаться, сжимая зубы, зато глаза его сверкают нереалистично ярко для черного. Протянула кулак, косясь боковым зрением. — Я не боюсь поворачиваться к вам спиной. Перестаньте страдать хуйней. Джей поджал губу. — Докажите мне, что я права, — тряхнула ещё кулаком. Рефлексировать по прошлому можно сколько угодно, но лучше всего — строить будущее. Будущее, в котором прямо сейчас начиналась наша первая выездная боевая операция спустя столько лет. Цокнула, сама соединила их кулаки, отбивая сверху своим. Итан незримо замялся. — Будем жить, — широченно улыбнувшись, взмыла вверх черным шлейфом.

***

Шикамару стащил жилет, подвернул рукава, но этого было недостаточно. Жарко было так, что хотелось закопаться под землей, чтобы хоть откуда-то повеяло прохладой. — Какаши-сенсей, что Наруто? — Ну, — Какаши, восседая на ветке над ним, перевернул страницу, — когда я уходил, он мог выражать свои мысли только одним «‎даттебайо». Шикамару хмыкнул, затягиваясь. — Час уже тишина. Подозрительно. Они будто по кругу ходят. — Так и есть. Они минимизируют радиус действия по кратчайшей замкнутой дуге. — Как в центробежной силе? — Центробежная сила — не совсем корректное название, Шикамару. Это инерция. Палец, прижавшийся к страничке Ича-Ича Рай, незримо дрогнул. Круг замкнулся. Какаши откинул затылок на ствол дерева, всматриваясь из-под протектора вдаль, где ничего нельзя было разглядеть — бушевала пылевая буря. — Они знают, что делают, Шикамару. На большее пояснение не хватило. Начинать понимать то, как работает этот мозг, стало волнительным настолько, что написанное в книге, обычно помогающее сосредоточиться, оказалось вмиг отвлекающим. Откуда начинаются и где заканчиваются умозаключения — невозможно понять, относится ли это к делу — тоже, но когда наступает миг понимания, а не знания, то чувство, будто эндорфинами прострелили мозг. Это восторг, кульминация, ощущение целостности и торжества знания. Главный пазл — цикличность. Цикличность-круг, цикличность-энергия. — Шикамару. — А? — по углу локтей рук Шикамару, заложенных за голову, можно было считать его остраненную нервозность. — Они правда знают. Не перенапрягай мозги. Шикамару ничего не ответил, перекидывая сигарету поудобнее в зубах. Жаль, облаков не было видно. И в Конохе тоже. Оставалось представлять, что когда это закончится, можно будет бесконечно лежать на крыше с сигаретой в зубах и бездумно пялиться на облака. — Чувствую себя голым под его взглядом даже с такого расстояния. Итан, огибающий очередную кровавую точку, кинул через плечо гонящему рядом Джею. Тот хмыкнул, непроизвольно напрягая спину. Под взглядом Саске и правда даже с такого расстояния чувствовалось четвертое присутствие. Тел не было. Один раз Джей наткнулся на чью-то разлагающуюся руку, трижды на остатки поминальных костров, дважды на странные породы, не относящиеся ни к чему из того, что он знал. А знал он многое. Очень-очень многое, с его-то памятью, способной каталогизировать миллионы позиций. По правую сторону Итан бесшумной поступью волочил катану, помечая тут же точки особой концентрации, сверху успокаивающе шумели крылья с редкими «‎левее», «‎правее», «‎на два градуса южнее», следом шли фразы на несуществующем мертвом языке, но Джей что-то из этого даже понимал — научился со временем. Я подняла всю свою нежить. Готовые слететь по щелчку в это пекло, в бурю, вызванную мной же — три пары глаз, выкрашенных в черное и красное, прекрасно всё видели через неё. Итан принимал потоки сверху, завихряя их внизу, бережливо спуская струями. — Они перенесли это всё с поглотителей? — Зецу какие-нибудь очередные. Не знаю, как на местном у них это, — махнула рукой, капнув рядом с плечом Итана черным. Тот увернулся на автомате, выработанном годами, даже не прилагая сил — просто, как вздохнуть, как безусловный рефлекс. Тут было намешано всё. Где-то синусоиды Курамы, где-то сгустки Индры, где-то Ашуры, пролетая сверху, на мгновение будто рядом оказывались Темари и Шикамару, Гаара и Райкаге, Цунадэ-сама и Мизукаге, Сакура, Киба, Шино, Гай и… Зависла в воздухе, бесшумно пикируя вниз. Присела, прикладывая ладонь к земле. Босые стопы прилипали, тут же вмораживаясь намертво, затем снова плавили, и снова черное застывало под ними. Когда-то это безумно отвлекало. — Знакомое что-то? — Итан, вычертив катаной крест-пометку — точно такой же, как у нас на лбах — остановился рядом. — Да тут всё знакомое. Но это… — Ну? — Итачи. Не понимаю. Он был воскрешен далеко отсюда. К тому же, воскрешают чистую энергию. Душу. Итан просто кивнул, убирая катану в ножны. — Коллапс на северо-западе. Всё, как Саске сказал. — Надо весь пласт поднимать. Чувствуешь? — хлопнула по земле. — Чувствую. Я даже понятия не имею, что могло эволюционировать из стольких жизнеспособных клеток. Дернула плечом, поднимаясь. — Итак, — Итан дернул манжет повыше. На большее его не хватило отчего-то. — Я тебе сейчас вмажу. Пошути как-нибудь, — допила кофе до дна, кидая Джею на испепеление бумажный стакан, больше ведро. И вышел этот жест таким же, как сто лет назад, когда не нужно было самой что-то уничтожать своей не основной стихией, как сто лет назад, до того момента, как в груди провернулись две катаны крест-накрест и боевой топор, хранящийся на поясе у Джея. — Обоим вмажу. Я всё уже сказала. Хотите искупления — не сдохните здесь. Итан неслышно вздохнул. — Шестнадцать точек. — Ясно, — кивнула. — Отдавай уже приказ, Сориоду, — шлепнула его по лопатке. Итан выкинул окурок, который тут же унесло ввысь от его же потоков. — Груша. — Чё? — повторила жест с окурком, рассматривая, как он расщепляется. — Ну, это как в той шутке, что по отдельности вы с лучшим другом образованные интеллектуалы, а когда собираетесь вместе, то просто такие «‎хыыыыы груша, смотри», — Итан широченно улыбнулся. Узел облегчения поднялся к горлу, заставляя смеяться. Больше всего на свете хотелось сказать им, как я их сильно люблю за все те годы, что считала их мертвыми. И за все те года, что ни разу в жизни им этого не говорила. Но просто не смогла — язык прилип к нёбу. А Итан, перевязав вторую косичку, подмигнул Джею. Поглубже вдохнул. Выдохнул. — Всё будет хорошо, — и взмыл ввысь. Мы с Джеем поднялись следом. Три перевернутых нострийских креста вырисовались на лбах одновременно, но ещё не горели.

***

Шестнадцать. Шестнадцать точек особой концентрации под землей, шестнадцать точек, которых можно соединить ломаной линией, шестнадцать точек, которые надо заблокировать, чтобы никто и ничего не могли их связать. Органика гниения проста до невозможности, энергия — проста, как карандаш, жаль только не все в этом чертовом мире шиноби понимают, насколько ей всё ограничено. Солнце гипертрофированным бордовым диском висело в небе, увеличенное раза в три из-за преломления лучей. Созидание и разрушение. Я и Итан, Итан и я. И Джей, способный удерживать полярности. У Шикамару часто спрашивали, есть ли предел его лени, но это не шло ни в какое сравнение с убийственной невозмутимостью на лице Какаши-сенсея, даже не поднявшего взгляд из книги, когда там, впереди, куда с тщательно скрываемым волнением вглядывались все по очереди, но и никто одновременно, твердь будто трещала по швам по идеальной окружности. — Как это… — привычное «‎хлопотно» растворилось в воздухе. Шикамару казалось, что этот гул слышали даже в Конохе. Почти на грани слышимости человеческим ухом, в районе инфразвуков, но они же не люди, они шиноби. «‎Прежде всего мы люди, Шикамару». Шикамару затянулся покрепче, надеясь, что их не сметет ударной волной. Но всё оказалось ещё хуже, чем он предполагал. Те куполы и барьеры, что он видел до этого, меркли по сравнению с тем, что рос по идеальным дугам с двух сторон, прорезая твердь, скрежетал, струился чистой энергией, и ни в коем случае он не видел меня по левую сторону от Джея с ладонями, прижатых к земле, со вздувшимися венами на предплечьях, такого же Итана по правую, и невыносимо глубокую складку меж светлых бровей Джея и неподвижных выгоревших на солнце ресниц. И даже не знал, какую адскую боль в четырнадцати сцепках на обоих руках, соединенных вертикально предплечьями, ему приходиться терпеть, чтобы купол из двух полярных энергий смог слиться воедино, с оглушающим барабанные перепонки ревом замкнуться ровно над его головой. — Камикадзе сраные, — кинул на землю окурок, подкуриваясь махом следующей. Да, Шикамару, сраные камикадзе, замуровавшие себя внутри этого купола, чтобы вас не задело. Никого из вас вообще. Эту зону внутри купола Шикамару много раз видел беспокойными ночами — ту, из которой он наблюдал, как сила Десятихвостого мчит строго к стратегическому штабу, забирая жизнь его отца. Сейчас эту зону четким контуром граничило на до и после, и теперь — уже видимо. Буря, а глаз её прямо здесь. Над куполом вихрями собирались тяжелые облака, темные, бурые, горячие. Шикамару всматривался в этот глаз, не замечая подгорающего фильтра. Какаши-сенсей над его головой, незаинтересованный ни в чем, перевернул страницу. Внутри было тихо. Сердцебиение Итана за километры от меня слышалось как своё собственное, синхронизированное с моим. Что угодно делай — убивай друг друга или считай мертвыми, а резонанс работает исправно вот уже столько лет, и ничто не в силах ему помешать. А его звонкий голос «‎топи» будто звучал в своей же черепной коробке. Джей затопил всё. Странный малый, хранящий в себе водяной стихии на три специализированных отряда. Странный угрюмый малый, помогавший мне учиться превращать воду в лёд. Странный безэмоциональный малый с сильнейшей стихией огня у сердца. Одна сплошная противоречивость и набор противоположностей. Шумно вздохнула полной грудью. Теперь здесь можно было хотя бы дышать — Джей потушил всё, смыл легко и непринужденно, позволяя полноценно разглядеть рельеф, не страдающий пожарами. — Торф горел снизу, — буркнул между делом, подлетая ко мне наверх к куполу. Черные липкие ступни прекрасно позволяли мне сидеть на стенке вверх ногами. — Теперь не будет мешать. Хотя бы что-то не будет мешать, уже неплохо. Итан подлетел через пару секунд, на лету указывая ладонью вниз. Пришлось спускаться к нему. Зловещая тишина и духота нависали сверху. Итан никогда не мелочился в приказах — если упрощать работу, то равнять рельеф с концами. Всё равно в обозримом будущем здесь всё будет перерыто, и не факт, что новых разломов не появится. Шикамару подтянул сигарету повыше, повисшую на внутренней стороне губы, прилипнув фильтром. Слышал, как Канкуро сбоку шепнул кому-то, что такого ни разу не видел даже в стране Ветра. Это как если бы смерчь не имел формы вращения, накрывая огненной волной по выверенной прямой, сметая всё на своем пути, равняя скалы и шлифуя ландшафт. То, как языки пламени, стократ усиленные воздушными потоками с двух сторон, истерично бились о купол, Шикамару предпочел не замечать. Перевёл взгляд повыше — Какаши-сенсей, потрепав Паккуна по холке, снова перевернул страницу. Поведение истинного шиноби до кончиков пальцев, наполовину скрытых привычными темно-синими митенками. Шикамару неслышно вздохнул, маскируясь под затяг. Итан оглянулся через плечо с пылающим на лбу перевернутым нострийским крестом. «‎Груша», сказала одни губами, зачерняя свой. Шесть ладоней, прижатых друг к другу по кругу, то леденели, то наливались жаром. — Знаете, было проще, когда вы не были на две головы выше меня. Джей шикнул, с закрытыми глазами намагничивая шестнадцать участков, в которую стекалась сила тысяч шиноби, сложивших здесь голову. Органика так быстро не становится торфом, но здесь кто-то услужливо постарался. Особо не ебало кто, Зецу, все эти Кагуи и еще какая дрянь — всё едино. Эти маркеры всегда только мешают и не дают увидеть суть. Но мы её видели, добираясь до фундаментальных уровней одним пониманием. Проще понимать, чем знать. И мы понимали. Понимали так, что слов подбирать не надо было, и не надо было открывать лишний раз рот. Спираль, так идиотски напоминающая знак водоворота на куртках джонинов Конохи, осветилась. Спираль, по которой мы и суживали зону действия, смещая энергетический коллапс к центру — туда, куда сказал Саске. Взмыли вверх. Шестнадцать точек высветились строго по надрезам Итана, оставляющего в каждом частицу себя — чистого света. Итан видел, как я управлялась с восьмьюдесятью восьмью своих творений, поэтому спрашивать, потяну ли шестнадцать, было бы нелепицей, вот он и не спросил, даже бровь не поднял повыше, пока Джей, еле шевеля губами, всех называл по именам. Некоторые из них его слушались — половине из них он даже помогал давать имена. Но когда он впервые видел их наброски — нежити, противной, омерзительной, отвратительной — потом видел с ними пару кошмаров. Вживую оказалось не так противно, как на бумаге. Шестнадцать точек — шестнадцать контролирующей нежити. Рушифа, Деварк, Врогрош, Дердж, Остарион, Тамаши, Хаунт, Марода, Калдр, Атропос, Этриан, Ротунд'йер, Пурдж, Незервард, Вуду и Сайфон. И загробно-шипящее от лучшей подруги слева: — Оз холлом лашф домош. Сколько раз слышал этот демонический — всё равно не привыкнуть, зато понимал часть спокойно. Тот, кто считает зеленый цветом жизни, просто ни разу не видел этого. Восставших из ада, поджигающих землю, травящих почву и воздух вокруг, высасывающих всё живое, мерзких и склизких, ходячих трупов или летающих мертвецов без глазниц, с зеленым подобием флюоресцентной кожи, парящих в черном или ползающих с кишками наружу. Смотреть на то, как вся эта нежить повинуется пальцам в черном, навевает на переосмысление вопросов жизни и смерти. Ну, по крайней мере Итана. Он управлял статысячными армиями, но таким, думает, вряд ли смог. Калдр и Этриан, застыв в ледяных изваяниях, промораживали почву на километры вниз. Понимать, что они говорят — дело гиблое, особенно Хаунт, которая (которое? который? Итан не понимает), говорит так, будто в унисон вторят сотни точно таких же голосов. Под Рушифом горела земля, пока чёрно-красный Тамаши без ног и со сложенными за спиной черными крыльями собирал души в грудную клетку без внутренностей, для баланса размахивая подобиям рук — на земле оставались красные горящие царапины, хотя подобия рук эти до земли не дотягивались. Огроменный Врогрош с зубчатой мордой землистого цвета и энергетическим сгустком над несуществующим рогатым лбом свысока осматривал территорию — три Врогроша в высоту могли спокойно достать до верхушки купола. Стая мух возле Дерджа бесновалась, зато прекрасно укладывалась в духоту и палящий зной, из-под костлявых остатков грудной клетки уродливо висели кишки. Итан пошире улыбнулся, чтобы просто не дышать рядом с ним. — Незервард — дама. Итан было дело открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «‎вот того рогатого с отсутствующей нижней челюстью надо чуть левее», но он не «‎того», а «‎та». Черт бы их побрал, ни единого первичного полового признака. Да и применять к ним такие термины как минимум кощунство. Или ограниченность человеческого мышления. Деварк цапнул воздух возле его икры — к Итану он привык, и давно, но тот, кто управлял его разумом, поселившись симбиотом в прогнившее тело, иногда нашептывал ему всякое. Под мечом Остариона дрожала земля, готовая по первому зову поднять мертвых, Ротунд'йер запавшими глазницами рассматривал его изподлобья. Когда-то Ротунд'йер был чумным врачом и монахом, а потом, как ни странно, издох. С Вуду у них были чисто профессиональные разногласия: восточный подход полумертвого синкрета к лечению образцовый европеец не принимал. Стихло. Три перевернутых нострийских креста пылали во тьме, становящейся кромешной. Тихо было так, плохо тихо, зловеще, неспокойно, что можно было расслышать шум от мушек разлагающегося на ходу Дерджа. И сердцебиение двух лучших друзей. Итан смерил острым взглядом, как я поднимаю предплечье, по привычке сжимая кулак, вывернув запястье. — Иллин. Будто в засасывающем черном тумане подняла на него голову. — Ты не одна. Черная липкая дрянь потекла по пальцам. — Мы рядом. Сжала кулак вовнутрь, прижимая к бедру. К хорошему привыкаешь быстро, но, как оказалось, к плохому ещё быстрее. Особенно к тому, что тебя предали, оставляя одну. И к тому, что все миссии приходилось отрабатывать в одиночку. Оттренированный годами организм работал, как машина, для мира, в котором его взращивали. Но каждая система создается для того, чтобы её ломать. Джей как всегда держался в стороне, делая вид, что ничего не слышит и не видит. Кроме сгущающейся тьмы. А ещё коря себя как последнюю девчонку, что вместо того, чтобы концентрироваться на преобразовании энергии, вслушивается в переговоры за спиной, которые значат для него больше целого мира вместе взятого. — Итак, — Итан закурил, — материализуем энергию, углубление — шесть километров, диаметр шестнадцать, а там… — Как пойдет, — отмахнулась рукой, затягиваясь, отлетая подальше. «‎Как пойдет» — было продумано уже на сотни раз. Точнее, на сорок четыре тысячи четыреста шестнадцать. Вздохнула побольше. Дернула повыше мантию с правой ноги, освобождая её максимально. Закон сохранения энергии работает всегда и везде, и для того, чтобы здесь эта энергия во что-то превратилась, нужны были те, кто сможет перестроить структуру, соединить или разделить, возвести или низвести. На атомном уровне. Сильное ядерное взаимодействие. Слабое ядерное взаимодействие. Электромагнитное взаимодействие. Гравитация. Четыре существующих в природе силы, спрыгнув с правой ноги, скользнули за пределы купола. — Кто или что это? — Нгаи заглянул мне за плечо, всматриваясь в рисунок. — Хаос. Он один из четырех фундаментальных сил природы. — Четырех? — Сильное и слабое ядерные взаимодействия, гравитация, электромагнетизм. — О, — Нгаи задумчиво почесал лоб. Подобия четырех пар рук прижались к куполу, создавая идеальный баланс природных сил. На западе — предвечный Тьмы, физическое воплощение самого Хаоса, сильного ядерного взаимодействия, способный призывать иные версия себя из других миров. На востоке — предвечный Света, слабое ядерное взаимодействие, создатель самых первых солнц. Предвечный Вселенной на юге, совокупность всех сил притяжения и отталкивания в материальном поле, разумное проявление заряда, удерживающего сущее вместе. И оно на севере. Предвечный Гравитации. Разумная Черная дыра. От его величия всегда захватывает дух. То, как Оно передвигается. То, как общается. Как устало взирает на мир белесыми глазами. Как наблюдает за жизнью и смертью в бесконечной вечности, сотворенной им же, преисполненным сознанием. Его я рисовала с себя. Как нарциссично. Земля под ногами гудела, пока разноименные заряды сталкивались, рождая новую жизнь, катализируясь горящим как факел Джеем. Бесшумно уложила ладонь ему на плечо, подпитывая огонь. Итан вторил, бесшумно подлетая с правой стороны. Сцепки на четырёх руках набухали до бордовых выпуклостей, притягиваясь друг к другу в строгом порядке. Сняв со спины молот свободной рукой, очертила полукруг вокруг себя — за него нельзя было заходить ни единой живой душе. Хотя в моем случае — полумертвой и разлагающейся, контролирующей шестнадцать опорных точек. Глаз бури над нашими головами ревел. — Ты как? — Охуенно. Охуенно — не хуево, и в системе дежурных ответов Джея охуенно — это вполне сносно. Пока не начнет блевать кровью. Воздух стал таким вязким, что будто дышишь не кислородом, выдыхая углекислый газ, а инертными газами, дергая грудной клеткой. На выверенных инстинктах взмыли вверх, цепляясь за купол. Из глаза бури насквозь через купол, через то место, где мы только что были, через все километры вглубь и все жизнеспособные клетки, под влиянием сиганув из мертвой неорганики в органику, взревел энергетический столб, оседая красными искрами на землю в пыль по заданной инерционной дуге. Не центробежная сила — инерция с заданным вращением. Черный дым душил по щиколотки. Из пылевой завесы почти у самого верха купола показался красный проблеск. Наверное, здесь бы его назвали биджу или какой ещё дрянью — плевать. Для нас — просто очередная тварь, для которой были созданы инкубационные условия. Так всегда проще, ведь если идет кровь, значит можно убить. Правая рука сама вскинулась навстречу, прижимаясь ладонью к огроменной ладони, которой можно обхватить всё моё лицо. То, что мы сотворили, было уродливо, огромно и шершавым наощупь. Будто высечен из камня, с крыльями за спиной и тяжелыми передними лапами. Острыми когтями, размером каждый с небольшую лодку. С клыками в зубастой пасти, горбом, двумя горящими глазами красным и круглой отметиной во лбу. Будто без нее он был монолитом, застывшим навеки, но стоило вставить в этот паз мерцающий спресованный кристалл, и он ожил. На передние лапы была намотана тяжелая цепь. Он бесшумно рыкнул, ведя впалыми углублениями ноздрей по спертому вокруг воздуху. Втянул его побольше, сделал шаг, учуяв живое. Под его поступью затряслась земля, и следом докатился звук рыка — низкий, загробный, в такт свисающей с клыков слюне. Дёрнул крылья, оборачиваясь полностью к нам, как к заложникам в адской клетке, и, широченно открыв пасть, издал громоподобный рык, отдающий эхом по куполу. Чем-то он был похож на Рушифу, только играли они за разные стороны. Правая сторона тела самопроизвольно повернулась, выставляя левое плечо повыше. Молот с треском рухнул на землю. Туда же полетела черной вороной мантия за ненадобностью, секундой позже на неё опустились красная и белая. Кости жгло, спина казалась каменной глыбой, ступни выворачивались наизнанку. Лоб пульсировал до невозможности, но накрыть вечно ледяной ладонью его было нельзя — левая рука была выставлена ладонью вверх в привычной боевой позе. А ступня правой ноги подпирала внутреннюю часть колена левой, и Наруто, перенявший неосознанно у меня эту привычку, даже не знал, что это — боевая стойка для трансформации в одну из наших форм, одной на троих. Саске, передавший мне в руки нэнгадзё с трехглавым драконом на лицевой стороне, даже не знал, что мне не надо было оборачивать новогоднюю открытку, чтобы понять, от кого она. Форма дракона с огненной, ледяной и статической головами пугала врагов на войнах ещё тогда, когда эти двое дрались на крыше, оставляя в водяных баках дырки для сравнения силы. Нежить притихла, самозабвенно выполняя приказ — нельзя было двигаться с места. Они были живыми проводниками, поддерживающими систему в идеально созданном конечном состоянии равновесия. Качни влево или вправо — и всё рухнет. Единственный ярлык подходил к сотворенному — чудовище. Монстр уже здесь был — мы. Огонь не брал его каменную плоть, не плавил и не наносил ни единого повреждения. Заморозка остановила его хотя бы несколько секунд, но следом оболочка лопнула, разлетаясь ледяными осколками по сторонам — какой-то из осколков прилетел в голову Мароде, но тот и не шелохнулся, преданно продолжая стоять. Да и вскоре осколок растаял — жара стояла всё ещё невыносимая. Но он не мог летать. Крылья-обрубыши не шли ни в какое сравнение с нашими, громадными, шумными, поднимающими пыль и породу ввысь, и, в отличие от него, у нас было три головы, смотрящих в разные стороны, накрывающие его с трех сторон жидкой магмой, ледяной бурей и наэлектризованной плазмой. Пар валил из трех пар ноздрей, пока Он тяжелыми прыжками пытался добраться до нас. Неповоротливый, громкий и со смещенной центром тяжести в передние лапы — так он и проиграл в первый раз, попадая в широкую полосу льда. Низ поджигать было нельзя, чтобы новый вид энергии из тепловой не трансформировался хоть в что-либо, поэтому поверх ледяной тропы легла огненная, следом — плазменная, ледяная, огненная и снова плазменная, так, чтобы наложения не таяли и, в конце-то концов, зацементировали задние короткие лапы на месте. Самозабвенно рыкнув, дернулся из плена. Сдерживающий панцирь пошел изломом, заставляя снова взлететь, чтобы столкнуться с ним в лобовую — огромными чешуйчатыми лапами. Под задними дробился камень, прогиналась земля, но силы были равны. До тех пор, пока уродливая ржавая цепь на его передних конечностях не расплавилась в кандалах, освобождая его. Энергия сводилась к коллапсу, готовому вырваться на сотни километров в округу. Мы бы сдерживали его до тех пор, пока кто-нибудь не сдох, но Он, четким движением перехватив цепь, накалив её до красного металла, оставил огромную зияющую полосу в правой стороне нас. Было безумно больно, но оставалось лишь снова как в замедленной съемке смотреть, как белая часть Итана, хватающаяся лапой за плечо между ним и Джеем, шипит ругательства на своем выдуманном драконьем, и как на землю течет бурая кровь, окропляя стоящих там Врогроша и Атропоса. — Отпусти пачку, Шикамару. Шикамару не замечал, как сжимает сигареты в руке до хруста, переламывая фильтры и шурша оберткой до скрежета. Булл Какаши бухнул тяжелую голову ему на колено, поджимая хвост. Звуки Буллу не особо нравились. С ветки над головой Шикамару снова раздался шорох переворачиваемой страницы. Шикамару разжал пальцы, чудом раскуривая помятую сигарету. Зря нахватался чего угодно из внешнего мира. Возможно, сейчас не приходилось бы тратить чакру на успокоение колотящегося в груди сердца. И, по-хорошему, надо было прилечь. Но толком почти не сиделось. Наверное, так Он улыбался. Осклабив пасть, заливая слюной землю. В голове играла какая-то незатейливая мелодия, в такт которой, удивительно, и разворачивался бой. Освобожденные ноги скорости ему не придали, Он всё ещё перешагивал громко, поднимая ввысь пыль, будто камень терется о камень, будто каждый его шаг был землетрясением, заставляющим породы дрожать. Энергии нужно было придать другую форму. Север-юг, запад-восток сработали слаженно. В предсмертной ослабленной агонии, первая форма Его, качаясь на одной из лап, зарычала на сотни километров, каменная броня начала осыпаться. Напоследок сделав шаг, пытаясь удержаться, Он просто рухнул всем весом на лапу, поднимая целую бурю внутри купола. Земля дрожала, пыль накалялась, росли из-под земли новые скалы. Буря стихла. Рука Итана была в целости и сохранности — удар прошел строго между ними, оставляя на плече Джея шипящий ожог и проженную ткань формы. В ушах будто была вата, то ли из-за быстрого перехода между формами, то ли от звуков, который Он издавал, бьющих по барабанным перепонкам всё это время. Но вновь стало тихо. Тихо, темно, будто при затмении. А от силы должно было быть часов пять вечера. В человеческой форме обжигало слизистую в попытках дышать, сетчатка горела, зрение плыло маревом. Чистый белый свет, образцово чистый, как сошедший с академических палитр, и черная вязкая дрянь струились друг об друга спиралями, удерживая Его воедино, чтобы преобразование произошло гладко, а энергия не рассеялась в какой-либо форме. Он отбивался, рычал и хватался за цепь, удушающую его в мертвых тисках, но Его всё равно было слишком много. Джей с полностью черными роговицами и вздувшимися венами на висках почти не дышал, сжимая ладони до хруста костей. Было бы проще, если бы Он не дергался. Ринув с места ввысь, на лету подбирая молот, тяжелым вихревым махом обрубила к чертям одну его лапу, чтобы не дергался, засасывая в черную жижу на весу. Давление усиливалось, купол душил, энергия коллапсировала, превращаясь в тепловую. Нужен был теплоотвод. Пальцы на руках удлинились еще сильнее, стали костлявыми, ледяными, почти синими. И пока Итан теперь уже в одного сдерживал напор до выломанной костяшки на левой руке от напряжения, вслед за моими руками застывало всё. Вся вода, что осталась после затопления, мерзла и кристаллизовалась, пыль оседала, превращаясь в снег, умирало и замерзало всё живое. Но не Он. Он вдруг протяжно завыл, сжался в размере, а затем, замерев на мгновение, стал расширятся. Энтропия находилась в лютейшем дисбалансе. Лицо Джея, белое, как снег, начала заливать кровь. Она текла по губам, вниз, по шее, по форме, земля под моими ладонями твердела, но этого было недостаточно. Природная энергия оказалась сильнее, и, с оглушающим хлопком, Он распался на тысячи тысяч кусков, ударной волной пробивая купол, вышвыривая Итана прочь. Вокруг стояла настоящая метель, успевшая приостановить эволюцию системы. И снова стало безбожно тихо. Как в гробу. Рушифа, Деварк, Врогрош, Дердж, Остарион, Тамаши, Хаунт, Марода, Калдр, Атропос, Этриан, Ротунд'йер, Пурдж, Незервард, Вуду и Сайфон не двигались, покрытые слоем льда, промерзшие насквозь. Аккуратно ступая черным на снег, прислушалась. Всё будто замерло в леднике, с дыры в куполе шмотками свисали энергетические сгустки, не раскачиваясь от полного штиля. Отодрала ото льда мантию, набрасывая на плечи. Безбожно хотелось курить. — Где Итан? Молча кивнула на прорванный купол. — Блять. Снова молча кивнула, наблюдая, как Джей наспех стирает кровь, кутаясь в мантию. Закурила. На третьей затяжке ладонь подвисла у рта, сжимая фильтр. — Слышишь? Джей, подняв подбородок, тоже прислушался. Далеко-далеко отсюда ударила молния. А затем, глубоко-глубоко в недрах земли, задрожали породы. Вдалеке кто-то завыл. Опустила голову, чувствуя дрожь в ногах. Подняла взгляд на замершую нежить. Кончик косы Ротунд'йера трясся. Неподъемная чистая энергия пришпилила правую руку насквозь. Сматерившись сквозь зубы, седьмой сцепкой ускорила возвращающегося Итана в виде чистой энергии. На восстановлении купола времени не было, ведь стоило ему подлететь почти к краю, земля, наконец, рухнула вниз. Внезапно, с ревом, поднимая столбы пыли. Подземный удар был такой силы, что со всех моих попадала как шелуха ледяная кора. По выверенной нами спирали земля уходила вниз, обваливалась, и, что страшнее — мои падали туда же. Огромная трещина сминала породы, снизу не было ничего — полная пустота, будто это не земная твердь, а ничто. Все произошло за секунду, за её доли, но смотреть на то, как Сайфон цепляется длинными когтями за обвал, стало невыносимо больно. Будто заживо хоронят твоих детей. Итан кричал, ОРАЛ в спину, что нельзя, что они не просто так оттуда не могут выбраться, это не разлом, хуже, это ничто. Было похуй. По черным костлявым пальцам стекала смола, в воздухе повисли семь фаз Луны с предплечья, удерживающих на краю. Не знаю, распространяется ли материнский инстинкт на уродливую нежить, сотворенную чертогами нездорового разума, но именно так это и ощущалось. Лучше бы меня разорвало и засосало в бездну, чем их. Итан подоспел тут же, выгибаясь по выверенной годами траектории, всем телом полудугой, так, чтобы отразить меня как полную противоположность. В такие моменты он будто даже уменьшался в росте, чтобы мы образовывали идеальную окружность, или это черные шипы вокруг меня вытягивались, чтобы образовать идеальный баланс. Ими же и пришлось цепляться за разлом, как пиками, не давая ему увеличиваться в размерах. Дело одной секунды — из полного ничего шестнадцать ненаглядных уродцев на импульсе врезались обратно в кожу, будто клеймо. Краска стекала вниз, будто кожа была воском, а краска, вбитая навеки, не могла застыть. Итан, напрягая предплечье до трясущихся пальцев, неимоверной тягой притянул всех к себе. И улыбнулся. Так широко, как умел только Итан, спасающий меня от чего угодно, разбивая колени в кровь. В данной случае локоть. И отмахиваясь при этом одним черным прищуром, «‎пустяк». Теперь таяло всё. Спешно, смывая потоками груды камней, заливая округу. Джей взмахом трех пальцев перетягивал все водные потоки на себя, будто заманивал в ловушку, а потом, сам себе хмыкнув, скрылся в водовороте, мелькая двойный нострийским крестом на лбу. Теперь на месте разлома была река, а вокруг прорастала зелень, трава, цвели цветы, взмывали ввысь деревья, формируясь на глазах — энергия меняла форму, созидая, переходя в полную противоположность, жизненную силу. Любимые цветы Итана, гортензии, мелькали повсюду. Профессиональная деформация и визитная карточка, ни больше ни меньше. Где созидание — там и день. Тучи по заданному вращению рассеивались, жар усиливался, свинцово-багряные тучи открывали, наконец-то, солнечный диск. Водная гладь хмурилась, обратно пропорционально небу темнела. И она звала. — Что там? — Тш, — шикнула на Итана, усаживаясь у берега образовавшейся реки. Наклонилась пониже, вслушиваясь. — Ты не слышишь? — Нет. — Будто шепот. Итан, нахмурившись, пытался что-либо различить кроме тихого плеска воды. Шепот усиливался, и от него стыла кровь в венах. Вода чернела. Не было видно дна. Дернулась от берега, сгребая пальцами пыль и землю. Сердце стучало в ушах. И черт с ним, с этим шепотом — я не видела дна. Ни шаринганом, ни как-либо ещё. Постаралась вдохнуть. Пальцы коченели и сползали обратно в воду, будто она хотела меня утащить туда. — ...слышишь меня? Отойди. Итана я не слышала. Весь слух обратился к этой воде, его же я слышала в шелесте листвы, сотворенной им. Будто поднимающийся ветер, заменивший штиль, о чем-то шептал тысячами голосов. Десятками тысяч погибших шиноби. Перевела взгляд на Джея. Он тоже слышал, но не всё, и гораздо слабее. — Нельзя, чтобы светило солнце. Оно питается этой энергией. Итан коротко кивнул, оттаскивая меня за плечо подальше от берега, но у водяного столба, рванувшего из центра, были свои планы. Река обратилась в водоворот, втягивая в себя всё, ускоряясь так сильно, что туловище не одномерно дернуло в его сторону, оттаскивая вниз. Черный водоворот без дна засасывал вглубь с такой силой, что если бы я была Бофортом, возникшим порывам ветра присвоила по своей шкале шестнадцать пунктов из семнадцати возможных. Деревья, трава, камни, грязь на лету разбивались и трещали по швам с треском, воем и грохотом падая в воду. Я молила себя открыть глаза. Никогда в жизни я не молила саму себя сделать что-либо, кроме этого момента. Открыть глаза, чтобы не смотреть на отсутствующее дно, не смотреть вниз, а смотреть налево, где Джея сдавливало тремя деревьями целиком, а контролю эта черная вода, увеличивающая вязкость с каждой секундой, не поддавалась. Прокуренные легкие камнем тянули на дно. На дно, которого нет. Пытаясь унять панический ужас, концентрируясь не на гуле водоворота, а на звуках захлебывающегося лучшего друга, чудом отолкнулась ногой о встретивший выступ, проворачиваясь по инерции в воде полный кругом, так, что с щиколотки прямиком в свою родную среду обитания материализовался Хэйз. Хэйз был чем-то вроде змееногих, скользкий, быстрый, с цепкими зубами и острым трезубцем в сильных шестипалых руках. Он, по факту, был проекцией моей фобии — на рожу как глубоководная рыба с флюоресцентным сверчком-огоньком, свисающим над пастью со лба между развевающимися плавниками. И этот огонек был единственным в удушающей пасти водоворота, сквозь который не проходил даже солнечный свет, будучи сожранным на поверхности. Наощупь ухватилась за его скользкий бок, направляя к Джею. Трезубец, мерцающий в кромешной тьме золотом, прорезал насквозь три потемневших ствола, будто они были подтаявшим маслом. Свободной рукой Хэйз обхватил Джея, вытаскивая нас обоих наружу с таким звуком, будто у дна земли вытащили пробку, и теперь эта огромная ванная всасывает воду в недра, вращаясь против часовой стрелки. Джей, откашливая воду вперемешку с кровью, рухнул на спину, переворачиваясь, чтобы выплевать из легких воду. Итана не было видно, а вращение усиливалось, меняя плоскость. Времени не существовало, только отрезки, отсчитываемые сердцебиением лучших друзей. Их должно было быть не больше шести, перед тем, как солнце окончательно покажется из-за тяжелых туч. Перед глазами стояла высокая скала, возведенная в ходе боя, а над ней палило солнце, скрытое жалким кусочком тучи в самом верху. Моё сердце почти не стучало, пока сердца лучших друзей отбивали стук. За него пришлось успеть на обратном взаимодействии сцепок откинуть Джея подальше к куполу, пригвождая черной смолой к стенкам намертво. На второй удар сердца пришлось успеть добраться до скалы, поднимая вверх землю, уворачиваясь от летящих навстречу шквальных порывов ветра. На третий пришлось успеть на лету перейти сразу в третий режим. На четвертый пришлось кутаться в стае ворон, чтобы пробиться. На пятый глубоко выдохнуть, синхронизируясь с Криплингфиром, уродуя собственное лицо. Лицо, превратившееся в пасть с треугольным вырезом, выходя в свою соло-стадию Ночи. Ведь там, где Луна — там и Ночь. И нет места солнечному свету. Женский контур плеч сменился широкой спиной, округлым формам здесь тоже не было места, только мускулистая грудь, даже крылья меняли форму, отдавая больше летучей мышью, чем вороной. В общих чертах образы летучих мышей и вдохновили меня на Криплингфира, способного вызывать затмения. Но просчеты должны были быть точными настолько, чтобы в Тьму погрузилась лишь эта местность. Если системы создаются для того, чтобы их нарушать, фундаментальные законы действуют всегда и везде, в любой системе. Особенно там, где существуют те, кто эти законы и без того нарушают одним своим существованием. На шестой босые ступни влетели на выбранную скалу, в точке, убоводомаримой выбранному азимуту. Последний мазок тучи на солнечном диске медленно сдувало прочь. Звуки притихли. Солнечный свет в этой форме был сродни лазеру, обжигающему иссиня-черную облочку и резал глаза будто напильником и острой пилой. Под скалой бесновался черный водоворот. А день сменялся искусственной ночью, черный дым заполонял купол до верха, уродливые пальцы на уродливых лапах сжимались до крови от уродливых когтей. И стоило призвать искусственную ночь, водоворот выплюнул Итана, как неперевариваемую субстанцию. Итан светился, широченно улыбаясь, смахивая мокрые волосы с лица и скидывая на землю мешковатую промокшую насквозь рубашку. Взмахом руки отлепил пришедшего хоть немного в себя Джея, и снова задал вращение нам троим, но уже по часовой стрелке. Действие на противодействие сводит энтропию к нулю. Водя испарялась, земная твердь затягивалась, не в состоянии вобрать в себя всё это, жарко было, как в Аду. Невыносимо душно. Энергии было мало места, она хотела больше, хотела дальше, преобразовывая материю на глазах, будто не понимая, какой из образов ей больше нравится. Зеленое свечение или фиолетовый туман, должны ли быть у неё руки или клешни. Она была повсюду. Стенки купола дрожали, не выдерживая напора, но сдерживать и то, и это, было бы невозможно. Оно кричало, выло, шептало, эхом отдаваясь от струящегося света вокруг, билось в истерике, собиралось в одну точку и снова заполняло собой всё пространство. И, наконец, нашло лазейку, которую Джей закрывал собой. Он светился ещё жарче, ещё светлее, невозможно было даже разглядеть его контуры, поэтому красное Сусаноо накрыло скорее сплошной энергетический сгусток, чем моего лучшего друга. Затычка в незаделанном куполе сработала на ура. Только он бы мог покончить с этим, поэтому его нужно было защищать всеми силами, жертвуя многим, даже, как вариант, предвечным Вселенной — разумным электромагнетизмом воплоти. Чардж сам подался с юга к нам, пуская по той же спирали, заложенной в его сущность, чистую фотонную энергию, подпитывая с обратной стороны всю систему. Хаос призывал другие версии себя, ограждая восток целой армией дымящихся красных сгустков. Слабое ядерное взаимодействие с запада обнажало атомные ядра, не давая им собраться воедино. Из правого глаза хлестанула кровь. Закрывая его ладонью, на одних ощущениях рванула к Итану, ловя его предплечье своим намагниченным к нему же. Система приходила в коллапс, и её концом могло стать лишь одно — полное исчезновение. Но законы сохранения работают всегда и везде, и обратить энергию в ничто невозможно — её можно лишь трансформировать. А если трансформация не работает, и Оно не сдается, обретая разумные черты — не проще ли выкинуть это в небытие? Черный стрекочущий дым, душное пылевое марево, вспышки света, молнии, гул — будто ты внутри адронного коллайдера, а выхода из него нет. Перехода в радиацию нельзя было допустить, иначе бы она отравила землю на сотни тысяч километров вокруг. Прекращение бытия не был моим любимчиком. Аваддон был выше этого. Восседая на костяном коне, как библейский всадник, отдающим холодом, с непроницаемым черным капюшоном, ледяным мечом в руках со струпьями. Подковы оставляли за собой дорожку искр, а когда те гасли, в этом участке умирало всё живое. Материализовав вокруг себя огромный шипастый щит, он вбирал всё в себя, как губка. Не давая тронуть нас, становясь сильнее, ведь чем ему больнее, тем он неубиваемее. И я могу сколько угодно уходить от вопроса, кто мой любимчик, но если бы я любила больше всех Аваддона, это было бы тоже самое, что любить отражение в зеркале. Купол треснул. Целая мозаика трещин разливалась над нашими головами, готовая прорваться в любой момент. Уже непонятно было, сколько вообще времени, ночь от затмения или просто ночь, всё потерялось в пространстве, в секундах, в гуле дышащего на ладан купола. Абсолютно всё внутри него, и мы в том числе, и каждая существующая пылинка, сжалась почти в одну точку, сводя внешнюю энтропию к нулю. А затем рвануло в обратную сторону. Купол энергетической ударной волной снес оставшиеся в ближайшей округе скалы, меня спиной протащило по камням, сдирая кожу на позвонках, поясницу жгло, будто диски выходят за пределы позвоночного столба, правой ноги не чувствовалось. И лишь когда правую ногу прострелило жгучей болью, стало спокойнее. Ведь когда ты что-то чувствуешь, ты жив, а если ты чувствуешь боль, значит это существует. Лопатки врезались во что-то неимоверно твердое, и мягкое одновременно, будто кость или сгусток, или броня. И броня эта была фиолетовой. Зрение всё ещё было будто ослепленным, но шаринган горел огнем сам по себе, переживающий за отлетевших невесть куда лучший друзей. Постаралась открыть глаза шире, поворачивая голову на то, что остановило меня, подпирая со спины. Сверху вниз, надменно фыркнув из-под челки, на меня смотрел Саске в фиолетовом Сусаноо. И он был настоящим, не клоном. Странный шум, будто еле уловимый звук очень быстрого вращения, привлек внимание. Барабанные перепонки после всех переходов из формы в форму работали на пределе, подмечая даже то, как где-то вдалеке кто-то поскреб когтями по коре дерева. Всё вокруг рябило фиолетовым. Ведь Сусаноо под пространственным дзюцу риннегана может существовать одновременно в суперпозиции замкнутой плоской кривой. По кругу. Чуть большему кругу, чем был защитный купол. Теперь его не было — было Сусаноо. Очень много Сусаноо, образовавших идеальную окружность. Живая броня, и в каждом — настоящий Саске. — Я ничего не понимаю. Какаши, открывая книгу снова на первой странице, краешком глаза окинул это фиолетовое свечение вдалеке. — У нас же Наруто по теневому клонированию. Затяжка. — Но это не клоны. Затяжка. — Невозможно распределить так по ним чакру. Затяжка. — Это оригинал в каждой точке. Затяжка. «‎Блять» вслух Шикамару при Какаши не осмелился сказать, просто затягиваясь. И до него дошло тоже, как это работает. — Всё так, — Какаши, устроив ноги поудобнее, снова перевернул страницу. Саске не спрашивал и мнением моим особо не интересовался, защищая их от нас и нас от них. Теперь он был барьером, живым барьером, всматривающийся в нас силой бога в сотнях одинаковых глазах. Они налегали друг на друга, убийственно плотно, что никакая энергия не могла бы преодолеть фиолетовую абсолютную броню. Земля горела черным огнем, в котором корчилось чистое сознание, пытаясь собраться снова воедино. И оно смогло подстроиться вновь на атомном уровне. Коротко кивнув Саске, ринулась обратно, на лету притягиваясь спиной к спинам лучших друзей. — План S. Были еще T, U, V, W и далее до Z, но хотелось покончить с этим побыстрее. Как минимум потому, что было даже жутко представлять, сколько чакры теряет Саске ежесекундно. Поэтому Итан выбрал план S. — Готова? — уложил мне руку на плечо, сжимая. — Ну а хули нам Учихам. Итан тепло рассмеялся, я фыркнула, оборачиваясь чистой энергией. Липкой, мерзковатой, с подобием черных хлыстов из щупалец, с тысячей глаз в разумном ядре. Я называла это всегда Отвратительной Бездной, разливаясь по земле в форме облака щупалец с большим оком в центре, окружённым множеством глаз. Саске был внутри этой Отвратительно Бездны, хоть и во сне. Черным обскуром стегая ближе к северо-западу, к коллапсу, на периферии чувствовала присутствие Итана, следующего практически рука в руку. Если так вообще можно выражаться в таких случаях. Кольцо Сусаноо будто ускорялось, ревя. Джей терял человеческие черты, превращаясь контурами в полный просвет, загорались пламенем грудная клетка, кисти и ключицы. Разумная Черная Дыра устало взирала на происходящее, гудя о бытие. Бездна вглядывалась в Него. А Оно пыталось увернуться, как уж на сковороде, но подгоняемый мной, рвался в пасть этой бездны. Пустота обретала плоть. Предвечный гравитации любил поговорить, указывая врагу его ничтожность. Начиная от «‎я константа Вселенной» до «‎моя форма разрушается в бытие». В начале не было слова — в начале было Оно. Оно отращивало руки, ног не было — Оно будто передвигалось на островке Черной Дыры, глаза горели первозданным светом, которое Оно поглощает, по высоте Оно разрослось до Сусаноо, а следом — как два таких. Секундой позже — три. Главным было Ему не заиграться, упиваясь своим величием. По заданному вращению всё должно было и закончиться — Черной Дырой, которая вберет в себя всю энергию, уничтожая в этом мире уж точно. Ведь всё, что попадает в Черную Дыру, никогда не выходит обратно. Вскинув фиолетово-черные руки Оно начало призыв, послушно кивая Джею. Смертный малый чем-то Ему нравился, чем — понять не представляется возможным вообще. Может, тем, что голос ему достался как раз от Джея — басовитый, глубокий, бархатный, отливающий эхом и вводящий в оцепенение всё живое. — Это что? Шикамару зацепился волосами за кору дерева, под которым пытался всё это время сидеть, но это уже было конечной. Хотелось взять из рук Какаши-сенсея книгу, шлепнуть ею по чему-нибудь, чтобы он перестал быть таким невозмутимым. Там, блять, Черная Дыра появлялась, на секундочку. Даже его нинкены пытались не скулить на природных рефлексах, держа лицо и выдержку. Но блять. Шикамару швырнул окурок, поднимаясь на ноги. — Вы слишком невозмутимы, Какаши-сенсей. — Это укор? — Нет, с… чего бы, — теперь Шикамару почувствовал себя виноватым и почесал затылок. — Извините. — Тебе не за что извиняться. Скоро и ты станешь таким же, это дело опыта. Присядешь? — Какаши прибрал ноги к себе поближе, освобождая место на ветке. Если бы Шикамару только знал, что творилось внутри. Да если бы вообще знал кто-либо. Руки немели, не способные удержать Ича Ича Рай. Сердце колотилось о грудную клетку, спирая дыхание. По коже под форменной водолазкой будто ползало что-то живое, иероглифы сливались в одну чернильную массу. Но шиноби учат контролировать эмоции. И с этим как раз-таки у него всегда получалось лучше всего все неполные тридцать лет. Надо было оправдывать одну из кличек про невозмутимость и показывать пример молодняку. Шикамару бесшумно запрыгнул на ветку рядом, щелкая крышкой неизменной бензиновой зажигалки. И если бы Шикамару этого не сделал, Какаши бы испепелил дерево, на котором они сидят. Чтобы успокоиться хоть немного, не тратя на это чакру, глушащую для всех присуствующих панический страх. Она засасывала в себя всё. Стройный ряд Сусаноо, выставив мечи, вколол их в землю, чтобы принять дополнительную опору и не поддаться гравитации. Гул вращения завораживал, возвращая меня с Итаном в человеческие формы, оставляя лишь перевернутые нострийские кресты. Так. Для красоты. Ведь теперь мы ничего не могли сделать, своё уже сделали. Всё ложилось на плечи угрюмого с детства лучшего друга, успевшего нас обоих отпихнуть подальше под ребра, предпочитая потенциально подыхать в одиночку. Континуум вновь преломлялся, искривлялся, обращался в сингулярность. Время будто плавилось, горизонт событий пылал, спираль вращалась по той же заданной траектории против часовой стрелки, так дебильно напоминающей знак Конохагакуре. Энергия тысяч шиноби струилась нитями к горизонту, бесконечно в него падая. Мой красный Сусаноо защищал нас обоих, а ещё неугомонный Джей, который впопыхах набросил на всех свой гвардиан — будто библейская защита из кокона чистого света. Для довершения образа не хватало лишь нимба над головами, хотя, по сути, его подобие здесь тоже было. Даже фантомные крылья появлялись. А довершающим было то, что призывал он это, складывая руки в молитве. Только не умирай. Оглянулись с Итаном друг на друга, пока мимо летело всё в округе, засасываясь в Черную Дыру навечно. Итан улыбался широченно-прешироченно, не давая ни единого повода подумать о неблагополучном исходе. Он выберется. Всё будет хорошо. Он успеет. Он не пересечет горизонт. Всё лучше, чем натворить хуйни, поддавшись чувствам. А их он контролировал мастерски. И не верить в своих — это всё равно что не верить в себя. А Итан верил. С тринадцати лет. И ни разу его вера не подводила. Со стороны лагеря казалось, что происходит абсолютно ничего. Для нас же время будто остановилось вовсе, ведь чем ближе ты к гравитационному излому, тем медленнее оно течет. А ещё — времени же не существует. И это лишь то, что я когда-то нарисовала, страдая первой нехарактерной мне бессоницей от преисполненности вдохновением, миллиардов идей в голове, триллионами слов, накладывающихся друг на друга и тем, скачущих одна со второй на четвертую, перепрыгивая третью. Оставалось смотреть на спину Джея со сложенными ладонями, сдерживающего баланс разноименных зарядов в единой структуре, направляя в пасть Бездны. Оно гудело, вспыхивало, выплевывая наружу из самого центра квазарные всполохи, съедало, пожирало, уминало с удовольствием, питаясь энергией. Огромная рука, возвышаясь над горизонтом событий, сделала финальный взмах. Невообразимо увеличилась, становясь раз в шесть больше, сминая Черную Дыру обратно в ничто. И её, и всё, чем она питалась. Для нас это длилось не больше часа, наверное, если судить по биологическим часам. Исчезло всё. Стихло. Стоял красивый вечер с розовым закатом на лазурном чистом небе. Жара, наконец-то, спала. Леса не горели, дыша дымкой, будто успокаиваясь. Солнце пряталось за облаками, нормального цвета, природа, отдыхала, выдыхая спокойно. Последним рассеивающим шлейфом, направляя обратно из центра к краям по заданному кругу, Джей аккуратно высвободил энергию, принимая отдачу на себя. Часть попало в Сусаноо, растворившиеся в воздухе. С двух сторон раздался свист ветра — два тела разлетелись налево и направо, завершая свою работу. — Найди его, — хлопнула Итана по лопатке, отправляя на поиске Джея. Его могло занести на километры отсюда, и никто бы не нашел его лучше капитана команды. Меня понесло в противоположную сторону. Дальше идеальной окружности, по которой была выжжена земля по следам Сусаноо. Кое-где ошметками блестело фиолетовым, будто на последних издыханиях.

***

День давно уже сменился ночью, но стройный ряд Сусаноо всё также невозмутимо стоял, опираясь на мечи. Нельзя было допустить ни единой пробоины в этой броне. Саске не думал вообще ни о чем, экономя энергию даже на этом. Надбровная дуга начинала ныть. В глазу лопнул сосуд. Но расслабляться хоть на секунду нельзя было — единственная мысль, которая удерживала в сознании, которое на утро уже просто отказывалось работать. А когда снова начало темнеть, Саске уже смиренно дожимал остатки из себя на чистых рефлексах. Ни левый, ни правый уже просто ничего не видели, кроме всполохов впереди. Этот гул уже порядком надоел. Да, надоел. Саске как-то легко это принял — он устал. Он так устал, что чакры оставалось неизвестно на сколько. Ну устал и устал. Это лично его проблемы. Поэтому продолжал. Не думая ни о чем, цепляясь сознанием за этот гул и скрежет, не позволяя себе отключаться. Все мышцы в теле надсадно тянуло, и единственное, что держало его в целостности и на ногах — пульсирующая мысль в висках, что нужно дождаться окончания этого гула. И когда гул стихнет, он сможет остановиться. Убрать Сусаноо, мягко опуститься на землю. Или просто упасть. Абсолютно всё равно. Просто перестать делать это: он уже даже начал забывать, что вообще он делает, для чего. Зачем? В этом был какой-то смысл, да? Он уже забыл. Или просто не помнил, обессилев настолько, что даже дышал раза через четыре — чтобы не тратить силы. Вся сущность Саске будто перешла в спящий режим энергосбережения, оставляя лишь какую-то важную цель, которая его вела на подсознательном уровне. А потом гул исчез. Стало так хорошо, что отнявшиеся руки и ноги не имели никакого значения. Если гул исчез, а он стоит на ногах — значит он смог. Он справился. Он всё сделал, как надо. Что именно уже не понимал. Хотелось поспать. Хотелось лечь. Лечь и проспать суток трое. Колени почти дрогнули, но что-то отшвырнуло его подальше. Саске уже надеялся просто умереть, чтобы его оставили в покое. Даже сам с себя хмыкнул, наконец-то, находя отчего-то это мысль смешной. Прямо ступил на ногу, поражаясь, что она на месте и даже слушается. В мозгах не зиждилось ничего, кроме желания лечь. Никогда он не уставал так. Никогда он настолько не использовал силу бога в глазу. Внутренний голос что-то пытался сказать о том, что он сейчас упадет. Упадет в какую-то канаву или грязь, еле различимую из-под приопущенных век, которые болели практически одинаково, как и сами глаза. И лоб, особенно лоб. На второй вымученный шаг боль прорезала череп всполохом, поэтому пришлось остановиться. Вздохнуть. Перед смертью не надышишься, и Саске решил не откладывать на потом, а сделать ещё один шаг просто по инерции — тело двигалось инерционно, особо не откликаясь на команды синапсов. Беззвучно хмыкнул снова, вдруг осознав ситуацию: он, полностью без чакры, истощенный настолько, что не может стоять, неизвестно где, с измотанными глазами. Не такой конец он себе представлял. А хотя какая разница? Мозгу уже было плевать, мозг хотел лечь, мозг хотел упасть прямо тут замертво и отрубиться, наплевав почти на всё. Саске особо не понимал, зачем ему сопротивляться, поэтому сделал следующий шаг. Колено подогнулось само по себе, не в состоянии поддерживать его вес, и всё тело начало просто падать. Да плевать. Саске уже готовился ко встрече с грязью или ещё чем, неважно, абсолютно неважно, просто лечь, но до земли, к сожалению, так и не долетел. Он мягко опустился на что-то живое. Горячое, влажное, рвано дышашее как от пробежки, прикрытое плотной нескользящей тканью, немного костлявое в кое-каких местах. И мозг проснулся тут же, но так и не учуял опасности. Его кто-то аккуратно поймал в последний момент, подставляя спину. — Готовь очко, Саске. Я же сказала, запихну тебе риннеган в задницу. Подбородок уткнулся в острое плечо, руки безвольно повисли над ключицами, пальцы шкребнули мягкую ткань. Саске приоткрыл один глаз, всматриваясь в выбритый машинкой затылок. Черный, как у него. Говорить было тоже лень, поэтому единственное, на что хватило, пристроиться поудобнее и не думать о том, как с разницей в росте он так удобно помещается в этих цепких сильных руках и спине, которую когда-то ненавидел до искр в глазах и скрежета в зубах. — Поспи ты. Пока до лагеря дойдем. Сердцебиение почти не отдавало мне в лопатку, но все же было ощутимым. Проморгалась правым глазом, на котором подсыхала кровь. Всё закончилось. И было так приятно-хорошо от этого. Особенно с того, как Саске доверился, не возникая даже, что я тащу его на спине. — Ты тяжелее Наруто. Не подумала бы. Саске приглушенно фыркнул, перевешивая голову с моего плеча. И еле заметно улыбнулся, впадая в дрему. Впереди щелкнули ветки, и из выгоревшей чащи вышел точно такой же Итан — довольный, улыбающийся, с отрубившимся Джеем на спине. Кивнул мне, мол, всё в порядке, пошли. Главное этих не разбудить. Улыбнулась ему в ответ. Ещё бы отбила кулак, но руки были заняты ногами Саске, который развалился на мне как само собой разумеющееся. Прямо как кот. Поравнявшись с Итаном, двинули на юг, ко всем остальным, переступая изломы, трещины, выгоревшие бревна. Джей закашлялся. — Ты как? — Итан оглянулся на него. — Пойдет. Дай курить. Моя ноша была молчаливой, только дышала на ухо, успокаивая. Итан притормозил, оглянулся на Саске, убедился, что тот не в боевом расположении духа, и чему-то рассмеялся. — Че ржешь? — Итан прикурил и мне, всовывая сигарету в зубы. — Так хоть поговорим нормально. — Эм? — выгнула бровь, перекладывая сигарету поудобнее и переступая поваленное дерево. — Он сейчас не особо в состоянии кидаться, — кивнул на Саске, улыбаясь. Поджала брови, особо не въезжая. — Да господи, Иллин! — Итан подкинул Джея на спине поудобнее. — Ты не замечаешь его защитных реакций? Даже от нас. Особенно от нас. Как он показывает право на собственность. — Тебе башку отбило, да? — мне стало так смешно, что я даже рассмеялась, несмотря на всю усталость. — Нет! — Итан сиял. — Он подсознательно это делает, даже не замечает. Почему вот, когда мы первый раз приезжали, он решил представиться твоим лучшим другом в Конохе? — Почему же? — саркастично попыталась передернуть плечами, особо не беспокоя Саске. — Он видел в нас угрозу. И хотел показать, что ты под защитой. Очевидно же. — О, — мы одновременно наклонились, пролезая под каменным выступом. Итан тюкнулся в свод макушкой, сопровождая удар своим любимым «‎бля». — Бля, — вырвалось у меня совсем по другой причине. — Поняла, о чем ты. Итан показательно цокнул, расползаясь в улыбке. Не видеть дальше собственного носа всё, что касается меня, но прекрасно видеть других насквозь — прямо-таки моё призвание по жизни. — Так что ты осторожнее. У него подсознательная мания тебя защищать от любой угрозы. Ну, кроме себя. — Я всё слышу вообще-то. Рассмеялся даже Джей, тише и хриплее, конечно, но рассмеялся на это бурканье Саске с моей спины. — Ты давай силы береги, — легонько ткнулась виском в него, — здесь почти сутки прошли, да? — Да. — Я надеюсь, тебе не надо объяснять, что ход времени у нас был разный? И у вас быстрее? Саске кивнул, укладываясь щекой на плечо. Итан опрашивал Джея на предмет самочувствия, задавая знакомые сто лет уже как вопросы от него, как капитана команды. — Горжусь тобой, — под шумок шепнула Саске. — Никто бы не смог, кроме тебя. И пусть его нарциссичная асоциальная задница надменно фыркает сколько влезет. То на людях. А сейчас он просто невесомо сжал мантию у моей ключицы, подтягивая её повыше, чтобы мне было теплее. И если это не дружба, то тогда я даже не знаю, что она из себя представляет. Итан от чего-то притормозил. Я, задумавшись, прошла дальше, выкидывая окурок в свободный полет. Эта зараза обожгла босую стопу. — Чего вы там копаетесь? Давайте реще. — Ща, идём, — откликнулся Итан из-за моей спины. — Куда ты втопила? — Домой. Итан нагнал тут же, не обращая внимания на недовольного Джея. — Куда? — наклонил голову вперед, чтобы всмотреться мне в лицо. — В лагерь, говорю. Итан прищурился. — Ты сказала домой. — Тебе реально башку отбило, Итан, — фыркнула, отворачиваясь. — А может оговорка по Фрейду? — Отвянь, — отмахнулась, пытаясь прокрутить диалог в обратную сторону, чтобы выудить оттуда лишнее слово «‎дом». Или Фрейд был прав, кто знает. На подходе к лагерю Джей снова задремал, скурив перед этим две сигареты подряд, Саске наоборот более менее приходил в себя, возвращая фокус зрению. Впереди чувствовалось копошение, потом даже крики и одно протяжное узнаваемое из миллиона «‎даттебайо». Мы даже не успели дойти — Наруто несся на нас, грозный, с красными глазами, похлеще Итана в гневе. Он не замечал ничего, никого, ни меня, ни громко поздоровавшегося с ним Итана, ни пришедшего в себя от приближения Джея — только анабиозное тело на моей спине. — Привет, Нар... — ОТРЫВАЙ СВОЮ ЗАДНИЦУ ОТ ШЕРПЫ-ЧАН И ОБЪЯСНЯЙСЯ!!!! Саске даже ухом не повел, лениво в него всматриваясь. — ТЫ СОВСЕМ С УМА СОШЕЛ?! ДА И ЭТИ! — махнул рукой на лагерь позади, — ПОЧЕМУ МЕНЯ НЕ ПУСКАЛИ?! ПЛЕВАТЬ МНЕ НА ЭТОТ ЭКЗАМЕН! Наруто частил в речи, грозно дышал, сжимал кулаки, не выбирая особо слов и выражений. Но куда бы пустили героя войны, у которого экзамен на чунина на носу. Тоже слишком ценный кадр, не отправлять же на верную смерть. Только вот смерть оказалась не верной. Спустила со спины Саске, фиксируя его на ногах. Передача знамени — дальше моё соучастие не требовалось. Наруто тут же вцепился в его предплечья, продолжая выплескивать накопившееся напряжение, переживание, сумасхождение, боязнь потери и невыносимую боль. Забилась к Итану под бок, направляясь дальше в лагерь. Итан беззвучно кричал чайкой со всей это сцены, я была не лучше, оттирая глаз от запекшейся крови. Джей поржевывал ему в затылок, а Наруто не унимался. Но теперь это было личное дело этих двоих — Саске был в безопасности. — ТЫ ХОТЬ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, ЧТО… — Наруто задохнулся, — ГЛАЗА БУДТО ЧЕРЕЗ МЯСОРУБКУ ПРОПУСТИЛИ!! ПОЧЕМУ ВЫ НЕ ВЗЯЛИ МЕНЯ?! ТЫ БАШКУ ВКЛЮЧАЛ?! ТЫ БАШКУ ВКЛЮЧАЛ?! У ТЕБЯ ЧАКРЫ ВООБЩЕ НЕТ!! Оранжевый окрас заструился по рукам на предплечья Саске, окутывая его с ног до головы, помогая стоять на месте. — Хватит орать… — Саске прикрыл риннеган волосами, попутно прикладывая руку ко лбу. Грозный и злой Наруто отдавался звоном в пустой черепной коробке. Но только вот Наруто злым не был. Он был напуганным и пережившим самые страшные в своей жизни двое суток. Рывком притянул Саске к себе, обнимая до хруста в ребрах. — Я думал, моё сердце остановится, если тебя не станет. Слой чакры Курамы согревал, наполняя изнутри. А слова Наруто — сердце. — Усуратонкачи, — Саске буркнул ему в плечо, пытаясь скрыть улыбку. Обнял одной рукой под лопатками, глубоко вдыхая. Саске в диалог про дом не вступал, притворяясь спящим, но он тоже спешил домой. Ведь его дом — это Наруто.

***

Шикамару лениво отбил пятюню, потягивая сигаретку в улыбке. — Вот это шоу. — Рады стараться, — шутливо отвесила реверанс, стоически принимая хлопок по спине от Киллера Би. — Ща погоди, руки заняты! — Итан заливисто рассмеялся, спуская со спины Джея, водружая его себе на плечо. — Теперь давай! — и протянул раскрытую ладонь Шикамару для пятюни. Нас облепили все. С хлопками, шлепками, тычками в кулак, Итан смеялся, Джей вздыхал, закатывая глаза. Шизуне с командой медиков разгоняла всех по углам. — Дайте мне их осмотреть, потом наобщаетесь. Мы переняли всё внимание на себя, позволяя Наруто незаметно протащить Саске. Шизуне, вздохнув, первым делом пошла разбираться с этими двумя. Саске добровольно доковылял до выделенной палатки, даже не пытаясь отлипнуть от мертвой хватки Наруто. Как минимум, это помогало волочить ноги. Итан точно таким же образом расположил Джея в следующей медицинской палатке, выходя наружу по просьбе врачей. Наруто же пришлось выпинывать силой. — Наруто? — Итан попробовал ещё раз привлечь к себе внимание. Наруто, крикнув что-то воодушевляющее в палатку, обернулся на него, наконец-то замечая. — Итан! Привет, даттебайо! Эти двое радостно повисли друг на друге, хлопая по плечам. — Как Джей? — Да нормально, переутомление. Наруто коротко кивнул, выискивая глазами меня. Нашлась я в табачной завесе рядом с Шикамару, налепившего на рукав протектор объединенных сил шиноби. Частя «‎Шерпа-чан» и «‎даттебайо» пополам, так же обнял меня, сгребая в кучу. — Я не могу дышать, — пихнула его под ребро, честно сдаваясь. Ребра ныли, поясница горела огнем, правые ногу и руку простреливало острой болью. Но ничего из этого не мешало улыбаться Наруто в ответ, тактильно подпитываясь от него. Это было будто бы праздником жизни, только в этот раз я не была в стороне, а наоборот в самой гуще. Кто-то переговаривался, кто-то показывал большой палец, кто-то пил, кто-то готовил поесть, кто-то смеялся, кто-то помогал медикам, кто-то сворачивал свитки, отправляя великим каге с докладами. Среди всего этого праздника не хватало лишь одного человека, которого глаза пытались самопроизвольно найти из-под объятий Наруто — будущего Шестого Хокаге. Подошедший Итан стрельнул у Шикамару сигарет и пошел дальше, не задерживаясь у нас. Такие ситуации были одними из самых лучших для прокладывая стратегических связей. Шизуне, храни её господь, попросила Наруто вернуться. Тот отлип от меня моментально, пулей возвращаясь к медикам. Шикамару хмыкнул. — Как у вас? Всё хорошо? — Вполне, — кивнул в затяжке. — Хоть дышать теперь есть чем. — И правда, — вдохнула полной грудью вместе с ним. Гарь выветрилась, наполняя воздух свежим кислородом. Итан шел целенаправленно, зная, куда ему надо идти и к кому. С его острым зрением, вечно помогающим лучшей подруге отличить дерево от человека издалека, он заметил их сразу. Дело оставалось за малым — кое-что кое-кому сказать. Будущий Шестой Хокаге отстраненно стоял поодаль, безынтересный ко всему происходящему. Только чужие ботинки прижимал к себе так, будто ничего стоящего кроме них в этом мире не было. Он скрывал их под книгой, просто перелистывая по инерции написанное, не в состоянии разобрать смысл прочитанного, выученного уже наизусть. Кто-то что-то делал, кто-то что-то говорил, но ничего не замечалось. А такие вещи как спать, есть, пить остались где-то там, за чертой, в которой не витало ежесекундно в воздухе верной смертью. Шикамару то приходил, то уходил, то просил взять Паккуна, то снова садился на ветку. То курил, то не курил. Пару раз что-то говорил, протягивая воду. Оставалось коротко кивать, делая вид, что понимает. Ничего не пробивалось из-под маски привычного отчуждения и слоновьего спокойствия. — Добрый день, я Итан. Итан, нахватавшийся у меня привычек, протянул руку. — Рад познакомиться лично с будущим Шестым Хокаге. Какаши молча пожал ему руку. Не то, чтобы не был рад, вполне даже, но просто сказать ничего физически не мог. Тонна слов забивала пищевод, перемежаясь со склизким страхом, горечью и непониманием того, что всё закончилось. И непониманием того, зачем ему это отдали. Зачем написали на бумажке это, зачем потом так отреагировали, вообще не понимая ничего, кроме одного — на всём этом ставили крест, и очень правильно, снова подавляя в зародыше, и даже сейчас не обращали на него никакого внимания, переговариваясь с Шикамару и звонко смеясь. Какаши ничего уже не понимал. — Понятно, — Итан тепло улыбнулся, вкладывая руки в карманы, немного наклоняя голову вбок. Итан сейчас был похож на Паккуна, обернувшегося на крыльце моего дома, кинув непонятно к чему относящееся «‎понятно» и убегая в деревню прочь. Какаши вопросительно выгнул бровь, тоже убирая руку в карман после рукопожатия. Напряжение давило на плечи, на грудь, не давая дышать, отдавало в суставы, в легкие, в виски, душило под маской. Итан хмыкнул чему-то своему, вытаскивая руку из кармана обратно, чтобы легонько сжать его предплечье, не пытаясь нарушить субординацию, границы личного пространства и ни в коем случае не вкладывая в жест фамильярности. — Она признала тебя за равного, — кивнул на ботинки в его крепком захвате. — Чёрт, — Итан снова тепло рассмеялся, убирая руку в карман, — не думал, что доживу до этого момента, — хмыкнул, качнувшись на ботинках взад-вперед. — Боюсь даже представить, через что ты прошел. Какаши смотрел на него в упор. Вживую Итан улыбался ещё ярче, ещё искреннее, ещё теплее. Даже после выматывающего задания. Увидеть наконец-то вживую так близко одного с фотокарточки на письменном столе оказалось очень приятным. Власть и сила органично ложились на плечи, предплечье с семью солнечными сцепками будто немного светилось в наступающем вечере. — Еще раз был рад познакомиться вживую. Госпоже Цунадэ низкий поклон, — и, кивнув, поплелся обратно к медицинским палаткам. Из груди будто наконец-то вытащили огромную пробку, мешающую дышать. Ботинки в руке скрипнули кожей. Я смотрела на всё это украдкой, незаметно пробираясь между очередными хлопками, легкими объятиями, кивками, улыбками. Будто бы между делом, но целенаправленно шла к тому, кто смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни. К чертям всё. Всё к чертям. Завтра может никогда не настать. Адреналин дошел до мозга только сейчас, заставляя улыбаться, дышать, шутить и смеяться. Было только здесь и сейчас, и Какаши, смотрящий в упор. Казалось, если он отведет взгляд, то мир рухнет. Как и до этого многих, просто обняла его за плечи, притягивая к себе, укладывая подбородок ему на плечо. Пришлось подняться на самые высокие цыпочки босыми ступнями, которые уже еле держали опору. Какаши не двигался. — Я перепутала. Я думала, это гроб, — кинула как всегда с середины, не пытаясь расшифровать. Это был не гроб. Ящик из пяти стен не был гробом. Это дом. И вернулась я именно к нему. Ничего не ждала и ни на что не надеялась, опускаясь обратно, но под лопатками крепко сжали, прижимая к себе одной рукой. Всё тело обратилось ко мне, пытаясь впаяться, отвечало, роднилось, и всё будто делилось на до и после. Были только здесь и сейчас. Какаши правда не понял при чем тут гроб, но то облегчение, что рухнуло с плеч, сделало весь мир в миг таким легким, эфемерным. Ведь только на грани смерти мы осознаем что-то важное для себя. Поэтому решил начать тоже с середины. — Я знаю. Ведь ты веришь в то же, что и я. Всё, что было до, казалось теперь такой приземленной бессмыслицей. Боже, это было так глупо. Пытаться добиться ответа, когда знаешь его априори. Ведь если он верит в любовь с первого взгляда, значит верю и я. А он верит. Ведь я — прямое тому доказательство. — Мне надо отправить Паккуна в Коноху. — А мне проверить Джея. Никто из нас не собирался отпускать другого. Да и всем остальным было всё равно, а единственный, кто заметил бы сразу же, был очень занят — Наруто помогал восстанавливать баланс Саске. Правую ногу опять прострелило, так что пришлось опуститься на землю. Я заинтересованно рассматривала землю под босыми ступнями. Становилось холодно. Хотелось замотаться в что-нибудь теплое, выпить кофе и желательно слоновью дозу обезболивающего. — Ни царапинки, — Какаши сгладил тишину первым, протягивая мне ботинки обратно. — О боже, родные, — нацепила их тут же, переваливаясь с одной ноги на другую, — переживала за них больше, чем за лучшего друга! — отшутившись, задернула мантию поплотнее. — Я.. пойду. Может, он там умереть собирается. Джей не собирался, разумеется. Но у нас в команде не терпят полумер. А шутить про смерть — вообще любимое занятие. — Буду рад и с ним познакомиться вживую, — и скрылся за огромным шатром в поисках Паккуна. Итан курил поодаль, широченно улыбаясь. Обреченно вздохнув, поплелась к нему. — Ничего не говори, — дернула у него из рук пачку, прикурившись. — Кому в этой дыре нужно отсосать, чтобы мне дали кофе? Снова прокричав чайкой, как в старые добрые времена Итан притянул к себе одной рукой, обхватывая за шею. — К Джею пускают? — Да, пошли. Кофе найду, только не ори. — Я не ору. — Орешь, — пихнул локтем в бок, уволакивая вслед за собой к медикам. С моим ростом было запросто проскочить внутрь, а вот Итан застрял в навесе. Координация к нему обычно возвращалась быстро, но то была обычная психосоматика — переживания за Джея всегда превращали его в местами неуклюжую двухметровую дылду. На поклонившихся при входе медиков посмотрела как на умалишенных. Дожились. — Жить будешь? — плюхнулась рядом, подтягивая ему бинт на предплечье. — Естественно. Должен же тебя кто-то бесить. Итан плюхнулся рядом со мной, подтягивая ноги под себя. Японский минималистичный мир точно не предназначен для моих двоих. Капельницы ему воткнули сразу в обе руки, и я даже не стала спрашивать, почему. Живой же. Живой и огрызается. А поспит — так вообще придет в себя окончательно. С его регенерацией и жизненной силой мог потягаться только Наруто. — Что за дрянь вы курили? Пасёт пиздец. — У Шикамару стрельнул, не знаю, — Итан беззаботно пожал плечами. — Вот скажи мне, Итан, это дурь или что? Что он курит? — сверяясь с наручными часами, просчитывала для собственного успокоения пульс Джея. — Ээ? — Итан рассмеялся, — обычные сигареты. Вроде. — Отвянь ты, — но захват Джей не скинул, обхватывая ладонь своей широченной. — Шерп. — Чего тебе? — одернула манжет, поднимая на него взгляд. Такого Джея я не видела ни разу. Взрослого, поумневшего, кое-как научившегося выражать свои эмоции. Брови болезненно выгнулись, уголки рта опустились вниз. В уголках глаз паутинкой распались первые морщинки. — Ну чего ты? — улыбнулась ему, подбадривая. — Я… — он тяжело вздохнул. — В кармане печать. Возьми. В Конохе посмотришь. — Возьму, а что там? — Я... — опять тяжело вздохнул, — я не нашел тебе время, страдая от сперматоксикоза и еще какой-то хуйни. Я просто забыл. Помнил и забыл. А потом мне пришлось тебя убить. А ты… — хладнокровный бас дрогнул, — прости меня. — Ты с ума сошел? Джею было плевать на катетер в вене, он отвернул голову, пряча лицо в предплечье. Я думала, он просто как всегда, а он… А он чуть не плакал. — Ну чего ты, — повторила вопрос, забиваясь ему под бок. — Ты же не отъехал, значит уговор выполнил. Из-под предплечья с лунными фазами раздался приглушенный всхлип. Показала Итану средний палец. Это ж надо было так довести нашу бесячую псину. Но Итан не улыбался тоже. — Да господи, иди сюда, — махнула на себя, — давайте втроем сопли разводить, что ли. Парк скульптур Вигеланда по нам плачет. Итан обессиленно бухнулся под бок, вмиг безбожно устав. — Шизуне убьет нас. — Ага, — кивнула, ероша ему волосы. Джей хрипло кашлял, шмыгал и напоминал себя четырнадцатилетнего, только на пороге были уже двадцать семь. — Слышьте, — аккуратно подоткнула ему футон, чтобы окончательно не следить, — я не откажусь от вас, даже если вы меня убьете. Никто не заставлял меня из кучи нормальных детей выбрать двоих дебилов. — Мы тоже тебя любим! — Итан рассмеялся, умудряясь обнять нас обоих. Джей болезненно шикнул. — Прости, крышесносные ноги. Я прищурилась. Итан поджал губу. — Слушай, крышесносные ноги, — выделила его новое обращение, — а что там со свадьбой? Парни уже на низком старте были. — Отменяется, — хрипло пробасил из подушки, подпирая её влажной соленой щекой. — Ладно, — кивнула, убрав его волосы за ухо. — И это всё? Просто ладно? — Просто ладно. — Ладно, — Итан невпопад кивнул тоже, поднимаясь на ноги. — Я.. мне там надо… — Иди, — махнула на выход. Итан спешно удалился восвояси. Комментировать странности лучших друзей сегодня не хотелось. Закатала манжет, подводя наручные часы на правильное время. — Поспи. Джей наконец-то отлепился от подушки, поворачиваясь ко мне с мокрыми щеками и ресницами. Повернулась ещё удобнее на бок, подпирая голову предплечьем. — Правда? — Правда, — ответила по наитию. Ведь если Джей спрашивает, значит хочет услышать поддержку. — Сколько ты это держал в себе? — А ты? — А вот пока вы не приехали в Коноху. И я совру, если скажу, что отпустило сразу же. Джей крепко зажмурился, ловя наощупь у футона мою ладонь. — Помнишь, ты спрашивала, что мне сделали старшекурсники, которых я отправил в больничный сектор? — Хм, — закусила губу, — это курсе на третьем или четвертом было? Уже курилка наша точно была. — Да. — И почему же? — Они обсуждали, как бы тебя натянуть. Я рассмеялась. — Серьезно? Ты из-за этого так их отделал? Джей покивал, ероша волосами по подушке. — И после этого ты спрашиваешь, правда я от вас никогда не откажусь? Джей вздохнул, уставив взгляд в навес. — Ненавижу этот союз. Ненавижу эту работу. Ненавижу военный мир. — Я тоже, — села, скрестив ноги, покрепче сжимая его ладонь, накрывая второй сверху. — Мы же с тобой два сплошных комка ненависти? И вся гиперактивность и человечность нашей команды куда-то ускакала, — я фыркнула. — Чтоб не разныться, ты же его знаешь. — Думаю, это обосновано было чем-то другим, но не суть. Давай ты поспишь. Надо поспать. Я буду тут, — кивнула на футон. — Вас ещё не осмотрели. — Успеют ещё. Живые, как видишь. — У тебя кровь на башке, руках и ближе к жопе. — Ничего от тебя не скроешь с твоим калу. Джей прикрыл глаза, подворачивая руки удобнее из-за катетера. Он засыпал рвано, хмурясь, заходясь сухим кашлем в бронхах, накаченный обезболивающим. Живот был перебинтован, а черная вертикальная полоса с левой стороны грудины будто шипела иногда. Обожженное плечо под плотными бинтами время от времени дергалось. Ткнулась сухими губами в запястье, понимая, что лучше друга чем мой лучший друг Джей просто быть не может, только если это не Итан. Или не Саске. Тихонько выбралась наружу, подтягивая больничное полевое одеяло повыше у него на груди. Итан курил здесь же, рассматривая облака. Не опуская головы, положил руку мне на плечо. И слов больше не надо было, вообще никаких. Командная терапия прошла на отлично, а попытки игнорировать слона в холодильнике всегда заканчиваются моральным дерьмом. И время нихуяшеньки не лечит — лечат другие люди. — Я к Саске. — Угу, — сжал напоследок, отпуская в соседнюю палатку. Шизуне неслышно фыркнула. — К Учихе паломничество что ли. — Шизуунеее, ну пожалуйста, — сложила ладони в молитве, состроив обаятельную мину. — Ему нужен отдых. А вас двоих я так и не осмотрела. — Мы живые-здоровые! Шизуне вздохнула. — Одна нога здесь — вторая там. В целом, Шизуне максимально точно описала текущее моё состояние, и примерно так только и получалось существовать в пространстве. В поясничном отделе будто завывал ветер, а крестец горел под кожей, отдавая в самое дорогое — в задницу. Под коленом пульсировало, а выпуклая кость на стопе будто билась в агонии на каждое легкое соприкосновение с ботинками не по размеру изнутри. Наруто был тут как тут, не собираясь никуда уходить. Саске спал. — Ты как? — Я очень злюсь, — тихо и безумно искреннее пробурчал, чтобы не будить Саске. — Тебе тоже бы отдохнуть, — села рядом, легонько сжимая протез в бинтах. Окинул Саске взглядом с ног до головы, стиснув зубы. — Это несправедливо, — бросил абсолютно серьезно. — Я говорила ему не лезть. — Я не… — Наруто вздохнул, — вы кидаетесь в пекло, как взращенные на убой. Это несправедливо, — ладони сжались в кулак. — Я не этого хотел. И не этого обещал Нагато. — Наруто, посмотри на меня, — сжала бинты, чтобы оторвался от Саске и посмотрел на меня. Наруто нехотя оглянулся. — Я знаю. Поэтому мы здесь. Чтобы менять это. Но… всё, что должно случиться, оно всегда случается. — Это абсолютно не так, даттебайо! — прикрикнул, тут же одергивая сам себя. — Только мы решаем, чему случаться. Повзрослевший Наруто с напряженным контуром подбородка, широкими плечами под сетчатой футболкой, глубоко подымающейся грудью и хмурыми бровями выглядел таким настоящим. Перегнувшись через него, потянулась к протезу Саске, вкладывая его в протез Наруто. Наруто даже не дернулся. — Слушай, Наруто, — легонько пихнула его коленом в колено, — ты же ведь понимаешь, что для меня — ты такой же обычный, каких я видела сотнями тысяч за всю свою жизнь? Мне в целом однохуйственно было, кто ты. Джинчуурики или герой войны, я, знаешь ли, тоже неведомая хуйня и герой девяти воин. Так что мне нет дела до всех твоих регалий. Я впервые-то увидела тебя ржущего на дороге, и, может, прошла мимо, если бы не Шикамару. И знаешь что? Наруто вопросительно кивнул, внимательно слушая. — Если бы я не была уверена, что ты один из тех, кто способен всё это изменить, сказала бы, что из тебя получится отличный Хокаге? Наруто буркнул «‎тебайо», почесывая затылок. — Я повторюсь. Мне плевать на все эти шлейфы, статусы и регалии. Я тебя знаю меньше года. Я извне. Я вижу в тебе просто человека. Такого, какой ты есть. Ты, кстати, замечательный тактик. — Тактик? — Тактик. А каждому тактику нужен сильный стратег. Вон он, дрыхнет тут, — кивнула на Саске. — И пока вы будете друг у друга, всё будет хорошо, и вы со всем справитесь. Поднялась на ноги, одергивая манжеты мантии. — Любовь порождает ненависть. А тот, кто смог превратить ненависть обратно в любовь — вот, кто достоин восхищения. Я горжусь тобой, мелкий, — взъерошила ему макушку, уходя из палатки наружу. И очень вовремя. Наруто, стиснув ладонь Саске в обоих своих, беззвучно облегченно шмыгнул. Итан, всунув руки в карманы, смотрел на меня в упор. Кивнул в следующую свободную палатку. Их было всего три. Чтобы отдавать приказы, Итану не нужны слова. Молча добрела туда самостоятельно, стаскивая мантию и плюхаясь на футон. Итан зашел следом, напоследок окинув лагерь из-за плеча — не дай боже кто-нибудь бы заметил. Вот теперь можно было стиснуть ногу до побелевших костяшек, шипя и приглушенно матерясь на родном языке. Итан, схмурив брови, отточенным движениями проверял запястья, ладони, предплечье, жал на плечо, постукивал по лопатке, а потом заставил приподняться, укладывая ладонь на поясницу ближе к крестцу. — Так и знал. — Позови Шизуне. Шизуне зашла за ним бесшумно, также напоследок озираясь, чтобы никто не видел. Приказным кивком указала Итану на соседний футон, на который он еле забрался, сжимая зубы. Скулить от боли в нашей команде не принято. Под мантией на белой форме в районе груди и боков застывали кровавые пятна. — Надень вот это. Помощь нужна? Отрицательно покачала головой, забираясь в теплый удобный кокон свободной чистой одежды. После миссий всегда хотелось гиперкомпенсации, спрятавшись в мешках. — Я поставлю блокаду, — показала мне два шприца, — в плечевой и тазобедренный сустав. Надо купировать болевой синдром. Кивнула, прикрывая глаза. Итан с соседнего футона повернул голову, рассматривая каждое её движение из-под приопущенных ресниц. Хотелось спать, просто отрубиться, но нельзя. Пока все члены команды не в безопасности, капитан не имеет права спать. Тем более, корчиться от боли или истощения. Уколов вообще не чувствовалось, весь организм состоял из одной сплошной боли. Даже не заметила, как Шизуне убирает кровь, промывает раны, накладывает плотные бинты, как зеленая чакра что-то заживляет где-то. Просто смотрела на Итана, который улыбнулся из-под перевязанных спереди двух смольных косичек, не растрепавшихся за всё это время. И пока рядом был Итан, значит всё было хорошо. И будет всегда. — Как вернемся, сразу на обследование. Травма могла спровоцировать выпячивание диска. Согласно кивнула. — Снотворное или сама? Хмыкнула, подворачивая ногу. — Снотворное. Ничего не могу обещать. Хотелось смотреть, что именно Шизуне проделывает с Итаном, но веки налились свинцом, ограждая от внешнего мира. Да и Итан не очень любил, когда смотрят. Главное, что он был не один.

***

Даже во сне хотелось курить. Когда я проснулась, Итана уже не было. Смачно зевнув, перевалилась на ноги, натягивая капюшон. Кожу лица тянули пластыри, плотные бинты на правой руке заходили на пальцы. Выплелась наружу, протирая пришедший в себя глаз. — Доброе утро! Итан, широченно улыбаясь, сидел тут же, с двумя стаканами, больше ведрами, кофе, покуривая сигарету без рук. — Ночь, какое утро, — зевнув опять, кивнула на небо в россыпи крупных звёзд. Лагерь спал. Кроме Джея и Наруто, переговаривавшихся у костра, восседая на поваленном бревне. И сторожевых. — Как Саске? — Всё отлично. Спит. Пришлось Наруто выволочить подышать, — понизив голос, отпил кофе, протягивая мне моё ведро. — Его держали в деревне два отряда АНБУ. — Они чувствуют боль друг друга, — наклонила голову к Итану, тоже приглушая голос. — У них всё одно на двоих. Боль, мысли, чувства, переживания. Видишь, моргает затруднённо, хоть и не показывает. Глаза у него болят. — Угу, — Итан кивнул, — говорит, ему здорово досталось за самоволку. И что его за это не допустят до экзамена, и вообще от миссий отстранят. — Кстати! — влила в себя кофе, спешно проглатывая. На деревянных ногах добрела до них на бревне у костра, протягивая кулак. Джей что-то приглушенно рассказывал Наруто, тот согласно кивал. — Чего, как? — Пойдет, ты? — кивнула Джею. Тот махнул рукой, отпивая кофе из своего ведра, притащенного Итаном. — Шерпа-чан! — Наруто широченно улыбнулся. А потом, оглядевшись, понял, что выжимать из себя улыбки не перед кем. Поджал губу. Посмотрел на протянутый к нему кулак. — Отбивай. — А за что, Шерпа-чан? — За сдачу автоматом второго этапа экзамена на командное взаимодействие. — Не понял, даттебайо. — Ты сдал. Но от бумажек ты не отделаешься, даже не надейся. — Это как так, Шерпа-чан? — Наруто почесал затылок. — Я так сказала. Поздравляю, — тряхнула кулаком ещё настойчивее. — Если им нужны ещё какие-то доказательства твоей преданности друзьям, то они охуели в край. И Наруто, наконец, улыбнулся по-настоящему. Скромно и искренне, будто освобождаясь от чего-то неподъемного. Ткнулся перебинтованным кулаком в мой. Джей протянул мне сигарету, взглядом указывая на место рядом с ним. Пришлось сесть. Итан плюхнулся рядом. Втроем закурили. Наруто отмахнулся от дыма. — Может поспишь, Наруто? — Да не хочется, Шерпа-чан. — Саске будет лучше, если ты поспишь. Итан тихонько хрюкнул мне на ухо. — Да, точно, — Наруто кивнул, поднимаясь на ноги. — Там следят за вами. Ну, чтобы вы знали. — Мы итак знаем, не волнуйся, родной. Отдохни. Твоей нервной системе нужна передышка. Всё хорошо. — Угу, — Наруто потянулся. Почесался. Отряхнул штаны от опилок. — Странное ощущение, — кинул Джей в затяжке. — Какое? — Итан перегнулся через меня, растянувшись в улыбке. — Когда не понимаешь, проснулся или нет. Или как когда умер. — А ты знаешь как, когда умер? — Нет, — Джей серьезно покачал головой, стряхивая пепел в костер, — но я знаю, как когда не умер. А сейчас не так. — Ты побольше сигарет шикамаровских кури, — хлюпнула кофе. Наруто с чего-то рассмеялся. — А ты чего? — У меня было такое. — Да? — Итан закатал рукава повыше, упираясь локтями в колени. — Угу. В Долине Завершения. Знаете, — Наруто заливисто фыркнул, — я помню, что я лежу. Не могу пошевелить вообще ничем, руки просто не чувствую. Потом понимаю, что её у меня нет. Думал, умер. А потом подумал, что попал в рай. — Почему? — Итан глубоко затянулся. — Рядом был Саске. Ладно, — Наруто пожал плечами, — пойду я спать. Доброй вам ночи, тебайо. Позевывая, поплелся до палатки Саске под три внимательные пары глаз. Тихонько проскочил внутрь, закрывая вход наглухо. — Боже!! — Итан обхватил лицо руками, заорав шепотом, чтобы лишние уши не услышали. — Я только что услышал самую красивую историю любви. Ромео и Джульетта просто потеряли свой титул! — махнул руками, чуть не заехав мне в лицо сигаретой. — Может, кто-нибудь уже расскажет им? — Я пытаюсь. Достаточно сложно объяснять людям, что такое любовь, когда они выросли в крайне несоциализированной обстановке. — А ты я посмотрю эксперт в любви, — буркнул саркастично Джей. — Ну, — закинула ватные руки на плечи лучшим друзьям, легонько тряхнув, — что-то да в ней я понимаю. — Ромео и Джульетта — самое попсовое книжное клише в мире, — вновь пробурчал Джей. — И что? — Итан нахмурился. — Действительно? — поддержала Итана. — Мне нравятся книжные клише. Есть в этом что-то. Поцелуи под дождем и всё такое. Кабинет, весь усыпанный цветами. Иначе какой смысл в любовных историях? Итан согласно покивал. — А с каких пор ты любишь цветы? Я думал, это ущемляет твой феминизм или что там у тебя. — С чего бы, Джей? Все любят цветы. Это красиво, как минимум. — Розы? — рассмеялся Итан невпопад. — Ну, розы — это классика. Но мне как-то пионы больше по душе, — ответила на полном серьезе, зевнув. На этом моменте хотелось помолчать, просто его запоминая. Костер, спящий лагерь, звездное летнее небо, чистое, свежий воздух, потухшие леса. Япония. Ещё одна успешная миссия, которая когда-то превратится в байку из копилки историй на нас троих. — А помните, как я оторвала кусок воротника у статуи Зоммера в Мюнхене? Итан вздохнул. — Конечно. Мы тогда поспорили, кто выпьет банку пива залпом с приставленной плотно к горлу катаной, — фыркнул Джей. — Бля, а помнишь, как на свадьбу Ламаи и Раттана вы написали какую-то песню в подарок? — Мы? Это вроде вы двое делали? — фыркнула в фильтр. — Хм, — Итан почесал висок, — а может и мы с Джеем. Джей хмыкнул. — Это, — пихнул меня в колено, — помнишь, когда тебя попросили на груди расписаться? — Блять! — приглушенно рассмеялась в ладонь, чтобы никого не разбудить. История была забавная, как раз после той Великой войны. С присвоением геройских титулов выросла и популярность, доходящая до автографов. Только вот меня, в отличие от лучших друзей, как-то раз попросили расписаться ни на плакате, ни на бумажке, а на груди уверенного четвертого размера. Эти двое потом месяц мне завидовали. Итан прикрыл лицо руками, чтобы тихо просмеяться. Джей взъерошил волосы, тепло улыбнувшись. Ночью было прохладно, даже возле костра, зажатой двумя теплыми лучшими друзьями. Засунула руки под рукава, прижимая к телу. Из-под одежды теперь торчала лишь голова с сигаретой в зубах и взъерошенные ото сна волосы. Ведро кофе аккуратно зажала между ботинками. Из тьмы сонного лагеря вышел такой же, как и всегда, спокойный Какаши, размеренной походкой надвигаясь к нам. — Как ваше самочувствие? — Лучше всех, — коротко кинула, залипая взглядом в огонь костра. Поднимать голову очень не хотелось. Особенно при эти двоих придурках. — Как к вам удобнее обращаться? — На ты. Всегда на ты, — Итан широченно улыбнулся. Джей схмурил брови. Протянул ладонь, оторвав её от моей поясницы. — Джей Толипхар. Если бы я знала плохо своего Джея, сказала бы, что тот пытается в какую-то демонстрацию. Или устраивает странную проверку. Вены на ладони напряглись сильнее обычного при рукопожатии. Выцедив своё имя, сжал протянутую ладонь Какаши своей широченной, улыбаясь так, будто хочет выдрать кому-то печень. Улыбаться он научился в силу обязанностей, но то, через какие криповые попытки нам с Итаном, как учителям, пришлось пройти, до сих пор передергивают при вспоминании. — Первый лучший друг Шерпы. Хмыкнула, подкуриваясь. Он сейчас выглядел как хищник, очерчивающий свою территорию на чистых инстинктах. Или просто мстил мне — каждый раз, когда они приводили ко мне знакомиться очередную пассию, я устраивала ей молчаливую проверку, которую выдерживал только умалишенный или со стальными яйцами. Причем я ничего для этого не делала — просто была самой собой. Я не виновата, что все такие нежные шли тогда поголовно. Только вот Какаши не пассия, а мой коллега. А Итан не треплется. Но если Джей — первый и лучший друг, разве он не мог понять, что к чему, по одному моему опущенному взгляду в костер и еле заметно поджатой нижней губе? — А я второй! — Итан решил сгладить неловкое молчание, хлопнув в ладоши. — Я могу попросить убрать слежение за вами. — Не стоит. Мы всё понимаем, — Итан тактично улыбнулся. — Доброй ночи. — И вам. Итан терпел долго, задержав воздуха в легких, восседая по струночке. Джей сидел насупившимся. Я тоже терпела, вслушиваясь в шаги Какаши, наконец стихнувшие. Итан пытался дышать, смеяться, хрюкать, всё одновременно, потом зашелся кашлем, похлопывая себя по груди. — Ну хоть меня пощади, скоро четвертый десяток, я не могу уже так надрываться! — покачнулся на бревне, сползая в хохоте. Пихнула Джея в бок, стараясь не задеть больные участки. — Ты бы ещё пометил его кругом, а. — Заткнись. — Ты заткнись. Позоришь меня. Фыркнув друг на друга, демонстративно отвернули головы, закуривая по новой. Итан еле приходил в себя. Выдохнул, глубоко вдохнул, помогая себе руками. Забрался обратно на бревно, поворачиваясь к нам. — Целовались? — выпалил шепотом, хихикая, как первокурсница. — Блять, Итан!! — обхватила голову руками. — Просто заткнись и не говори ни слова. — И хули ты ржешь? — по слогам выцедил Джей. — Я думал, это ты на него бросишься. А ты ведешь себя, как придурок. — Не понял? — Итан недоуменно выгнул бровь, выуживая сигарету зубами. — Кайден. Я думал, у меня уже крыша поехала с чего мне там кололи под капельницей. — Бля, — Итан осел на бревне, садясь прямо. — А я-то думаю, кого напоминает. — А может вы еще громче обсуждать будете? — шикнула шепотом, пихая обоих в колена. — Извини, Иллин, — уложил ладонь мне на здоровое предплечье. — Груша. Цокнула, зажимая переносицу двумя пальцами. Где-то в прошлой жизни я знатно напортачила, отрабатывая кармические грехи в текущей дружбой с этими полудурками. За всю ночь не получилось уснуть. Мы не замечали ни падающих звезд, ни вставших отлить посреди ночи новоиспеченных коллег, ни похрапывания Наруто из медицинской палатки, ни ночного прохладного ветра, ничего, кроме догорающего костра, который Джей поджигал по новой с пальца. Были только мы и истории на нас троих. И сожаление, что эти двое не смогут остаться на экзамен — их забирали утром. Дел во внешнем мире было невпроворот, а надо было ещё успеть им пройти штатную проверку на отсутствие серьезных травм и профпригодность. Большим начальникам — большие задачи. И большие почести. Когда только-только стало светать, бесшумно передвигаясь, до костра дошел Саске. Вообще, он видимо шёл спать обратно после визита в кусты, но завидев нас отчего-то решил подойти. Итан галантно предложил ему место на бревне, но тот отказался, усевшись на теплую землю у костра. — Теперь-то можно? — кивнула Итану. — Что? — Баттл. Я лично Саске ждала. Будет теперь нашим постоянным рефери. — Вы ебнулись? Он только в себя пришел, — буркнул сбоку Джей. — Давайте, — Саске кивнул, забирая у меня кофе. Отпил, почесал глаз, и вообще был похож на обычного-преобычного человека с целым набором социальных умений и признаков. Либо на привычную броню просто не было сил. Не успели мы размяться, подлетел взъерошенный Наруто. — Ты куда ушел?! Саске отстраненно показал на нас рукой, как бы обрисовывая очевидное. Что тут непонятного-то. — Баттл, — озвучил это так, будто только умственно отсталый не догадался без подсказки, что тут происходит. Джей расхохотался почти в голос бархатистым басом.

***

Победил Итан.

***

Итан задремал под утро у меня на плече. Из расслабленных ладоней выпало пустое ведро кофе. Приложилась к нему ухом. — Теперь расскажешь? Лагерь постепенно оживал, готовясь к полному разбору обратно и разбреданию каждого по своим странам. — Ты мне… — Джей затянулся, — как-то говорила, что в любви не обязательно всё должно сводиться к эротике или сексуальным утехам. Что это приятное дополнение, а не обязательство. Коротко кивнула. — Ты как всегда права. — Да, я всегда права. — А даже наличие детей — не гарант любви. — Именно. Дай закурить, — протянула перебинтованную ладонь. Забирая сигарету, подбадривающе сжала его пальцы. — В семнадцать только думаешь, что что-то в этом всём понимаешь. — Угу. — И любовь — это не когда хочешь залезть в штаны. — Угу. — А когда физически чувствуешь боль другого, и хочешь её разделить, чтобы он просто не был один. Беззвучно рассмеялась, чтобы не разбудить капитана команды, рьяно исполняющего свои обязанности без сна и отдыха черт знает сколько уже. — Я рада это слышать. Можешь пойти и объяснить это Наруто. — А вот если тебя здесь не было, — Джей затянулся, пространственно всматриваясь в просыпающийся лагерь, — кто бы ему рассказывал? Кто бы был ему за старшего, способного это объяснить? — Никто. Здесь на первое место ставятся семейные ценности. Жизнь шиноби коротка, поэтому нужно оставить после себя наследников. Джей фыркнул. — Лучше сдохнуть, чем отпустить самое лучшее в своей жизни. В лучах встающего на востоке солнца, контуры Джея были карикатурно четкими. Веснушки на носу, голубые глазища, морщинки, поджатые в рассуждениях губы. — Ты так вырос. Какая-то странная волна гордости и осознания разлилась у сердца. Завороженно на него смотрела, потягивая сигарету без рук. — Меня просто отлично воспитали, — сжал мою ладонь на бревне. — Из тебя получится замечательная мать, — и тут же отскочил на бревне подальше, выставляя блок. Но по привычке врезать я ему не могла — разбудила бы Итана. Поэтому просто разрубила напополам мысленно взглядом. Если бы не Саске, нашла способ до него дотянуться. — Доброе утро, родной. Кофе? Слово «‎кофе» сработало на Итана, как будильник. Подскочил с моего плеча, протирая лицо. — Саске! Как самочувствие? — Нормально. Саске и правда выглядел нормально. Даже синяки под глазами сжались в размерах. Открытый глаз был немного припухшим ото сна. — Кофе сейчас принесу, располагайся, — Итан кивнул на освободившееся место. — Ты теперь зам нашей Иллин, так что тебе обязательно полагается участок на нашем вип-бревне у костра! — и упылил вглубь лагеря. Саске молча сел, подтягивая ноги под себя. — Он всегда по утрам несет всякую чушь? — Саске даже наклонился, чтобы сказать это потише и мне на ухо. — И не только по утрам, — протянула ему сигарету. Заслужил-таки. — К его причудам быстро привыкаешь, если дружишь с ним с детства. — Да, — Саске кивнул, прикрывая фитиль зажигалки Шикамару ладонью, — знакомая ситуация. Оглянулась под шумок на Джея — тот многозначительно улыбался в сигарету, снова пытаясь мне подмигнуть одним глазом. Вышло двумя и очень крипово, как и всегда.

***

Райкаге зарядил мне по спине с такой силой, что меня бы отбросило за границу его страны, если бы не хватка Итана под предплечье. Было ощущение, что не только в поясничном отделе нарушилось что-то в позвонках — из всего столба будто выпал и пересобрался новый пазл. Представители других стран отпочковывались по пути, к границе с Облаком остались лишь мы втроем, Наруто, Саске и Шикамару. Какаши хотел было забрать Наруто с собой и Шизуне, но тот забрался на самое высокое уцелевшее дерево, и оттуда демонстративно орал, что пойдет провожать лучшую команду скрытых островов. — Ну что ж, — Итан подпер бока, — был рад вас всех увидеть лично снова. Спасибо за работу. — Взаимно, — Шикамару протянул ему ладонь для рукопожатия. В голове закралась мысль, что помимо дубака в Коноху, я привезла сюда ещё и привычку обязательных рукопожатий. А ещё учения о нетрадиционной сексуальной ориентации. И психотерапию. — Не забудь, — Джей настойчиво потеребил по карману. — Надеюсь, там не огромный черный дилдак. Итан прыснул, пожимая ладонь Саске. С Наруто они душевно обнялись, отбивая друг другу лопатки. Я, стоя позади, развела ладони в ожидающем жесте. Итан решил таскать меня по воздуху, крутить и подкидывать, не слушая мои препирания «‎поставь на место». Блокады Шизуне работали отлично, но кто знал, когда именно действие прекратится. Так что Итану виновато пришлось поставить меня на землю, передавая в лапищи Джея. — Ревнивый чугун, — буркнула ему на ухо, повисая в воздухе снова. — Отбитая на голову тёрка. — Запишу это в список своих позывных. — Обязательно, — Джей учтиво кивнул, стараясь не улыбаться при других, возвращая на землю. Смотреть на их удаляющиеся спины во второй раз было тепло и спокойно. Они возвращались домой. А я — в Коноху. Наверное.

***

Сакура постучала пальцем по медицинскому планшету, задумавшись. У меня она переняла не самую мою дурную привычку — маникюр. Обычный аккуратный маникюр, просто для себя, чтобы был. — Переворачиваться или как? — вывернула шею, чтобы подышать. Лежать лицом в кушетку надоело. Ещё и в одних труселях. Холодно, так-то. — Потерпи немного. Обошла кушетку вокруг, крепко обхватывая голень. — Не напрягай. Я буду сгибать кзади. — Кзади? — Это профессиональная терминология. — Да я в курсе, — болезненно шикнула, отвлекаясь на диалог. — Понятно. Можешь одеваться. Сползла с кушетки, натягивая штаны. — Насколько всё плохо? — Терпимо, — Сакура села за стол, строча иероглифы в своем планшете. — Смещение есть, но не сильное. Проблема в тазобедренном суставе, повреждены соединительные ткани. Отсюда компрессия на седалищный нерв и корешок. — Понятно, — кивнула из капюшона. — Всё-всё понятно? — У меня образование в этой части какое-никакое есть. Базовое, правда. — Вам дают материалы по ЦНС? — В том числе. Я просто брала углубленные курсы на пятом и шестых годах по клинической психологии. Сакура кивнула, выводя иероглифы дальше. — Коррекция возможна? — присела рядом на стол, свинтив под шумок яблоко из подарочной корзины. — Очень даже. Главное, что не грыжа. И нельзя теперь сидеть по двадцать часов в резиденции, учти, — поучительно указала на меня кистью. — Менять нагрузку каждые полчаса. Пропьешь курс нестероидных воспалительных, — постучала кистью по столу, задумавшись. — Где-то должны остаться твоей дозировки. — Моей — это слоновьей? — Да, — Сакура хмыкнула, переворачивая бумаги, продолжая писать. — Наруто с Саске-куном загони сюда любыми способами. Можешь хоть насильно, мне надо их осмотреть в том числе. — Загоню, не переживай, — махнула рукой. — В район малоберцовой отдает? — Угу. Могу хоть посмотреть, что ты там пишешь так долго? — вытянула шею, пытаясь заглянуть в карту. — Диагнозы твои! — Сакура рассмеялась, убирая бланки подальше. — Я на них скоро всю канцелярию изведу. — Так много что ли? — Тебе зачитать? — потрясла бумагами в воздухе. — Ну давай, — покивала, дипломатично улыбаясь. — Импинджмент синдром, синдром замороженного плеча справа, поражения межпозвоночных дисков поясничного отдела, радикулопатия, миофасциальный болевой синдром пояснично-крестцового уровня, дисфункция правых КПС, энтезопатии нижней конечности, исключая стопу, энтезопатия области правого тазобедренного сустава, плече-лопаточный периартрит, артроз, вертеброгенная цервикалгия, межреберная невралгия. Тебе точно двадцать пять? — Сакура серьезно нахмурилась. — Ну типа того. — Шерпа, — отложила бумаги, скрестив руки на груди, — скажи спасибо своему организму, что он ещё не отказывает. — Спасибо? — развела руками. Сакура вздохнула. — У всех шиноби изнашивается организм очень быстро, ты сама это понимаешь. Просто раньше на это не обращали внимание, и люди погибали в тридцать или умирали естественной смертью. Я не хочу этого. Я буду добиваться того, чтобы все проходили полную диагностику минимум два раза в год. У вас же всё это есть в Кираи. Откуда тогда это всё? — подняла бумаги со стола. Вздохнула, спрыгивая на пол. — Скажем так, — почесала бровь, — все эти вещи, как ты поняла, относятся к опорно-двигательную аппарату. — Да. И? — Скажем так, — снова почесала бровь, — эти вещи не берутся же из воздуха. — Ближе к делу. Без «‎скажем так». — Если без «‎скажем так», зачатки всего этого появились до того, как я попала в Кираи с нормальным медицинским центром и всем остальным. Это просто был вопрос времени, когда оно выстрелит. Бомба замедленного действия. — Тебя наблюдали в Кираи? — Постоянно у невролога. Но там больше по головным болям. — Это всё взаимосвязано. — Знаю. Ладно, — махнула рукой, — пойду этих двоих притащу. Спасибо и до встречи. Наруто стоял под дверью — не на прием, ждал меня. Шикамару сидел на полу, рассматривая ладонь. Саске подпирал стену поодаль. — Ну как? — Лучше всех. Хоть сейчас в космос отправляй. Ты следующий. — А меня с чего, Шерпа-чан?! Почти за шкирку закинула его в кабинет, захлопывая дверь. Прижалась к ней спиной, чтобы не выскочил обратно. Саске окинул меня угрюмым взглядом. Лично он бы в космос меня не отправил — максимум в санаторий.

***

Руки чесались пробраться в резиденцию, но пришлось убить приказные выходные на формирование внешних отчетов для Итана. Дни дробились на день и ночь — две ночи подряд целиком и полностью посвящались завещанной Сакурой ходьбе. Наруто в квартале не показывался. Неизвестно, какое именно дисциплинарное наказание к нему хотели применить. Больше всех недовольным был Ирука. Вечера стояли вновь чудесными, я охотно махала каждому встречному знакомому, утягивая в прогулку с собой. Ино подарила мне новый набор носков с несуразными принтами и мини-икебану. — Это значит «‎доблесть». Праздник жизни будто бы продолжался, и вновь лишь одного человека не хватало на нем. «‎Так будет лучше для всех» придавило монструозным «‎если», которого просто не было. Нет никакого если. Есть только Какаши, которого нигде не было, в какой закуток деревни меня бы не занесло. Меня заносило в отстроенные парки, на пруды к уткам-мандаринкам. На деревья к Саю с кистями и свитками. В Ичираку к Теучи-сану и на крыши к Сакуре с посиделками за дискуссиями по психологии. Выходные выглядели почти как настоящие в кое-то веки. Но чувство, будто про тебя забыли, шкреблось вместо кошек на душе. Поэтому направляясь наконец в резиденцию, хотелось жаться к каждому углу, чтобы не пересечься. И ещё хотелось объяснить эмоциональным качелям, что я уже накаталась на них на миссии, и надо бы взять перерыв. Возле моего закутка ошивался Шикамару, потягивая сигарету в окно. — Йо. — Здарова, Шерп. Отбили по традиции кулаки. — Что там с Наруто? — Отправили на рисовые поля, чтобы неповадно было. — Не пересекалась с ним. Подозрительно. — У него что-то типа персонального бойкота. Да и завалили его бумажной работой. Вроде даже с Ирукой поругался. — Ладно, разберемся — хлопнула его по плечу. — А ты чего здесь? — Ухожу уже. Попросили, чтобы никто сюда не входил. — Это мой кабинет как бы, эй! — Вот тебе как раз-таки можно. До встречи, — еле обогнув меня плечом, выбрав минимальную траекторию для обхода, двинулся в свой угол. Оглянулась по сторонам. Выносить там нечего было, кроме моих бесконечных записей или рисунков. Или пепла в труднодоступных уголках. Или витающего в воздухе морального дерьма. Легонько приоткрыла дверь, проскальзывая внутрь. Сначала показалось, что внутри моего закутка что-то взорвалось — по глазам ударило красным, будто какая-то зверюга разлетелась прямо здесь, забрызгав кишками всё вокруг. Зажмурилась, чтобы перебить обилие красного черной стороной век. Приоткрыла правый, запасной по жизни. Именно поэтому он и запасной — правому показалось, что это не кишки при более подробном рассмотрении, а цветы. Открыла левый, чтобы не сходить с ума. Ни в какой из параллельных вселенных этого быть не могло. Это были пионы. Огромные, пышные, бургундского и цвета марсала. Просто отливали красным в утренних солнечных лучах. Припала спиной к двери. Всё было завалено ими. Стол, стеллаж для свитков, подоконник, пол. Даже стена со схемами и рисунками была облеплена ими. Пахло так сладко, будто здесь не было прокурено всё от пола до потолка. Аккуратно пробралась к столу, бухнувшись на свой стул. Водрузила на стол локоть. Самая большая охапка ютилась как раз на столе. Мне казалось, что это либо шизофрения, либо посттравматический запоздалый синдром после миссии. Их просто не могло существовать. Это просто не могло было быть для меня. Дотронулась до сочных бутонов пальцем, проверяя подлинность. Если зрение обманывает и обоняние тоже, то хотя бы осязание не должно подвести. Но оно подвело — пальцы скользнули дальше, обхватывая сразу два бутона. Они были настолько огромными, что просто не поместились бы в моей ладони. Одёрнула руку. Пропустила волосы через пальцы, убирая к затылку, заземляясь на том, что более реально, чем это — кабинет, весь заваленный цветами. Рванула со стула к окну, открывая настежь створки. Сдернула мантию, упираясь ладонями в подоконник. Наощупь прикурила. Выдохнула. Подняла в затяжке голову. Сердце заходилось в тахикардии, в грудине что-то гулко отдавало в солнечное сплетение. Впереди, между деревьями, неспешно направляясь к части пристройки со своим кабинетом, маячила спина будущего Шестого Хокаге. Я не могла дышать.

***

Можно было обратиться невидимой и незаметно прошмыгнуть мимо АНБУ. Или вообще заявиться в окно, как он любит делать. Или вообще дождаться окончания его рабочего дня в районе резиденции. Но это всё для пусси, я так посудила. И без должного адреналина. Рассматривая из-за угла АНБУ, кутаясь в мантии, просчитывала, как незаметно мимо всех проскользнуть до кабинета Какаши. А чем ещё заниматься взрослым людям в скучный пятничный вечер? Улучив удачный момент, черной тенью проскользнула мимо всех, подбираясь к нужной двери. Открыла её спиной, пытаясь вжаться, чтобы никто не заметил. Убедившись, что миссия выполнена, обернулась. Набрала побольше воздуха в легкие. С горящими азартом глазами подлетела к его столу. Какаши как сидел с обмакнутой кистью в чернила, так и остался сидеть. — У нас есть час, может, полтора. Пошли, потом закончишь. Какаши вытащил кисть из чернил, не сводя взгляда с бугорка у меня на груди, скрытого мантией. Потому что бугорок мяукнул. — Давай быстрей! — широченно улыбнулась, приоткрывая ткань. Из-под неё показалась мордочка Карасу. Не украла, а позаимствовала. — Где… ты вообще его взяла? — Неважно, пойдеем. — Куда? — Какаши отложил кисть. — Есть такое поверье, что первой в новый дом должна заходить кошка. Кошки я не нашла, есть кот, но можно представить, что у него просто нет яиц. — Какой… ещё дом? — с каждым словом голос Какаши повышался, а в конце он вообще перешел на смех. — Боже, — подпер щеку ладонью, — как вообще работает твой мозг? — Не имею понятия, пошли! — погладила Карасу. Слишком-умный-кот снова сидел тихо, спокойно, ластясь и урча, будто понимая, что дело тут на триллионы йен. — Куда? — Тебе дали дом, так? Какаши кивнул. — Ты не сможешь от него отказываться вечно. Когда ты станешь Хокаге, у тебя не будет выбора. Какаши снова кивнул. — Мы идем запускать туда первым кота. Его зовут Карасу но Тайо, кстати. Познакомитесь? — не дожидаясь ответа, запрыгнула на стол, выпячивая плечо, на котором подремывал Карасу. — Погладь его, ну. Какаши неуверенно поднял руку, поднося к настрадавшемуся коту. Карасу отреагировал тут же. Поднял на него мордочку, принюхался, сам подставил холку и ткнулся в ладонь. — Он иногда ведет себя слишком по-умному. Такое ощущение, будто он знает некоторых людей. — Да? — Да, — кивнула, спрыгивая обратно на пол. — Пошли. Ты не представляешь, чего мне стоило протащить кота в резиденцию, мимо всех АНБУ да ещё и в кабинет будущего Хокаге. Какаши собрал пальцы в замок, задумавшись. Посмотрел ещё раз на кота, на свиток. Строго не поднимая взгляда на меня. А когда поднял его, стал слишком серьезным. — Дом отстроили на месте моего разрушенного. На земле клана Хатаке. — Я знаю, — почесала Карасу за ухом. — Иногда единственный способ избавиться от страха — это посмотреть ему в лицо. И… мы с Карасу будем рядом. Какаши опустил подбородок, вглядываясь сквозь меня. А потом улыбнулся, отъезжая на кресле подальше. Свернул одним махом свитки, приводя рабочее место в порядок. Поднял голову на меня. Знакомые черти в глазах возвращались, зажигаясь всполохами с новой силой. Вложил руки в карманы. — Сделаем это через окно?

***

Сима в реке тихо плескалась за нашими спинами. Неухоженная зелень, выгоревшая на солнце, навевала ассоциации с фильмами ужасов про заброшенные дома. Тут был откровенный пустырь — инфраструктура деревни будто принципиально разрасталась в противоположную сторону. Дом выглядел вытащенным из упаковки, но всё ещё перемотанным защитной пленкой. Сорви её, и получишь неизвестно что. Брак или пригодную для пользования вещь. Переложила Карасу на больное плечо повыше, чтобы дать свободу движений руке. Тут не увидела бы ни одна живая душа. Он стоял чуть спереди, я — строго за его спиной. Первый шаг Какаши должен был сделать сам. Наша с Карасу миссия — просто быть рядом, как я и сказала. Да и Карасу, собственно, ни при чем. Когнитивная ловушка со смещенным фокусом воздействия. — Серотонин, — обхватила его правую ладонь за пальцы своей правой. — Дофамин, — легко сжал в ответ. — Эндорфин, — залезла аккуратно под перчатку, очерчивая круг подушечкой. — Окситоцин, — дернул немного на себя, чтобы я подошла ближе. Карасу именно в этот момент решил выпустить коготочки, цепляя ткань на плече. Он просто делал потягушку, не его вина. Какаши завел обе руки за спину, наощупь находя моё предплечье, подталкивая его. Так, чтобы руку можно было взять, переплетая полностью пальцы. — Не отпускай. — Ни за что. И сделал первый шаг. Я с Карасу на плече следом. Второй и третий дались хуже. Четвертый с остановкой. Пятый увереннее, а после шестого мы пошли быстрее. Два человека и кот. У порога перед сёдзи, спустила Карасу с плеча, отходя на шаг назад. — Отодвинешь? Какаши ничего не ответил. Спина под сбитой жилеткой заметно напряглась. Главным было делать вид, что я не боюсь хотя бы дышать. Адреналин сменялся дофамином, серотонин щелкал по железам, тут же растворяясь в ничто. Он потянул ладонью ещё на себя, так, что я почти уткнулась лицом ему между лопаток. Сжал её у себя на груди в районе сердца. Карасу рассматривал нас снизу вверх, задрав мордочку. Сжала его ладонь в своей покрепче, утыкаясь лицом в знак водоворота на его спине. Выдохнула. Закрыла глаза. Чувствовала, как он отрывает сплетение от сердца, тянется к сёдзи, накрывает её моей ладонью, а рядом своей. Тихо шкребнула по двери мизинцем, большим пальцем погладив ближайшую костяшку на его руке. Это как сдернуть пластырь — так он и отодвинул её. Я не прилагала усилий — просто мы с Карасу были рядом, как и обещали. — Давай, Карасу но Тайо. Твой выход, — выглянула из-за плеча Какаши, указывая коту на пустой неживой дом, только-только отстроенный. Карасу, задрав хвост трубой, охотно зашел внутрь, переступая с лапы на лапу. Сел. — Твоя очередь, — невесомо прижалась подбородком к его плечу. — Нет. — Почему? — главным было делать вид, что я не боюсь даже дышать. Чтобы не спугнуть его. Какаши подтолкнул меня ближе к порогу и сам встал рядом. Если постараться, тут бы вошли одновременно трое. Второй пластырь срывать мнимо легче. Кивнул мне, опуская голову вниз и вбок, так, чтобы быть со мной на одном уровне. А я просто улыбнулась, кивая внутрь дома. Умных слов не нашлось, ни единого. Оторвав свинцовую ступню от порога, зависла над ним. Если он хотел, чтобы мы вошли одновременно, ему надо было сделать то же самое. — Говоришь, это был не гроб? — Да. Он закусил губу под маской. И уверенно пересёк порог, так, что мне пришлось ускориться, чтобы нагнать и не отстать. Карасу довольно бухнулся на бок, развалившись на прохладном полу. Жара спадать не собиралась, но небо уже не было бордово-винным. Дом был огромен, стерилен и пуст. Двухэтажный, внушительный, как и полагается будущему Хокаге. Отдавало деревом и строительным лаком, вставки окон были перетянуты защитными пленками. Кухонный гарнитур зато был почти в полном комплекте, если дальний угол дома планировался под кухню. Одиноко стоял в коробке духовой шкаф и новехонький котацу. — Тебе нравится? — ни с кого ни с сего обернулся на меня, наконец-то отпуская руку сам. — Да. Отличный чистый лист. — Почему? — Представляешь, сколько историй тут можно написать? — Первая уже есть, — оглянулся на Карасу, вымывающего лапу. — Кота вернуть надо, да? — Он сам доберется до дома. Карасу очень-очень умный кот, — хмыкнула, подзывая к себе Карасу. — Как насчет заночевать здесь? — Зачем? — У меня где-то здесь пиво, — хлопнула по карману с переносными печатями. — И ещё лютое желание посрывать все пленки. Окна тут были на зависть мне: большие, светлые, панорамные, кое-где в пол, кое-где в широкими низкими подоконниками, чтобы можно было сидеть. Какаши неидентифицируемо хмыкнул. — Для историй иногда хорошо подходят уже существующие клише. Это будет что-то типа американского уикенда. С пивом. И ночевкой на голом полу. Какаши кивнул. — А ещё у меня есть футон. Можем сделать очередной минус на минус, дающий плюс. — Футон? Ты же их не любишь. — Ненавижу просто. Мне… — вздохнула, — как ты думаешь, в каких условиях я жила, и на чем спала, когда свалилась к вам сюда как снег на голову? — Но зимой же холодно на футонах в вашем-то квартале было. Обернулась от окна, не переставая гладить Карасу. Это успокаивало. — Ты не представляешь как. Я... все кости на нем отморозила, кажется, — хмыкнула. — Грелась скотчем. Или драками с Саске. Какаши, осмотрев пол под ногами, наконец двинулся вглубь, подходя ко мне. Вытащил руку из кармана, почесал Карасу за другим ухом. Кивнул. — Так и сделаем. И улыбнулся. — Никогда не проводил пятничный вечер, как подросток. — Это звучит как книжное клише. — А что в них плохого? — Ничего. Они замечательны. Сбросила мантию на подоконник, хлопая по карманам. Сигареты, таблетки, ворсинки кистей, банка акрила — если капнуть в эти карманы, можно найти смысл жизни. Переносных печатей оказалось несколько. — Черт. Какаши скинул жилет, перчатки и протектор поверх моей мантии. Заглянул мне через плечо. — Что такое? — Я совсем забыла, — повернула ладонь к нему с печатью. — Это от Джея. Сказал в Конохе открыть. — Странные у вас печати. — Зато очень удобные. Он вообще в них мастер. Просто зная его, там может быть навозная бомба. Или черный дилдо. Особенно второе. Я рассмеялась, Какаши вслед, усаживаясь на подоконник. — Тем более тогда открывай, Иллин. — Точно? — Точно, — подбадривающе кивнул, сжимая предплечье. — Если что — я тебя предупреждала. С гулким хлопком вывалила на пол содержимое. — Это... синтезатор? — Хуже, — я снова не могла дышать. Села на пол, скрестив ноги, перебирая клавиши подушечками пальцев. — Это Ямаха. Цифровое пианино на восемьдесят восемь клавиш. — Ты ещё и играть умеешь? — Какаши улыбался. — Не очень, я… — обернулась на него. — Я мечтала о таком с детства. Просто… Джей музыкант, вот я… кое-чему у него училась. Это помогало мне… — дыхание пропадало, сжимая грудь в тисках. Эта угрюмая псина так загрузилась из-за нескольких строчек в переписке, что притащила мне в Японию на опасную миссию это. — Когда ты работаешь, — Какаши бесшумно спустился на пол, усаживаясь рядом, — ты очень похожа на пианиста. Это ты имеешь в виду? Покивала. — Эту ассоциацию всегда Итан проводил, — сдернула с ноги невидимого Талина. — Проводи Карасу до дома. Не выходи из невидимости. Какаши нахмурился. — Талин невидимый. Покажись на секунду, — хлопнула в пустоту, сразу попадая ему по ноге. Талина я видела всегда прекрасно. Сверкнув на секунду фиолетовым, снова испарился в воздухе. — Занятно. Напоследок почесав Карасу, проследила, как он бежит рядом с невидимым Талином, обтираясь об его ноги. Животные его тоже всегда видели. Животные вообще видят больше людей. Задвинула сёдзи. — А это что? — Какаши поднял коробку, выпавшую рядом из печати. Я её почти порвала, пока пыталась открыть. СДВГ проявлялся в не самой образцовой аккуратности иногда. А ждать просто по жизни ненавижу. — О боже, — рассмеялась в эхо пустого дома. — Это волкман. Из-за этого же примерно мы с ним и подружились. — Он прямо музыкант-музыкант? — Какаши заинтересованно провернул в руке сложенные Джеем наушники. — Насколько позволяет мир шиноби. Вот эти печати, — подняла печать, зажатую между пальцами, — они вообще были одноразовыми. Но это личное изобретение Джея. Можно делать перенос до пяти раз. — Твои друзья интересные, кстати. — Интересные? Ты сделал очень много оговорок в слове «‎дебилы». — Ты говоришь о руководителе проекта по присоединении Японии в Мировой Союз и его заместителе, — поучительно качнул пальцем, улыбаясь. — Я видела их пьяными в кашу и не способными сдать экзамен по общей теории излучения биологических объектов. Так что, знаешь ли, — развела руками. — Хочешь? — кивнула на Ямаху моей мечты. — Я в этом не разбираюсь. — Там всё просто. Жмешь на черные и жмешь на белые. Вуаля! Какаши рассмеялся, притягивая колено к груди. — Возможно, это поможет, — хлопнула из второй печати обещанный ящик пива. — Где тут уборная? — Я не имею ни малейшего понятия. Пошли искать. Поднялся на ноги, протягивая мне руку. Как и тогда, до миссии, в ванной. Только в этот раз от галантно протянутой руки я не отказалась. Ухватилась за нее, поднимаясь следом. А он её не отпустил, за спиной перекладывая в другую, чтобы просто можно было идти бок-о-бок. Погляди со стороны — парочка. Морально внутренне дернулась. Парочки за ручку гуляют на улице и в книжках. А мы — только в доме на месте пустыря.

***

— Черный фаянс? Серьезно? Погасила свет, стараясь не задеть проводку. Выключателей, разумеется, никаких тут ещё не было, но зато не торчали провода, аккуратно спрятанные. Розетки внушали доверие, а в уборной минималистично разместились базовые её элементы. Какаши провернул кунай в руке, срезая с коробки мешающий картон. — Черный? Хм, — задумчиво постучал пальцем по губам под маской, — подожди, — отложил кунай, — они серьезно сделали его черным? Он рассмеялся так чисто, что я даже смогла дышать. — Да. Черный, — села напротив него на широкий подоконник, подтягивая одну ногу под себя. — Я же… В общем, они мне, если честно, надоели. Спрашивали, что сделать, как сделать. Чтобы от меня отстали, я сказал, что сделайте хоть черным, мне всё равно. Я же просто так это сказал, понимаешь! — и снова рассмеялся, продолжая ковырять коробку. Стараясь не рухнуть с подоконника, залилась вслед за ним. — Так. А с этим что? — Какаши вытащил из коробки бутылку, снова проворачивая её в ладони. Либо я раньше не замечала за ним привычку прокручивать всё, что попадает ему в руки. Меня, например. — Там просто откручивается. Заметь, — постучала пальцем по этикеткам, — чешское пшеничное. Это было сложно, но я смогла согласовать поставки из Европы. — Почему именно такое? — Это мой любимый сорт пива. Я бы не смогла жить на политическом убежище в деревне, где нет чешского пшеничного. — Значит, помимо кофе и трех-четырех человек, ты любишь чешское пшеничное пиво, — Какаши щелкнул двумя бутылками, отставляя их на подоконник. — Получается, что так. Под окном зашуршал вернувшийся Талин. Отодвинула створку, чтобы запустить его обратно на меня. Какаши решил отодвинуть и со своей стороны. Этот угол дома выходила как раз на закат. Уткнулась затылком в раму, сжимая пиво в руке. Я не чувствовала такого сто лет — просто вечер, просто закат, просто пиво, просто тишина. Просто спокойно. Только здесь и сейчас. — Скол, — протянула не глядя бутылку. — Скол? — «‎Скол — дико проорал, запрыгнувший на стол конунг Асбранд. Воины радостно подняли свои рога полные мёда и начался пир в честь прибытия вождя», — оглянулась на него, — не забывай, что я жила в Норвегии. Причем больше, чем я задерживалась где-либо. Если не считать островов, разумеется. Но за дом я их не считаю. — Почему? Я никогда не видела ничего красивее этого. Розовый закат в волосах, впадины на плечах на разделении мышц рук, бутылка пива, зажатая длинными пальцами, точеные контуры грудной клетки и подбородка, скрытого плотной темной тканью, подтянутая под себя нога, выступ колена. — А что дом для тебя, Какаши? — Коноха. — Я не про место. Про состояние. — Разве есть такое состояние? — он улыбнулся, наклоняя бутылку горлышком. — Скол. Торжественно отпила, рассматривая закат. Боковое зрение удачно блокировалось объемным капюшоном. — Есть, — хлебнула пива, вытягивая правую ногу до щелчка. Какаши, рассматривая в профиль закат, подтянул её к себе, укладывая под свою. — Не задумывался над этим, — незаметно отпил ещё, — вот так хорошо. — Как? — Вот как сейчас. Серотонин? — Думаю, это окситоцин. Кстати, ты знал, что кофе провоцирует выброс дофамина? — Поэтому ты его пьешь, да? — Какаши тепло улыбнулся. — В том числе. Не могу представить и дня без кофе. Это состояние понимаешь? — Какое? Наклонила голову на бок, всматриваясь в чуть засветленные от солнечных лучей приопущенные черные ресницы. — Когда не может без чего-то и дня? — Ещё как понимаю. А ты? Кивнула, присасываясь к бутылке. Ещё бы не понимать. Больше мы практически не разговаривали, обмениваясь дежурными рабочими фразами, планами на экзамен, проблем с документацией. Всё внимание на себя забирал закат — самый красивый закат в моей жизни. Солнце садилось медленно, а когда стемнело, от коробки осталось чуть больше половины. Как-то само по себе получилось в тишине и спокойствии. Выудила из кармана ещё одну печать. — Ну что? Где хочешь? Какаши обошел первый этаж по сужающейся к центру спирали. Медленно, с заложенными в карманы ладонями. Остановился ровно по центру. — Здесь, — кивнул себе под ноги. — Как скажешь. И если поначалу он напрягался от каждого скрипа паркета, дуновения ветра, шороха оседаемого здания, к полуночи и после половины ящика чешского светлого он будто забыл, что это ящик из пяти стен, проникаясь идеей, что это просто пикник в американских традициях. Как в книжных клише. И я никак не напоминала, где мы находимся. Зачем. Собственным страхам лучше надирать зад с улыбкой. Мой страх был меньше его. Неудобный тонкий футон, подачка от деревни, которая приютила поблажкой. Футон, каждую ночь указывающий, что мне здесь нет места. Футон, хранивший в себе тонну бессонных промерзших насквозь ночей, без денег и без единой родной души на весь мир. Легонько пнула ненавистный футон. — Можем его сжечь. Нам пить вместе — абсолютно полезно и показано. — Ну уж нет. — Тогда пошли, — Какаши тихо уложился на футон, повернулся на бок, подпирая голову ладонью. Похлопал по оставшемуся участку рядом. — Будем перезаписывать теперь твою долговременную память. Вздохнув, села рядом. Ложиться не очень хотелось. Но как не лечь, если там он. Вздохнула ещё раз, укладываясь на спину. Так Какаши смотрел на меня сверху вниз, подпирая лицо. — Ладно. Давай спать, — отвернулась на спину, по привычке группируясь в себя, что было теплее. Закрыла глаза, пряча ладони перекрестно в манжетах. Ткнулась посильнее в капюшон. Правда хотелось просто поспать. Не дотрагиваться, не говорить ничего, если дышать — только тихо-тихо. Всё встало на какую-то непонятную паузу, и как себя вести и что делать — неизвестно. Хоть какой-то знак свыше, что делать дальше. Умоляю. Спину прижали к теплой груди. Руки обвили под животом мертвой хваткой. Лицо прижалось к затылку в капюшоне. — Ты живая. Сойдет со знак выше. Вывернулась, поворачиваясь к нему, лицом вжимаясь в грудь, ладонями забираясь поглубже, переплетая ноги. — Живая. И я не хочу спать. — Я тоже не хочу спать, Иллин. Как я вообще могу спать. — О чем ты? — подняла голову, не отрывая подбородка от его груди. — Ты здесь. Не в Черной Дыре. Но Черная Дыра всегда со мной, и её ничем не заполнишь. А сейчас она почему-то казалась наполненной. — Я сейчас, — поднялась на ноги, в темноте беспрепятственно добираясь до подарка Джея. Сунула его под мышку, вслепую нашла розетку, плюхнулась перед футоном. Нажала на красную кнопку. — О боже. — Они ещё и с подсветкой? — Какаши, приподнявшись на локте, уложил голову мне на плечо, разглядывая привезенную диковинку во включенном состоянии. — Вообще нет. Это он сам сделал, видимо. Давай, — махнула на себя рукой. — Иди сюда. Какаши неуверенно сел, подтягивая ноги под себя. Не думала, что цифровое пианино в мире японских шиноби сможет вызвать такое смятение. Забралась сама между его разведенных ног, придвинула подарок поближе. В рубцы на лопатке колотилось его сердце. Оглянулась через плечо. — Тебе понравится. Давай сюда руки, — вытащила их сама, протягивая вдоль своей талии и укладывая на черный выступ спереди. — Тут всё просто. Вот это субконтроктава, потом контроктава, большая, малая, первая, вторая, третья и четвертая. — Почему первая октава начинается с середины? — он ткнул в район ре первой октавы. — Я не знаю, если честно, — хмыкнула, пристраивая лопатки поудобнее на его груди. — Главное запомнить, где находятся ноты до. Я просто механически это запоминала и всё. Мышечная память. Пальцы просто помнят. Ноты читать и всё такое я практически не умею. — И где здесь до? — Считай по белым. Каждая восьмая — это до. Вот где две черные подряд. Под ними до, ре и ми, — накрыла его ладонь своей, поднося палец к клавише. Нажала за него на до, вот только громкость проверить забыла. Это было так громко и внезапно, что мы одновременно почти дернулись. Как в реальном фильме ужасов — нежилой дом, пустырь, темень, ни одной живой души вокруг и громкие звуки с первого этажа. Сделала потише, шепотом смеясь. — Запомнил, в общем? — Да. Пришлось обратно брать обе его руки в свои ладони и подносить к ближе. — Я без понятия, как правильно ставить пальцы. На мой взгляд, как кому угодно. Своей игрой я могу довести любого музыканта до сердечного удара. Какаши хмыкнул, уже увереннее пододвигаясь сам ближе. — Хочешь аккорды? — оглянулась опять на него через плечо. — Нуу.. давай? — Я всё сделаю за тебя, просто не сопротивляйся, ладно? — широко улыбнулась. — Ладно, — кивнул, укладывая подбородок мне на макушку. Так мы смогли сыграть то, что я помнила на автомате. Названия в жизни бы не озвучила. В голове были только заумные фразы от Джея про «‎септаккорд» и «‎диез». Как-то раз мы поспорили, что я скороговоркой смогу назвать их всех. Когда это было, боже. Сто лет назад. Выдав чистейший до минор, вплела свои пальцы в его, накрывая ладонь. — Твоими бы пальцами на клавишных играть. Какаши ничего не ответил, съезжая подбородком в изгиб шеи, убирая ладони из-под моих. Обвил руками талию. — Я думал, ими можно только убивать. — Как видишь нет, — потыкалась по кнопкам, осваивая меню управления. — Ими можно создавать прекрасное. Он коротко кивнул. — Знаешь, раз уж мы сегодня говорим о клише, может закрепим ещё одно? — Какое? — Какаши наклонил голову ниже на моем плече, чтобы посмотреть в глаза. — Ну, — я рассмеялась, — когда главный герой неожиданно оказывается талантлив в какой-то сфере, о которой никто не знал. Бля, — я опять рассмеялась, — да я исключительно ради этого и училась. — О нет! — Какаши рассмеялся над ухом. — Сейчас окажется, что ты музыкант? — Да нет же, говорю. Я мало в этом соображаю, просто… Для клише должна быть самая попсовая композиция из всех существующих в мире. — Тогда давай возведем клише в абсолют. Тепло хмыкнула, перебирая беззвучно пальцами по клавишам, напрягая мышечную память. — Ты уже начал это делать. — Да? — Да. Я подумала, что у меня кто-то взорвался в кабинете, и это кишки, если честно. — Боже, — Какаши ткнулся лбом мне в затылок, — по-другому и быть не могло. Кивнула. — Лунная Соната — что может быть хуже? Какаши замер. — Хотя, — пожала плечами, укладывая пальцы на нужные клавиши, — для отвратительно-слащавого клише — в самый раз. Пальцы двигались сами по выученной годами ранее комбинации. Серьезно, если бы это увидел музыкант, он бы схватился за сердце. Но музыкантов здесь не было: была только ночь, нежилой пустой дом, футон посреди первого этажа островком жизни на пустыре, музыка и Какаши, слушавший и наблюдающий почти не дыша. Остановилась, убирая ладони в манжеты. — Испорчу клише, но дальше я просто не помню, — и рассмеялась. — Всегда руки мерзнут, когда это делаю. Хотя куда ещё сильнее. Он повалил меня на футон, так и обнимая руками-ногами. Залез под мои манжеты, переплетая пальцы, чтобы согреть. Рассматривала потолок, лежа на его груди. Какаши отчего-то выпутал одну ладонь, поднимая её вверх. — Надо вот здесь, — указал на потолок, — имитацию звездного неба, как думаешь? — Всегда о таком мечтала. Но то дома не было, то возможности. У вас тут не достать. Могу через поставку оформить. — А это не пользование служебным положением? — Во всяком случае, это не пиво. Он беззвучно рассмеялся, отдавая бархатом ребер мне в спину. — А вот там, — указал на угол потенциальной кухни, — нужна барная стойка. — Это выбивается из вашей культуры же. — И что? Помнишь, мы смотрели с тобой… не помню, что, если честно. У тебя. И там в одном фильме показывали кухонную стойку. Мне тогда понравилось. — Я пыталась сделать что-то подобное в квартале. То времени нет, то рук. — Отлично, — уложил ладони в район моего солнечного сплетения. — Тогда это будет первым прецедентом в Конохе. Буду первооткрывателем. — Заберешь все лавры себе, но ладно. А как насчет винного погреба? — оглянулась на него, задрав подбородок. — Я редко пью, но, — пожал плечами, — почему бы и нет. Есть в этом какая-то статусность. — Именно. Потянулась большим пальцем ноги выключить светящийся в темноте подарок лучшего друга. И снова сделала мысленную пометку, что когда я увижу его в следующий раз, обниму так крепко, чтобы он не мог дышать. Сентиментальность росла пропорционально либо возрасту, либо сроку нашей дружбы. — Это было очень красиво. — Пфф, — хмыкнула, переворачиваясь на живот. — Не льсти мне. — Я и не собирался. Я хотела аккуратно с него сползли и лечь рядом, но он не дал, удерживая на себе. Смирившись, уложила локти на нем поудобнее, лицом забиваясь под самый верх маски, так, что чувствовалось биение сонной артерии на его шеи в висок. — Когда ты последний раз спал? — Не знаю. А ты? — Без понятия. Может, в лагере как раз. Ладони поднялись на лопатки и снова вниз, ниже талии, забираясь под толстовку. — Мне никогда не играли. — Мне никогда не засыпали рабочий кабинет цветами. Знаешь, я чувствовала себя, как девчонка. — Это как так? — Какаши хмыкнул. — Ну, что у меня есть вагина. А не огромный ментальный хер, — фыркнула, хрипло закашлявшись. — А чем его наличие помешало тебе дарить мне икебаны? — Хм. Ничем. Я вообще против гендерной дискриминации. — Знаю, — сгреб к себе ещё ближе, лицом зарываясь в волосы. — Спи. Дом больше не давил своим существованием. Засыпать в его руках было домом.

***

Мне снилось, что я копаю глубокую яму, понимая, что это могила. Было холодно — на голом теле болталась медицинская тонкая сорочка, стегал ветер и лил дождь. И когда дна ямы не было видно, я спокойно сделала шаг над пропастью, чтобы упасть и разбиться. Дождь сменялся черной смолой, кляксами разбиваясь о голые ветки. Стоял серый стальной туман. Что-то шептало мне, что нельзя спать. Ведь сон — это родственник смерти. — Я тебя разбудил? Во сне меня перевернуло на бок рядом с ним. Он лежал на животе, рассматривая меня в упор. Сон липким комком всё ещё стоял в желудке. Сердце билось в трахеях. — Нет. Уже светало. Окна в этой стороне дома выходили строго на восток и рассвет. Назойливый солнечный луч по факту и спас меня от окончания очередного не самого приятного сна. — Давно проснулся? — Да вот только что. — У тебя выходной же. — И у тебя выходной, Иллин. Кивнула, лицом утыкаясь в футон. Сон отпустил, а вставать вообще не хотелось. Хотелось, на удивление, ещё поспать. — Мне просто надо один вопрос решить в резиденции. А ты спи. Я скоро вернусь. — Ладно, — свернулась обратно, натягивая капюшон ниже глаз. Но Какаши не уходил. — Что такое? — закинула не задумываясь на него ногу, подъезжая поближе. Реально хотелось ещё спать. — Как… не хочется никуда идти, ты бы знала, — и хрипло рассмеялся. — Так не иди, — улыбаясь, уткнулась лицом ему в ключицу. Обнял меня за плечи, заворачивая в живой кокон из себя. — Быстрее уйду, быстрее вернусь. — Это правда, — широко зевнула ему в грудь, потеревшись об неё носом. — Поэтому давай, — шлепнула в районе бедра. — Ладно. Какаши, потянувшись, нехотя встал, оставляя за собой теплоту футона. Перекатилась тут же на это место, снова сворачиваясь комком. Так мне спать было привычнее. Он тихо собирался, практически не производя звуков, открыв пару створок. Даже в такой ранний час уже стояла жара, струясь внутрь дома и прогревая и без того теплый воздух. Вздохнув, стащила с себя штаны. Футон, хранящий его тепло, нагревал и без этого. Какаши опустился рядом бесшумно, убирая выбившиеся из-под капюшона пряди обратно. Сонливость накатывала, но не побеждала — поймала его пальцы щекой, не горя желанием его отпускать. — Спи. Пришлось отпустить обратно, переворачиваясь на другой бок, спиной к выходу. Жилетка, протектор, перчатки. Эти практически неслышимые звуки были выучены наизусть. Сёдзи тихо отодвинулась. И также тихо на пороге раздался его голос. — Я ухожу. — Ага, — перевернулась обратно лицом к выходу, потому что на том боку не понравилось, — я буду тебя ждать. Сёдзи не задвигалась. Разлепила один глаз, щурясь от света из проема сёдзи. Какаши держал пальцы на двери, обернув на меня только голову. Он не моргал. Закрыла глаз обратно, взбивая кусочек футона, отвечающий за подушку. Он же ведь обращался не ко мне. Он говорил дому. Как и тогда, когда приветствовал пустую квартиру, когда впервые позвал к себе. — Ты же сам сказал, быстрее уйдешь, быстрее вернешься, — озвучила как бы между делом, пытаясь не менять интонацию. Под его ступней щелкнул навес входа. — А я буду тебя ждать. Здесь. Ведь дом — это место, где тебя ждут.