Не шевелись, любовь моя, не шевелись [Be still, my love, be still]

Чем чаще Азирафель оказывался в этом томном состоянии между пробуждением и сном, тем больше покоя и расслабленной неги он в нём находил. Другие люди описывали сонный паралич пугающим: когда тело не могло шевельнуться, разум пытался оправдать это кошмарами, демонами и злом, которое они могут причинить. А демон Азирафеля больше не прятался по углам, он расхаживал по комнате или садился на кровать рядом с ним. Говорил всегда негромко, задавал вопросы, на которые Азирафель сможет ответить только утром, делился своими мыслями, улыбнуться и откликнуться на которые Азирафель не мог. Но Кроули это не беспокоило. Кажется, он всё ещё был в восторге от внимания Азирафеля, от его компании. В конце концов, Кроули провёл годы, возможно века, наедине со своими мыслями, не имея возможности с кем-то поговорить. Из-за этого он развил свой особенный стиль общения, часто отрывочный и сумбурный, зачастую перебивал сам себя. Его радость и восторг от новых открытий оказались заразительны. Всегда откровенный и честный, иногда саркастичный и гораздо более умный, чем могло показаться из-за его особенной манеры диалога. Азирафель был совершенно очарован им. Кроули неохотно рассказывал об Аде, существование которого Азирафелю пришлось признать, но иногда он всё же делился обрывками своих воспоминаний. Кроули говорил о тех местах, где он бывал, и о том, что он видел за свои долгие, одинокие годы на земле. Казалось странным, что после всего увиденного он оставался здесь, с ним. — Ты опять забыл снять очки, — пожурил его Кроули и, осторожно взявшись за дужки тёплыми руками, потянул на себя. Мешающая тяжесть пропала. Кроули сложил их и положил на столик у кровати. — Сколько раз мне тебе говорить, ты их сломаешь, если не будешь осторожным. Кроули тихо хмыкнул, его рука на мгновение коснулась талии Азирафеля, но он тут же отдёрнул её, настолько быстро, что можно было бы не заметить. За ней последовал щекочущий шлейф блестящих волос, всегда движущихся, словно кто-то тянул их невидимой рукой, или словно они были извивающимися змеями, изучающими всё вокруг. Волосы всегда перемещались независимо от Кроули, но Азирафель никогда не чувствовал от них угрозы.  — Мне кажется, тебе нравится, когда я снимаю их с тебя. Привожу тебя в порядок перед сном. Так недалеко до того, что я начну надевать на тебя пижаму. Кажется, Кроули понял, что сказал. Он тут же закусил губу с пренебрежительным вздохом. Кроули наклонился, оставляя запах серы, металла и чего-то слегка пряного, и вытянул руку, чтобы положить книгу, похоже, последнюю из тех, что советовал ему Азирафель, к остальным книгам на столике у кровати. Теперь там к тому же стоял наполовину пустой бокал с вином, которым Кроули, очевидно, баловал себя, пока смотрел на спящего Азирафеля. Должно быть последняя мысль отразилась в его взгляде, поэтому Кроули жестом показал на бокал: — Мне понравилось новое вино, которые ты купил, с фруктовым вкусом, не такое прогорклое, как прошлое. «Вот нахал!» Демон бросил на него смеющийся взгляд, как будто он сказал это только для того, чтобы подразнить. — Не думай, что я не слышу твоего недовольства. Тебе не нужно ждать до утра, чтобы это сказать, я прекрасно вижу его в твоих глазах. Азирафель попытался сделать вид, что он ничего подобного не думал, но его попытка с треском провалилась. От глаз Кроули мало что ускользало. Правда, то, что он не мог ответить ему, напрягало и расстраивало. — Я дочитал «Как важно быть серьёзным». Азирафель уже по тону понял, что тот не в восторге. Хотелось бы верить, что следующий его выдох будет звучать разочарованно. Любовь к Уайльду они, похоже, разделять не будут. Кроули пожал плечами — движение, которое Азирафель скорее почувствовал, чем увидел, ощутил лёгкое покачивание его тела на кровати. — Сама пьеса, в принципе, неплохая, все уловки хороши, но неоправданно запутанная, пустой болтовни много, а развязка строилась на слишком уж большом количестве случайностей. Полагаю, оправданием может быть лишь то, что все в этой книге были полными идиотами. Но она показалась мне не такой смешной, как некоторые другие из тех, которые ты мне советовал. Определённо не такая смешная, как «Сон в летнюю ночь». Шекспир, по крайней мере, знал толк в развлечениях, наказывая людей за их собственную глупость. Азирафель решил вернуться к этой теме утром, высказать вслух, что Кроули нравится только неприкрытый и очевидный юмор. И, как он подозревает, Кроули сочтёт такое заявление слегка оскорбительным и в свою очередь выскажет своё мнение о художественном вкусе Азирафеля. Азирафель отомстит по-своему: добавит ещё четыре книги в список рекомендаций. Кроули на это обычно ворчит, но не возражает.  — Ты знал, что Шекспир напридумывал кучу новых слов, просто так, для развлечения, а потом люди стали использовать их в языке, как будто они всегда там были? Наверное, ты и так это знал, я практически уверен, что у тебя есть все его работы. В его время не всем это понравилось, но, в конце концов, в этом и есть суть языка, так ведь? Кого-то однажды озаряет и он думает: а что, нам нужно больше слов для тех вещей, которые никто толком не описал. Например, «одинокий*», это как раз его изобретение. «Как уместно», — подумал Азирафель. Хотя его мозг услужливо подсказывал ещё несколько слов, которые могли бы подойти: безлюдный, заброшенный, уединённый, забытый, покинутый*. Кроули развернулся, чтобы опереться спиной на изголовье кровати, уселся аккуратно, чтобы не давить своим весом, свесил одну ногу с края постели. — Меня однажды послали досаждать одному из актёров Шекспира. Он был уверен, что у Шекспира есть целая стая любовниц — жадность не позволяла оставить только одну, нет, целая стая! Конечно же, этот человек к тому же был ревнивцем, пьяницей, грубияном, так что я не верил ни единому его слову. Этот ублюдок ещё и бил свою собаку. Поэтому, скажу честно, я ни капли не жалею, что стоял перед ним ночью, приняв вид наполовину скелета, наполовину призрака его отца, пока он в конце концов не спился до смерти. Азирафель не считал, что у него есть право судить: взращивать и собирать нечистые души всё же было работой Кроули. Да и дело было в шестнадцатом веке — это он всё ещё воспринимал с трудом. — Я бы хотел оставить себе пса, — продолжал Кроули. — Он мне нравился. Он никогда не был против, что я брожу по дому ночью. Большинство животных чувствуют, кто я такой, сразу встают на дыбы, начинают лаять или мяукать на стены, или же забиваются в угол и дрожат от страха. Но не этот пёс. Кажется, он был просто рад, что кто-то может погладить его и не избить потом, и ему было неважно, что я демон. Эх, я так и не смог придумать, как мне кормить его, или, по крайней мере, как пойти и купить ему еды. Кажется, парень, который занимался реквизитом в театре, в итоге забрал пса себе. Босая нога Кроули с едва слышным шелестом скользнула по полу. — Я не успел дочитать все книги из твоего списка — что неудивительно, ведь ты меняешь его по своей прихоти чуть ли не каждый день. Если бы Азирафель мог, он бы обиделся и возразил, что он не меняет его «по своей прихоти», а подгоняет его под Кроули по мере того, как узнаёт его ближе. Азирафелю стоило догадаться с самого начала, что демону больше понравятся книги с приключениями, погонями, драками. Кроули оказался поклонником более скандальных и развязных произведений, чем он сам, но, учитывая, что он всё же демон, хоть и неординарный, неудивительно, что распутство ему близко. Он также узнал, благодаря осторожным ненавязчивым вопросам, что Кроули привлекают тайны, загадки, мифология, маскировки, страшилки и автомобильные погони. Ещё он, кажется, предпочитает счастливые концовки. Хотя, проведя с ним больше времени, Азирафель этому не удивлялся. Конечно, из-за самой природы Кроули все их разговоры о литературе велись с задержками. Кроули мог высказывать своё мнение, выдавать саркастичные комментарии и делиться анализом прочитанного в промежуток времени от одиннадцати до двадцати шести минут, в течение которых длилось оцепенение. Если демон отвлекался, то времени у них оставалось меньше. Иногда их беседа внезапно обрывалась, если Кроули слишком сильно начинал смеяться, или увязал слишком глубоко в неприятных воспоминаниях, которых порой оказывалось слишком много. Азирафель решил никогда не давить на него и не расспрашивать о них, пока он ходил днём по своему магазину, разговаривая с внимательной пустотой. Он представлял, с каким неожиданно выразительным лицом Кроули бы на него смотрел, представлял его заинтересованные глаза, как он мог бы грубо перебивать его, или суетиться и жестикулировать. Азирафелю хотелось бы верить, что иногда его слова заставляют демона улыбнуться, хоть он этого и не увидит. Ему казалось немного несправедливым то, что у него самого есть целый день, чтобы обдумать и высказать свои мысли, и он мог часами зачитывать вслух отрывки из любимых книг. В то время как у Кроули есть только краткие минуты, в которые он пытался втиснуть всё, что ему хочется сказать, слова всегда торопливые, почти скомканные, фонтаном выливающиеся наружу. Словно бы в его голове роилось больше идей, больше вопросов, чем он мог вынести, и он пытался озвучить их все и сразу. Недели тянулись одна за другой, гораздо легче, чем он мог бы себе представить. Кроули посещал его не каждую ночь. В какие-то из ночей Азирафель не мог уснуть, или спал, но очень плохо, недостаточно для того, чтобы его тело по-настоящему расслабилось. Однако теперь он гораздо более чутко замечал присутствие Кроули в книжном, слышал глухой, протяжный шорох по полкам и половицам. Он заметил, что этот звук очень похож на шелест от его скользящего, вечно движущегося потока волос. Кроули оказался не привязан к этому магазину, не привязан к нему. Сначала Азирафель боялся, что демон вынужден следовать за маленькой кожаной книгой, на которой написано его имя. Книга, при упоминании которой Кроули неожиданно затихал, словно не желая признавать, что он автор тех набросков, хотя Азирафель не мог избавиться от ощущения, что так оно и есть. Подумать только, у демона есть свои интересы, свои маленькие секреты, которыми он боялся поделиться, из-за которых чувствовал себя уязвимым, прямо как человек. Эта мысль почему-то грела Азирафеля, успокаивала его, особенно когда он время от времени начинал беспокоиться, что позволил их странной, лёгкой дружбе развиться так быстро. Что он был безрассуден, ведь даже Кроули считал нужным напоминать ему, что он демон, что злые деяния — это его природа. Кроули первым назвал себя нечистой силой. Первым напоминал, что ему нельзя доверять. Хотя Азирафель не видел никаких тому доказательств. Единственные «злые деяния», которые он за ним заметил — это опустошение половины его бутылок с вином, а ещё ― оставленные на книгах тарелки с крошками. В Кроули чувствовалась робкая неуверенность. Впитывая каждое слово Азирафеля, каждый раз он словно ждал, что его отчитают, скажут, что он сделал что-то не так, или что ему здесь не место. Словно он боялся, что Азирафель прекратит с ним общение после первого спора, необдуманного действия или просто если ему наскучит, как будто их дружба зависит от каких-то условий. Азирафелю такое положение дел чрезвычайно не нравилось, поэтому он пытался выудить мысли Кроули на поверхность, чтобы разубедить его в этом. Ему нравилось, когда Кроули вёл себя естественно, когда шутил, дразнил, счастливо улыбался. Но у демона никогда не было друзей, напоминал сам себе Азирафель, ему неоткуда было узнать, как ведут себя с друзьями. Азирафель хотел бы думать, что он не просто единственный человек, который попался Кроули на пути, единственный, кто видел в Кроули не только адское отродье. Возможно, в мыслях Азирафеля было что-то более эгоистичное, чем он сам хотел признавать. Он не мог не замечать, что Кроули оказался — нет смысла лгать самому себе — на удивление милым. Каждая черта его облика, каждый острый угол, хоть и зачастую скрытые темнотой комнаты или бесконечно длинным потоком рыжих волос, были, несомненно, привлекательными. Завораживающая плавность движений его стройного, изящного тела. Тепло его рук в те мгновения, когда Кроули невесомо задевал его, наклонялся, садился рядом. Его глаза, ярко горящие в темноте. Тонкие губы, изгибающиеся в мягкой улыбке. Раздвоенный язык, иногда с шипением вырывающийся вместе со словами, когда он слишком бурно на что-то реагировал. Азирафель мысленно вздохнул. Он может и дальше быть столь же поэтичным, но нельзя не признать: его влечёт к Кроули гораздо больше, чем к другу. Да и как могло быть иначе? Поначалу он пытался сдерживать свои мысли. Не выпускать их из своей головы, где им и место, в то время как Кроули скользил вокруг него или растягивался рядом, говорил плавным голосом, задавал вереницу вопросов, расслабленно и мягко шутил. Азирафель считал несправедливым разрушать их чудесные дружеские отношения, какими бы странными и необычными они ни были. Хоть некоторые из шуток Кроули можно было счесть за лёгкий флирт, он никогда прямо не показывал, что Азирафель может быть ему интересен в этом плане. Его эмоциональная, тёплая манера вести разговор могла быть просто проявлением радости от общения с другом, которого у него никогда ещё не было. Было бы чудовищным со стороны Азирафеля разрушить дружбу, которая так важна для Кроули, в угоду своим эгоистичным потребностям. Азирафель давно привык не давать волю своим желаниям, да и он уже далеко не юн. Сейчас он уже не такой стройный, не такой привлекательный, как в молодости, когда его обаяние и харизма, не хуже и не лучше, чем у других молодых людей, ещё могли ему пригодиться. И даже если бы Кроули питал к нему такие чувства, Азирафель не уверен, что было бы мудрым давать им волю, что это было бы честно по отношению к ним обоим. Он не боялся, что Кроули воспользуется им в том уязвимом состоянии оцепенения — а он действительно был ужасно беззащитен, когда Кроули его посещал. Несмотря на все его настойчивые напоминания о том, что он демон, что он создан для того, чтобы творить зло, Азирафель не верил, что он на самом деле может быть с ним грубым. Он скорее боялся того, как приятно будет ощущать на себе его смелые касания в темноте. Его смущала мысль о том, что предложи Кроули что-либо интимное — и Азирафель тут же бы согласился и разрешил бы ему делать всё, что он пожелает. Но что важнее, он боялся, как больно им будет расставаться, когда его новый друг неизбежно покинет его. Так или иначе, он всё равно об этом размышлял. Всё равно тешил себя мыслями. Потому что он просто человек, у него есть свои слабости. Он ничего не мог с собой поделать. *** Дни тянулись медленно, в отличие от ночей, которые мелькали слишком быстро. Посетителей как всегда было немного, лишь изредка кто-то из них покупал потрёпанные книги в мягкой обложке из тех, с которыми Азирафелю было не жалко расстаться. Коллекционеры, те, которые своим зорким глазом могли выцепить среди полок подлинную редкость, встречались гораздо реже, но Азирафель в большинстве случаев находил предлог не продавать такие дорогие его сердцу книги. После пожара мысль о том, что ему придётся расстаться с ещё какими-либо из своих любимых, была настолько болезненна, что иногда он думал упаковать их все и отправить на склад. Возможно, сейчас его магазин скорее напоминал музей, печально думал Азирафель, и позволял посетителям лишь любоваться тем, что осталось от его коллекции. Днём в книжном было одиноко. В промежутках между редкими клиентами он зачитывал Кроули отрывки из «Графа Монте-Кристо». Он думал, что демон вряд ли будет возражать против нетривиальной истории о мести, наказании и маскировках, а также эпизодических схватках на мечах, которые, как показалось Азирафелю, являлись вполне удачной заменой автомобильным погоням. Помимо Кроули единственной, кто составлял Азирафелю компанию, была Анафема, которая работала в оккультной лавке неподалёку. После пожара она стала опекать его почти как мать, хотя и была раза в два младше. Она настаивала, что поступает так потому, что Азирафелю нужны друзья. В целом это было очень мило с её стороны, но Азирафеля порой расстраивало, что она зачастую воспринимала его благополучие как личный вызов, и её не удавалось отвлечь от цели даже чашкой чая. Она была довольно упряма и на удивление практична для того, кто интересуется всевозможными оккультными вещами. Хотя Азирафель не должен думать о ней в таком предвзятом тоне. Его каждую ночь посещал демон, в конце концов. Демон, которому он составлял список рекомендаций. Демон, чей смех уже стал таким привычным, чьи губы поджимались, когда он не одобрял его выбор вина. Чьи невозможно длинные живые волосы передвигались словно змеи сами по себе. Демон, который улыбался так, словно Азирафель был самым замечательным на свете. Азирафель поставил чашку на стол, но не рассчитал силу, и она громко звякнула о поверхность. В магазине чувствовалось странное напряжение. Словно Кроули, затаившись в пространстве между книгами, ждал, к чему же приведет необычное настроение Азирафеля, что заставило того тут же забеспокоиться и почувствовать себя виноватым. Азирафель мог бы извиниться, сказать Кроули, что он слишком рассеян, что у него много проблем на уме: на следующей неделе нужно провести инвентаризацию, подсчитать налоги, оплатить счета… Но всё это было бы ложью, а он не хотел врать Кроули. Ведь самое главное, что на него давит, это… Он начал говорить, даже не успев толком обдумать и переубедить самого себя, и голос прозвучал внезапно громко в молчаливой тишине магазина: — Если тебе захочется коснуться меня, то это совершенно нормально, я совсем не возражаю. В воздухе внезапно повисла неуверенная тишина, словно бы само здание задержало дыхание. — Я понимаю, что я… не могу проявить инициативу, когда мы вместе. Не могу протянуть руку и дотронуться. Азирафель не думал, что у Кроули было много возможностей мягко прикоснуться к кому-то за долгие годы. А его природа такова, что ни один человек не может прикоснуться к нему. Он даже не уверен, что демон захочет чего-то подобного. Это очень человеческая вещь, касания. Но у него вызывала негодование даже сама мысль о том, что Кроули может считать, что ему это запрещено, или что Азирафель отвергнет его прикосновение, если оно произойдёт случайно. — Я не знаю, хочешь ли ты этого. Но я подумал, что должен сказать тебе, что если тебе хочется, то я буду не против, не обижусь, не расстроюсь, если ты прикоснёшься ко мне. Я думаю, мне бы… — Азирафель не знал, или он был очень храбрым, или очень глупым. — Я не возражаю. Мы же друзья, в конце концов, друзья так делают. Так что, если ты хочешь… если хочешь… Что бы ты ни захотел, я буду рад. «Лжец», — сказал ему внутренний голос. *** На несколько дней в магазине повисла тишина, лишь иногда нарушаемая скрипом книжных полок. Ночами Азирафель ворочался в постели в беспокойном сне и наутро просыпался запутавшимся в простынях и расстроенным. Кроули не появлялся, от него не было слышно ничего, разве что атмосфера в магазине стала тяжелая, напряжённая, и пыль сыпалась с верхних полок с удвоенной силой. Азирафель знал, что ему давно пора пододвинуть к ним лестницу и навести порядок, пока сами книги не рассыпались в труху. Нет оправдания его безалаберности, особенно сейчас, когда книг у него осталось и так немного. Он решил не откладывать это дело в долгий ящик. Да, он прекрасно понимал, что повседневными делами он просто пытался отвлечь себя от мыслей о Кроули. Нет смысла спорить с самим собой, убеждать себя, что это случилось не из-за того, что он сказал, не из-за того предложения, которое он озвучил. И возможно, это была ужаснейшая ошибка — выдать так много своих мыслей и желаний, по крайней мере так быстро. Хуже всего то, что он не слишком уверен, как ему за это извиниться, как забрать слова назад — ведь несмотря на то, что он так сильно сам этого хотел, он бы никогда не позволил себе произнести это вслух, если бы знал, как сильно его слова повредят их отношениям. Эта мысль постоянно точила его. Его уверенности не хватило на то, чтобы первым начать разговор с Кроули. Ведь если он обидел его, или разозлил, или жестоко искусил в какой-то мере, было бы неправильным просто продолжать, как будто ничего и не было. Вместо этого он молча добавил к своей персональной коллекции несколько книг по ботанике, пару иллюстрированных энциклопедий о космосе — самых современных, с яркими глянцевыми страницами — а также несколько детективов про убийства в запертой комнате. Он рассудил, что это будет самым наглядным способом извиниться без слов, так как Кроули явно показывал интерес во всех этих областях. Когда Кроули наконец пришёл, до тёмной ночи было далеко: был ещё вечер, лампа включена, за окном был различим шум машин. Демон комком из острых углов сгорбился на дальнем краю кровати, дальше, чем когда бы то ни было, волосы неподвижно повисли на одном плече. Узкий рот сжат в тонкую линию, слишком большие глаза отблёскивали ярко-жёлтым, зрачки свернулись в тонкую щёлочку. На его лице застыла ярость, но за ней можно было разглядеть боль и обиду. Имя Кроули свернулось на языке Азирафеля, готового сорваться в извинения. Но он не мог произнести ни звука. Ни единого слова, не мог ни попросить прощения, ни объясниться, и в эту минуту он ненавидел свою бесполезность. Кровать слегка прогнулась, когда Кроули устроился поудобнее и подтянул под себя ноги, Азирафель почувствовал уткнувшееся в него острое колено, жар его кожи над рукой. — Ты лежишь здесь в своей кровати, словно ангел, и говоришь мне, что это нормально, если я захочу прикоснуться к тебе? — мрачно сказал Кроули. И внезапно затих, линия его рта дёрнулась как будто в отвращении — на мгновение Азирафеля захлестнуло горе, когда он увидел такую реакцию Кроули на него. Пока темно-рыжие волосы Кроули не взволновались, мягко зашевелились, как волны окутали кожу Кроули, огибая его грудь, руки, казалось, что они беспокоились и тревожились. Как будто Кроули хотел придвинуться, коснуться — но знал, что нельзя. — Как будто я не один из проклятых, — закончил Кроули. Как если бы он хотел снова напомнить об этом Азирафелю. Ох. Азирафель ещё никогда так безумно сильно не хотел порвать оцепенение, державшее его в своей хватке, чтобы поднять руку, протянуть её, положить ладонь на это острое лицо, сказать, что он не испытывает отвращение и не боится Кроули. Тот достоин того, чтобы позволять себе делать то, что ему хочется. Азирафель хотел сказать ему, что его симпатия — и его желания — не навредят. Что он чувствует то же самое. Что бы Кроули о себе ни думал, он точно не испорченный, не нечестивый, если только сам не захочет таким быть. Но он не может произнести ничего из этого, всё, на что он способен — тихий выдох, мягкий поток воздуха, покидающий его тело. Ох, Кроули. Кроули поднял свой пристальный, змеиный взгляд, слегка наклонив голову, как будто услышал его настрой. Очень медленно он перетёк выше, осторожно расположился над коленями Азирафеля. — Что ты хочешь от меня, Азирафель? — его голос звучал расстроенно, отчаянно, как будто ещё чуть-чуть — и он сломается. — Как, по-твоему, я должен касаться тебя? Кроули протянул руки и внезапно обхватил ими изгиб его талии, прожигая своим теплом сквозь футболку, которую Азирафель надел на ночь. От шока, от непрямого вопроса в этом действии у Азирафеля бы перехватило дыхание, если бы он мог контролировать своё тело. — Например, так? — спросил Кроули, но его голос дрожал, казался неуверенным и сбитым с толку. Азирафель не мог ответить, не мог откликнуться на касание, не мог кивнуть головой. Не мог поднять руку и зарыться в эти огненно-рыжие волосы, пропустить прохладные змеящиеся пряди через пальцы. Не мог разгладить хмурые морщинки, которые собрались между его бровей, как бы ему этого ни хотелось. Кроули был сам по себе, он прожил сам по себе уже так много времени, и Азирафель всем сердцем ему сочувствовал, страдал за него. Он должен был сказать яснее, должен был объяснить. Отчасти это его вина. — Это ты имел в виду? — вопрос прозвучал тихо, как будто Кроули в самом деле не знал. — Этого ты хотел? — его острые зубы слегка прикусили нижнюю губу, взгляд судорожно метнулся к его глазам, как будто не знать ответа для него самое ужасное, что можно себе представить. Но что хотел сам Азирафель было не так важно. Он должен был чётче высказать это. Важно не только то, что чувствует он сам. Что чувствует Кроули, что хочет Кроули было таким же важным. Желания самого Кроули имеют значение. — Тебе хочется нежности, чего-то мягкого и ласкового? Ты думаешь, я на это способен? — он нахмурился ещё глубже. Его вопрос такой честный, такой открытый, в нём явно слышались его сомнения. Тишина невыносимо затянулась, как будто Кроули ждал ответа. Пока он, кажется, не осознал, что Азирафель не сможет ему ответить, раздражение и огорчение отразились на его лице. — Или грубость тебе больше по вкусу? — спросил Кроули, его голос и взгляд внезапно стали острыми, напряжёнными. — Это то, чего ты хочешь? Ты мечтаешь о том, как демон разденет тебя на мягких простынях, накроет своим телом, оставит отметины на твоей мягкой, человеческой коже… — он резко оборвался, будто сам пришёл в ужас от того, что сказал. Он так сильно стиснул руками бёдра Азирафеля, что, похоже, только сейчас осознал, как это может быть больно, и ему пришлось приложить усилия, чтобы расслабить пальцы. Кроули вглядывался в него целую вечность, нахмурившись, он выглядел уставшим и древним. Молчание тянулось и тянулось, Азирафель начал опасаться, что их минуты вместе закончатся именно на этом напряжённом, тяжёлом моменте. Но тут Кроули вздохнул и покачал головой. — Прости меня, ангел, я не имел в виду… — он замолчал, не произнося вслух всё то, что было у него на уме. — Я никогда не касался никого прежде, — продолжил Кроули гораздо тише, пытаясь снова взять себя в руки. — Не так. Я не уверен, что вообще знаю, как это сделать правильно. Всё, что я когда-либо делал — это душил нечестивых, пока те спали, — в его словах была простая честность. — Я сидел у них на груди и вселял в них страх, шептал им все их грязные секреты, пока они не сходили с ума или не умирали, задыхаясь в своих грехах. Вот так я прикасаюсь к людям. Единственный способ, который я знаю, — Кроули остановился, снова покачал головой. — Я не… я не знаю, могу ли я касаться иначе, не знаю, как сделать иначе. Я не знаю, как коснуться тебя так, как ты этого хочешь, как ты этого заслуживаешь. Азирафель отчаянно хотел бы открыть рот, выразить словами всё, что он чувствует — хоть что-то, что он чувствует. Убедить его в том, что он не такой, каким люди описывают демонов в книгах, что Кроули совершенно другой. Что если он и собирает души для Ада, то делает это с нежеланием, с неохотой, не по своей воле. Что он чувствует моральную тяжесть от своих действий. Ткань простыни тихо зашуршала, когда Кроули подвинулся и пересел поближе, расположился на бёдрах Азирафеля. — Я не знаю, как коснуться тебя так, как мне этого хочется, — признался он, и Азирафель не мог не заметить дрожь в его дыхании, и его прошило осознание того, что он не единственный из них, кто привязался гораздо сильнее, чем предполагалось. — Но уже само то, что ты сказал мне об этом… Азирафель не мог вынести, насколько безнадёжным звучал голос Кроули, как будто то, что он предложил, было невозможным, немыслимым. Что если Кроули только попытается, то обязательно разрушит их тихие, добрые отношения. Азирафель ненавидел себя за то, что его руки безвольно лежали рядом, не могли даже слабо сжать простынь, не то что успокоить. Ненавидел, что он не может прошептать имя Кроули, извиниться перед ним, сказать ему, что не хотел его так обижать и расстраивать. Нет, Кроули, не надо, пожалуйста, ты не должен так думать. Он безумно хотел дотянуться до него. Хотел дотронуться до этой острой скулы, проследить рукой изгиб челюсти, пробежать пальцем по тонкой линии губ, которые наконец-то привыкли ему улыбаться. Глаза Азирафеля стали влажными и стянутыми, зрение помутилось, и он яростно попытался проморгаться, не позволяя нахлынувшим на него чувствам заслонить от него Кроули. Кроули, нахмурившись, посмотрел на него, кажется, заметив неистовые движения. Он замер на долгие секунды, выглядя запутавшимся и виноватым. Пока вдруг разом до него не дошло, всё и сразу, глаза широко распахнулись от внезапного понимания. Неуверенность испарилась, оставив вместо себя светлую надежду, оставив Кроули таким, какой он есть, угловатым и тощим, с пронзительным змеиным взглядом, с запахом серы, крови и олова. Он медленно наклонился, спина красиво изогнулась, острые лопатки подались вверх. С жадным, дрожащим выдохом он прижался губами к его губам. Азирафель не мог целовать его в ответ, но ощущения были великолепными, потрясающими. Для первого поцелуя — идеально.