Не шевелись, любовь моя, не шевелись [Be still, my love, be still]

Азирафель резко встал с кровати и начал одеваться со скоростью человека, оказавшегося в ситуации, которая непоправимо вышла из-под контроля, а ведь всё так хорошо начиналось. Ему нужно было ещё немного времени, чтобы собраться с мыслями, и только тогда он смог бы постараться всё исправить, разубедить Кроули во всей чепухе, которую тот себе внушил. Если демон вообще будет его слушать. В магазине ощущался холод и пустота, ничего такого он не чувствовал уже долгие недели, поэтому можно предположить, что Кроули либо слишком глубоко ушёл в параллельное пространство внутри магазина, либо вообще полностью покинул его. Ни то, ни другое особо не радовало. Правильнее даже сказать совсем наоборот. Но Азирафелю нужно было ещё немного времени, чтобы найти правильные слова. Что бы Кроули не думал о прошлой ночи, для Азирафеля это был неожиданный, но давно желаемый момент близости, возбуждающий сверх меры, а реакция Кроули сбивала с толку и копьём вонзалась в сердце. Хотя какая-то часть его разума могла понять, почему Кроули повёл себя именно так. Невозможность для Азирафеля принять активное участие в процессе, как и невозможность вслух дать согласие, оставляла их в некоторой неоднозначной серой зоне. Им стоило это обсудить сразу же, как только их отношения приобрели новое направление, им стоило хотя бы об этом задуматься. Азирафель целиком и полностью считал это своей виной. У Кроули никогда раньше не было отношений, ещё никогда он не испытывал захватывающих взлётов и сокрушительных падений из-за нахлынувших чувств. Для него это всё впервые, и не важно, насколько сложно им будет обсуждать эту тему, Азирафель должен будет выяснить, чего хочет сам Кроули, и кристально чётко объяснить, чего хочет он сам. Он должен был спросить об этом раньше, ничего из этого не случилось бы, если бы он просто подумал заранее. Он налил себе чашку крепкого чая и направился вместе с ней в помещение магазина. Ему потребовалось выпить половину чашки, чтобы наконец собраться с мыслями и найти в себе силы говорить. — Кроули, дорогой, я не хочу, чтобы ты винил себя за то, что случилось прошлой ночью. Ну конечно же он будет винить себя, непременно будет, он уже винит себя. Но чем больше Азирафель сможет показать себя в роли активного участника, тем лучше. — Я понимаю, что наши отношения нельзя назвать обычными ввиду нашей своеобразной ситуации. Что развивать такие отношения невообразимо сложнее по сравнению с другими парами, и особенно сложен для нас вопрос согласия, поскольку наш разговор — да и в целом всё наше общение — обычно происходит со значительной задержкой. И я знаю, что нам сложно вдвоём участвовать в… интимном процессе, так сказать. Я понимаю, почему ты чувствовал, будто воспользовался мной. Боже, хоть Азирафель и знал, что ему нужно сказать всё это вслух, на деле это оказалось гораздо сложнее, чем он думал. Ему всегда было некомфортно раскрывать свои мысли перед другими. — Но я задумывался… — Азирафель остановился, напоминая себе выражаться яснее. — Я надеялся, что мы рано или поздно дойдём в наших отношениях до некоторой близости. Сексуальной близости, я имею в виду, конечно, я хотел сказать именно это. Я знал, что это значит, и понимал, как трудно это для нас может быть. Он обхватил чашку обеими руками и бросил взгляд на стеллажи, на тёмные углы, на возвышающиеся стопки книг. — Но ты никоим образом не показывал, что хочешь этого, может быть и предполагал, но я не мог быть уверен. Хотя, возможно, ты не чувствовал, что имеешь право сказать об этом, возможно, тебе казалось, что это было бы слишком. Я должен был… Я должен был спросить тебя сам. Он должен был найти в себе силы спросить, несмотря на то, каким смущающим и неловким это было бы. Лучше бы он пережил это тогда, чем сейчас. — Мне нужно было набраться смелости и спросить тебя. Тогда, возможно, всей этой ситуации не случилось бы. И я бы не стоял тут, пытаясь отчаянно уговорить тебя… Нет, никаких обвинений. Нельзя сейчас на него давить. — Я определённо надеялся, что ты хочешь меня в этом плане, — сказал Азирафель, стараясь, чтобы его голос звучал мягко. — Я хотел этого с тобой, Кроули, и я всё ещё хочу. Он опустил взгляд к чаю, чувствуя, как начинают пылать его щёки от произнесённого вслух, в то время как комната всё ещё казалась невыносимо пустой. — Я и раньше представлял, как ты будешь делать это со мной, — усилием воли заставил он себя признаться. — Я думал об этом, причём не раз, и я ни в коем случае не считаю… не считаю, что ты мной воспользовался. Ты не… Господи, я пытаюсь сформулировать правильно, но все слова словно вылетели из моей головы. Ты не сделал ничего, чего я бы не хотел, ничего, на что я не согласился бы, если бы мог высказать свое согласие вслух. Прошу, не забывай, что ты спросил у меня согласия, ты сказал об этом единственным способом, которым мог в тот момент. Ты сказал мне, что остановишься, если я не буду смотреть на тебя. Азирафель вздохнул от нахлынувших воспоминаний. — Кроули, разве я мог смотреть на что-то ещё? Магазин оставался таким же тихим, можно было услышать разве что еле слышный скрип старых полок. — Мне очень, очень понравилось всё, что было прошлой ночью, и я серьёзно обеспокоен тем, что это причинило тебе столько боли. Сказать по правде, я и себя чувствую виноватым, будто это мои желания, моё поведение каким-то образом подтолкнули тебя к этому. И если да… — боже, если он и правда подтолкнул Кроули, то он никогда не простит себя. — Если это так, прошу, знай, что я сожалею, я никогда не хотел давить, я бы никогда не давил на тебя. И, пожалуйста, если ты думаешь, что оскорбил меня в порыве ревности… — Азирафель замолчал, потому что это звучало так ужасно, и потому что ему тут же пришла в голову мысль, что именно так Кроули и думает. — Я знаю, каким ты можешь быть, преувеличивая свои собственные недостатки, своё представление о том, какой ты демон. Я знаю, как ты винишь себя, дорогой. Но ты не такой, никогда не был и не будешь. Умоляю, никогда так о себе не думай. Азирафель вздохнул, расстроенный тем, что он всё ещё чувствовал, словно разговаривал с пустым местом. Но он собрался с духом и снова продолжил несмотря ни на что. — Мне не за что тебя прощать — ведь я не обижен, но если тебе нужно услышать от меня эти слова, то вот они: я прощаю тебя. Но я хочу, чтобы ты знал, что этот опыт был для меня ничем иным, как неожиданно прекрасным и безумно возбуждающим. Мне бы хотелось надеяться, что я не… что я не испортил… ...Их отношения? Доверие, которое между ними образовалось? Предположил, как идиот, что их отношения могут развиваться естественным путём, а не в результате осторожных обоюдных обсуждений и соглашений?.. Сколько ни смотри, а в чае ответа не увидеть. — И я надеюсь, что ты знаешь, как я хотел бы, чтобы ты снова прикоснулся ко мне, если ты сам этого хочешь. Надеюсь, что в следующий раз я смогу каким-то образом вызвать у тебя те же чувства, что были у меня прошлой ночью. Что мои прикосновения будут для тебя приятны, — потому что Кроули заслуживает прикосновений, он не должен стыдиться своих желаний. Но Азирафель не нашёл в себе сил сказать это вслух, ведь он никогда не сможет ему этого дать. Азирафель резко и заметно покраснел, но решил, что это его не остановит, он должен быть смелым ради Кроули. — Так вот, я сегодня обедаю с Анафемой. Я надеюсь, что ты подумаешь обо всём, что я сказал, и вернёшься ко мне — прошу, возвращайся ко мне — и поговоришь со мной об этом. Потому что нам действительно нужно поговорить. Господи, я надеюсь, что ты здесь и слушаешь меня, а не ушёл куда-то, чтобы в одиночестве утопать в ненависти к самому себе, иначе все мои речи коту под хвост. *** — ...и теперь у меня лежат двести экземпляров его новой книги с его самодовольной ухмыляющейся рожей на обороте, словно насмехающейся над моим вкусом и недальновидностью, — Анафема выглядела совершенно несчастной, как будто она считала, что во всём виновата только она. — И что ещё хуже, мы вынуждены продавать их в нашем магазине, или меня обвинят, что я позволяю личным чувствам мешать моей работе. У кассы их целая стопка, — она с силой вонзила вилку в пасту. — Вон оно моё наказание, я только этого и заслуживаю. Азирафель промокнул губы салфеткой, на его лице отразилось искреннее сочувствие. — Ох, не говори такое, ты совершенно не виновата, — Азирафель знал, что каждый может вспомнить ситуацию из жизни, когда человек поначалу казался милым и замечательным, и только через какое-то время из-под внешней напускной оболочки начинает проглядывать неприятный, гнилой тип. — Ты не могла знать, каким он окажется подлецом. Анафема грустно фыркнула и покачала головой. — Нет, ты меня просто жалеешь. Я чувствую, что это должно было быть очевидным. Я должна была догадаться, должна была предвидеть. Должна была заметить что-то в нём и сразу сказать: «ах, да, конечно, я так и знала, что он с самого начала был истинным воплощением зла», — она нервно дёрнула рукой. — Должны же были быть какие-то знаки. Я обычно хорошо улавливаю знаки. Надо сказать, что у Анафемы и правда был талант предвидения. Азирафаэль мог представить, насколько разочаровывающей была для неё эта ситуация. Она смотрела на него так, будто бы ждала какого-то ответа. Но стоило ли признавать, что были признаки плохого замысла в словах и поведении Доминика? Или Анафему нужно было просто поддержать и заверить, что тот притворялся безупречно и Анафема просто не могла догадаться? Правда была в том, что он не знал этого человека настолько хорошо, чтобы сказать наверняка: он встречался с ним всего несколько раз мимоходом и почти ничего о нём не запомнил. Поэтому Азирафель решил ответить честно. — Ты приняла лучшее решение, которое могла в тот момент, и ты не виновата, что у тебя не было всей информации. Анафема закончила с пастой и отложила вилку. — Меня больше всего беспокоит то, что я обычно не бываю спонтанной… Нет, я никогда не бываю спонтанной. Это был первый и единственный раз, и тот вышел мне боком. Азирафель задумался, было ли это простым невезением, или же люди сами как-то навлекают на себя беды. — Я думаю, что ты поступила очень смело, — сочувственно сказал он. — Ты слишком вежливый, — проворчала она. — Я была полной идиоткой. — Но смелой! — парировал Азирафель, не выпуская чашку чая из рук. Анафема непроизвольно улыбнулась. — Хватит о моих проблемах. Что у тебя нового? Как идут дела у тебя и любителя печенья с корицей? Азирафель невольно покраснел. Для человека в его возрасте это совершенно нелепо, но он вдруг вспомнил, что и правда чувствовал от самого Кроули лёгкий запах корицы. Господи, хоть бы Анафема не заметила. — Кроули, — тихо сказал он. Это был первый раз, когда он выдал кому-либо имя демона. Впервые, когда он сказал его в открытую, и Азирафель не ожидал, что это так сильно его взволнует. Он не ожидал, что это будет чувствоваться так, словно он превратил их секретные отношения в реальность. Тайная интрижка, ставшая настоящими отношениями — хотя он понимал, что слово «интрижка» звучит слишком мерзко. То, что между ними возникло, гораздо выше этого. Тайные отношения, которые из тени неожиданно выставили на свет, чтобы они могли расцвести — нет, боже, так звучит ещё хуже. — Его зовут Кроули, и он очень хороший, — хотя Азирафель подозревал, что сам Кроули бы возразил против такого выбора слова, запротестовал бы, что он демон, и Азирафель не может говорить, что он хороший. — Так значит, у вас всё хорошо, — Анафема отодвинула пустую тарелку в сторону, словно для полной концентрации ей нужно было больше свободного места. — Ты наконец поддался его чарам? Азирафель не смог сдержать внезапный смешок. — Скорее это он поддался моим, — смущённо признался он. Брови Анафемы удивлённо поползли вверх, а на её лице расплылась широкая улыбка. — О, тогда тебе попался человек с хорошим вкусом. — Ой, прекрати, — отмахнулся он. Но она выглядела такой довольной, что у Азирафеля не хватило твёрдости, чтобы сбить её энтузиазм. — Нет, это ведь хорошо, — решила она. — Это хорошо для тебя самого, и для него тоже, конечно же. Я даже не собираюсь подшучивать над тобой, потому что я счастлива за тебя. Я была бы рада с ним познакомиться. Ты ведь познакомишь нас, правда? Внутри Азирафеля что-то разочарованно колыхнулось в ответ на этот воодушевлённый вопрос. Потому что конечно для Кроули совершенно невозможно с кем-то познакомиться. Азирафель не может ни с кем поделиться тем, какой у него красивый, умный, остроумный любовник. И не сможет никогда. — Нам ещё нужно разобраться с кое-какими вещами, — пришлось ему сказать. — Мы очень разные люди, и, разумеется, в наших отношениях есть некоторые трудности. Но ведь такое бывает со всеми отношениями, не так ли? По мере того, как он говорил эти слова, улыбка Анафемы меркла, брови нахмурились, и в конце она разочарованно вздохнула. — Вы уже успели поссориться, — в её голосе не было вопросительной интонации, как будто его туманное объяснение было для неё своего рода кодом, которого он не знал. — Скорее, это лучше назвать недоразумением, — поправил Азирафель, пытаясь придумать такое объяснение, которое не было бы слишком личным. — Он сделал кое-что необдуманное и теперь убеждён, что этим поступком переступил черту. Я пытался переубедить его, но не уверен, что он меня услышал. — Ставить границы в начале отношений очень важно, но не всегда о них легко говорить, — сочувственно сказала она и вздохнула. — Спонтанность не лучший наш друг, да? Азирафель вздохнул. — Я не понимаю, как люди умудряются жить от одного поспешного решения к другому, — признался он, потому что хотя бы в этом они были друг с другом согласны. Сама эта мысль уже неоднократно приходила ему в голову за все годы жизни, когда он наблюдал, как некоторые люди беззаботно относятся к переменам, как готовы перевернуть привычный уклад жизни с ног на голову по одной лишь прихоти. Сама мысль о серьезных переменах приводила его в ужас. — Возможно, мы просто не очень хороши в этом. Или для таких вещей нужна определенная сноровка, опыт. Она состроила серьёзное лицо и кивнула. — Может, нам и правда нужно больше практики, — она сделала вид, что задумалась, а потом хитро улыбнулась. — Почему бы не начать прямо сейчас? Как насчёт спонтанного заказа десерта? Азирафель не смог удержать себя и радостно встрепенулся. — Почему бы и нет, давай рискнём. *** Когда он вернулся в книжный, открыл дверь и шагнул внутрь, он внезапно замер, оставив ключи наполовину в замке. Проигрыватель в глубине магазина тихо играл, а возвышающиеся стеллажи и небольшие столики чудесным образом оказались свободны от пыли. Тёплый воздух легко касался его кожи, и в этой тихой, уютной атмосфере было что-то мягкое и неуверенное: сожаление в каждом солнечном луче, мольба простить Кроули, и не только за его необдуманные действия, но и за то, что он ушёл, не дав Азирафелю возможность сказать свою точку зрения на произошедшее, за то, что закрылся в себе и отказался слушать. — Ты прощён целиком и полностью, дорогой мой, — сказал Азирафель, чувствуя переполняющее его облегчение. — Я так волновался за тебя. *** Когда он готовился лечь спать, он надеялся… Ну, так или иначе, он оставил достаточно свободного места с одной стороны кровати, старательно делая вид, что эта мысль не согревает его изнутри. Он понимал, что им многое нужно обсудить, и что это будет нелегко. Но вся суть в том, что он хотел с ним увидеться, хотел убедиться, что их отношения не безнадёжно испорчены. Но когда Азирафель открыл глаза, проснувшись посреди ночи, Кроули не сидел на нём сверху, а вместо этого свернулся у него под боком, прижав колени к груди, и осторожно и нежно касался его запястья. Азирафель ощущал медленное дыхание на своём лице, чувствовал, как пальцы Кроули плавно проскальзывали между его пальцами. — Прости меня, — тихо сказал Кроули. И тут же продолжил, прежде чем Азирафель успел бы мысленно возразить его словам. — Я знаю, ты сказал мне, что я не сделал ничего плохого, но я демон, Азирафель. Я знаю, где находятся границы, и я переступил их. Прошу, просто поверь мне. Я не должен был делать того, что сделал. Я должен был сначала получить твоё согласие. Я должен был спросить, перед тем как обнажать тебя. Я был лучшего о себе мнения, но оказалось… оказалось, что я не смог быть тем, кем стараюсь. Он молчал очень долго, дольше, чем когда-либо, пока они были вместе. Азирафель внезапно понял, почему Кроули спрятался у него под боком так, чтобы его не было видно. Он очень хотел бы сейчас по-настоящему переплести пальцы с Кроули, заверить его, что он рядом, он слушает. Что он понимает желание Кроули поговорить, не попадаясь на глаза. Хоть Азирафель и не был уверен, потому ли это, что Кроули так будет легче, или потому, что он не хочет, чтобы Азирафель на него смотрел. — Мне очень повезло, что ты простил меня. Я был так зол на себя за то, что сделал. Зол за то, что так сильно наслаждался этим… — он прервался на секунду. — И я знаю, что мы должны поговорить об этом, нам необходимо поговорить об этом. Из нас двоих я — тот, кто обладает властью, и я не могу… — он снова замолчал. — Я не буду больше так поступать. Ты должен рассказать мне, чего ты хочешь. Тебе нужно сказать мне, что я могу делать, а что нет. Ты должен быть в этом главным, потому что ты не можешь двигаться, Азирафель, не можешь пошевельнуться, пока я с тобой, ты никак не можешь сказать мне «нет», и иногда это меня пугает. Он внезапно усмехнулся. — Но ты не можешь об этом болтать всем подряд. Я же демон, и я не могу позволить тебе рассказывать всем о том, что меня может что-то пугать. Азирафель очень медленно моргнул, представляя, как он сжимает пальцы Кроули. «Конечно, дорогой.» Он даже не будет возмущаться из-за того, что демон чересчур над ним трясётся, ведь он понимал: в какой-то мере Кроули был прав. В их отношениях вопрос о согласии оставался очень непростым, и его нельзя просто отмести в сторону. Не потребовалось бы многого, чтобы их вчерашняя ночь приняла совсем другой оборот. — Ты для меня… очень важен, — хриплым голосом сказал Кроули. — Ты самое важное, что у меня есть. И если я сделаю что-то, что тебе не нравится, если ты захочешь, чтобы я остановился — ты должен отвести взгляд или закрыть глаза, как-то дать мне знать. Ты должен дать мне знать. Я не стану тебя касаться, пока ты мне этого не пообещаешь. Азирафель не забудет об этом и пообещает сразу же, как только снова сможет говорить. Кроули глубоко вздохнул, выдохнул. — Ты был таким прекрасным, таким потрясающим, и… и если ты захочешь этого, в следующий раз всё будет правильно. Всё будет для нас обоих. Пальцы Азирафеля отозвались приятным покалыванием, когда Кроули их сжал. Он очень хотел бы сжать его руку в ответ, поддержать, сказать, что конечно же всё так и будет. Кроули наклонил голову к нему, Азирафель почувствовал на себе давление, почувствовал, как сильно Кроули хотел обхватить его рукой и прижаться ближе, но он этого не сделал. Его дыхание долго щекотало кожу, пока он мягко не отстранился. — А теперь я хочу поговорить об Артуре Конан Дойле, — твёрдо сказал он. — Потому что у меня накопилось много мыслей по поводу Шерлока Холмса. Он поцеловал Азирафеля в щёку и вытянулся в поле его зрения. Теперь тот смог увидеть его сложенные руки и длинные ниспадающие волосы. Когда Кроули поднял голову, чтобы взглянуть на Азирафеля, на губах его показалась тень улыбки. Азирафель очень хотел бы улыбнуться в ответ. *** Следующая неделя оказалась такой же медленной, как и предыдущая. Азирафель, порывшись в стеллажах у двери, решил почитать Кроули какую-нибудь толстую и много раз перечитанную книгу, с мчащейся машиной на обложке, обещавшей подлых злодеев и дерзкие побеги. Кроули это позабавило и вместе с тем глубоко тронуло. Покупатели заходили нечасто, но настроение Азирафеля было таким приподнятым, что посторонние даже почти не вызывали у него раздражение. Его улыбки стали чуть более искренними, его предложения потенциальным покупателям были чуть более энергичные и полезные, чем обычно. Он продал несколько книг в мягкой обложке, к которым не был слишком привязан. Он чувствовал себя совершенно непохожим на самого себя и одновременно абсолютно самим собой. Он совершенно не понимал, отчего это так, но не хотел об этом глубоко задумываться. К субботе это чувство перешло в особое состояние успокаивающего тепла, которое не покидало его, когда он разговаривал с Кроули во время лёгкого ужина, привычным движением разливая вино на два бокала. Хотя вино в бокале Кроули будет уже не таким вкусным к тому времени, как тот полностью материализуется в магазине. Он всё равно его выпьет, потому что Азирафель налил этот бокал для него. Однажды он пытался объяснить, что не может принять физическую форму, пока кто-то рядом с ним бодрствует. И это казалось Азирафелю не столько частью должностных обязанностей, сколько невыносимым наказанием. Кроули был крайне осторожным после той ночи, когда позволил своему языку чуть больше, чем обычно. Его касания были искренними, но краткими, и всегда выше пояса. Его поцелуи были упоительны, но теперь он редко прижимался вплотную к телу Азирафеля, как предпочитал раньше. Как будто даже несмотря на разрешение от Азирафеля он всё ещё не доверял самому себе, будто боялся того, что может сделать. Хотя он очевидно всё ещё его хотел. Азирафель видел его желание в те моменты, когда он медленно сжимал его руки своими, когда его взгляд скользил к его губам, слышал его желание в резком дыхании, когда он выгибался над ним дугой, когда он смеялся и целовал изгиб шеи Азирафеля. Азирафель ещё никогда в своей жизни не чувствовал себя таким желанным и таким ужасно разочарованным. У него складывалось отчётливое впечатление, что на этот раз Кроули ждал от него первого шага. Он закупорил бутылку с вином после всего нескольких бокалов, сполоснул свой и поставил его сохнуть. Затем он, гораздо раньше, чем обычно, поднялся наверх в свою спальню, наполненную коробками и книгами, антикварными лампами и маленькими столиками. Он надеялся — хоть и не осмелился бы сказать вслух — что теперь, возможно, это уже не только его спальня. — Я ложусь спать, — как можно небрежнее сказал Азирафель, снимая очки и аккуратно складывая их, прежде чем положить на прикроватный столик. Он расстегнул пуговицы на жилете, снял его, с необычайной осторожностью повесил его на вешалку. Кроули отдал ему инициативу, а Анафема предлагала ему честно и прямо говорить о том, чего он хочет. Это кажется таким простым, когда тебе об этом скажут. Таким очевидным и естественным. В конце концов, для этого и придуманы слова. Уж он-то должен знать об этом лучше кого бы то ни было. Но решиться произнести это на самом деле оказалось не так просто. Ему никогда ещё не приходилось первым проявлять смелость. — Я собираюсь раздеться, — медленно продолжил он. — И я не собираюсь ничего надевать на ночь, и если ты хочешь… если ты хочешь целовать меня, трогать меня, использовать свои руки или рот, то я даю своё согласие. Воздух в комнате вдруг стал гораздо тяжелее, плотнее, словно бы он ловил каждое его слово. — Я мечтал о тебе больше, чем о ком-либо в своей жизни. У меня есть только ты, дорогой, и я хочу, чтобы ты меня касался. Я доверяю тебе. Он повозился с рукавами рубашки, расстёгивая пуговицы и высвобождая руки. В комнате было достаточно тепло, так что ему было совершенно комфортно без одежды. Он представил, как за ним наблюдают, и обнаружил, что совсем не возражает. — Если ты хочешь… — он умолк, выдвинул ящик у кровати и поставил на полированный деревянный столик бутылочку, которую купил сегодня. — Если ты хочешь заняться со мной любовью, то я даю тебе своё согласие, — отчётливо произнёс он. Он непроизвольно сглотнул, чувствуя, как начинает звенеть в ушах, словно давление в комнате на мгновение стало невыносимым. — Если ты хочешь войти в меня, или же получить удовольствие от меня, взять меня… в сексуальном плане, в любом виде, любым способом, каким тебе захочется, то я согласен. Он снял брюки, аккуратно сложил их на стуле рядом со шкафом. — Я согласен, Кроули. Он освободился от нижнего белья, оставшись полностью обнажённым. — Я согласен.