Черные перья стального ангела

Шинки Сабакуно тринадцать лет. Он счастлив, что Гаара спас его от самого себя и не позволил стать монстром. Таким, каким раньше был сам Гаара, и бледно-бирюзовые глаза устремляли взгляд в малиновые облака заката. Шинки счастлив, что он здесь и сейчас, на этом холме с зеленой травой, укрытый медленно дремлющим вечером, прислоненный к тонкому дереву, любующийся прекрасным закатом. И этот закат напоминает ему нечто далекое, то, что он никогда не постигнет, потому что его жизнь началась со дня встречи с Гаарой. Мягкая трава щекочет внутреннюю сторону ладони, последние лучи утекающего дня так тепло греют, и Шинки улыбается, думая о своем, потаенном. Поэтому он совсем не замечает, когда Гаара подкрадывается к нему и становится сзади, не смея нарушить покой парня, предоставляя ему полную зону комфорта, которую всегда уважал и огибал. Шинки поворачивает голову и вздрагивает, становится серьезным. Он не может расслабиться, когда отец рядом, поэтому неудивительно, что он так напряжен, будучи застигнутым врасплох. Он прячет взгляд в траве, думает, а затем приглашает его сесть рядом насладиться видом, ведь они еще не скоро вернутся. Гаара молчит, отточено мастерски улыбается, присаживается рядом, смея заговорить тогда, когда чувствует — надо. — Готов отправиться домой? Шинки отрицательно качает головой, чуть жалея. Улыбка снова просится на губы, но он уже не так расслаблен, как до прихода отца. — Не хочу уходить. Здесь потрясающая природа. Гаара слышит каждый слог, внимает ему, анализирует, наблюдает за ним. Но в конечном итоге смотрит в небо. — Да, в Конохе красиво в это время, — он замолкает, но не на долго. Расслабляется, но не смеет лечь на траву, манящую его в объятья, — в следующем году я снова возьму тебя с собой, если решат собрать совет каге. — А если нет? Гаара хмыкает, будто хмурится. Его волосы выбиты из прически, так забавно беспорядочно растрепаны после тяжелого рабочего дня за бумагами, не имеющий времени, чтобы просто спросить у сына: «Как дела?». — А если не получится, — он вертит головой, сбрасывая с глаз выбившуюся прядь, улыбается Шинки, — привезу тебе лучший сувенир. И парень улыбается следом. Они молчат, пока засыпающий вечер ласкается к ногам, приятным ветром щекочет волосы. Гаара встает, замирает. — Хочешь остаться еще? — Я не надолго, обещаю, иди в дом без меня. Гаара хмурится. — Ты не успеешь уснуть, хочу насладиться последним днем в Конохе, — Шинки сдержанно улыбается, как нашкодивший ребенок. И отец уходит, неохотно оставив его одного, волнуется. В сверкающих глазах парня отражаются облака, подобные китам, плывущие по небосводу. Они неподвластны времени, чьим-либо приказам, без цели и пути, одни. Но Шинки не завидует — он не один, он сойдет с ума, если будет один, поэтому он счастлив, что у него есть Гаара. Счастлив, что он есть у Гаары, потому что кто, как не он, способен заботиться, любить и просто составлять компанию? Гааре нужен был такой человек, он это чувствовал, знал, и поэтому стал тем самым человеком. Досчитав последние облака, Шинки подрывается с травы, взлохмоченный, несется, погоняемый ветром, где его ждет отец. На террасе тихо. Своей жизнью живут ночные мотыльки, мельтешащие перед ярким светом, оставленным для Шинки. Они летают кругами, кружатся в танце, и вместе с ними кружится парень, завороженный песней ночи и дурманом, аромат которого пьянит, словно саке. Вмиг ночное торжество замирает, и Шинки замирает вместе с ним, прислушивается к звукам, но ничего не слышит — только сквозь стены седзи видит тусклый свет из комнаты Гаары, радуется — еще не спит. Босыми ногами пробирается по скрипучему полу, старается пройти как можно тише, аккуратно стучит в дверь. Медленно приоткрывает и видит отца, сидящего на коленях на футоне. Он смотрит в его сторону, едва заметно улыбается, но этой улыбки Шинки хватает — он понимает, что ему можно нарушить зону комфорта отца и составить ему компанию. Парень проникает в комнату, крадется к Гааре, ложится головой на его колени, как делает всегда, закрывает глаза, когда чувствует на голове прикосновение трепетной руки. Гаара не может выразить словами, как сильно его любит, но Шинки знает и без них, хотя отец ему ни разу не говорил об этом. Он умеет чувствовать его сердце и слышать мысли, поэтому Гааре не о чем беспокоиться. Но он все равно беспокоится, потому что считает, что этого мало. — «Люди слишком много заморачиваются. Даже, когда работа окончена, они снова находят причину волноваться,» — думает Шинки, и от осознания ему становится грустно. — Завтра будет трудный день, — говорит очевидное отец, не прекращая поглаживать по голове, на что парень лишь фыркает, — нам предстоит длинный путь домой, ляг сегодня раньше, прошу. Шинки не удивлен, что Гаара говорит, как его мать, только вот ее он почти совсем не помнил. Иногда в его голове возникали вопросы по типу: «Что если бы Гаара с моей матерью встретились? Они бы ругались за меня? Оставил бы меня Гаара так просто?». Совсем того не замечая, погруженный в мысли Шинки не заметил, как сказал это вслух. Рука Гаары замерла, Шинки почувствовал, как он напрягся всем телом, а внутри парня вообще все перевернулось. Он испугался сам себя, вскочил с его колен. — Шинки, — Гаара сглотнул, глубоко вздохнул. Он всегда говорил осторожно, осторожнее, чем все люди на свете, — оставить тебя одного — все равно, что лишиться всего разом. Мы потеряем не только друг друга, мы потеряем самих себя. — Согласен, — неуверенно говорит Шинки и расслабился, но держать язык за зубами он еще поучится. Гаара еще что-то говорил про важность их единения и семьи, но парень ощущал, как проваливается в дремоту, а ему нужно было еще добраться до своей комнаты. Но касания его головы любящей рукой уволокли его в царство Морфея.