В твоих глазах я видел му́ку

       Бьякко потягивается, обращает свой взор на величественный портрет, что висел над камином одной из старых резиденций даймё страны Травы. Позолоченная рамка слегка поблескивала в солнечных бликах, а изображенный самурай с высока осматривал помещение. Пухловатый старичок с изнеможённым взглядом тихо проходит в свою бывшую спальню и, склонив голову, покорно ждет вердикта господина Йошида.        — Даймё-сама, вы что-нибудь знаете о кодексе чести? — Бьякко взмахивает рукой, подзывая старика подойти ближе, тот будто горбится сильнее, упирает взгляд в пол, но занимает соседнее кресло.        — Не доводилось сталкиваться с таковым, господин Бьякко, — мужчина прячет взгляд, боясь наткнуться на чужие алые глаза, от которых все внутренности сводило неприятной судорогой.        — Это и есть причина, почему сейчас вы, даймё-сама, склоняете голову передо мной, — надменная ухмылка трогает тонкие губы главы организации «Шиджин Ветра», человека, имеющего твердые принципы и своеобразные взгляды на политику стран большой Пятерки. — Даймё и его исполнители должны всегда в первую очередь думать о том, что будет лучше для людей, а не для себя, — Бьякко щурит глаза, вглядываясь в портрет неизвестного самурая, внутри что-то приятно тянет от того, как испуганно выглядит старик в соседнем кресле. — Вы были первым, на кого обрушилось правосудие «Шиджина Ветра», господин Такагава станет следующим.        В дверях комнаты появился мужчина со шрамом, прорезающим губы, он небрежно прислоняется к дверному косяку и кивает главе, давая понять, что с подготовкой они закончили, остается только слово за ним. Бьякко с легкостью хищника поднимается со своего места и замирает на доли секунды около старика, опуская на того мрачный взгляд.        — Постарайтесь отвадить шиноби Конохи от страны Травы, даймё-сама, мы же не хотим, чтобы господин Такегава остался безнаказанным, — старик кивает, этого достаточно, чтобы глава организации ощутимо хлопнул его по плечу, заставляя втянуть голову в плечи.        Длинные коридоры поместья сменяются серыми и полутемными лабиринтами подвалов, и свет от факелов отбивается от каменных стен, через равный промежуток времени освещая черные дыры — камеры. Иногда можно заметить изнеможённые тела, что безвольно дергаются, будто пытаются спрятаться от света. Бьякко втягивает спертый запах плесени и крови, он будоражит кровь и ощутимо возбуждает. Так пахнет боль, страх и желание смерти, все то, что в самом настоящем садистском смысле доставляет главе настоящее удовольствие.        — Есть какие-то особые пожелания, Бьякко-сама? — Кёске хищно усмехается, подбирая ключ к одной из десятков камер, от предвкушения предстоящего шоу слегка потряхивало.        — Можете не жалеть ее, как Кеиго не жалел никогда на своем пути, — Бьякко вытирает уголки губ и толкает железную дверь, проходя внутрь. — Главное, чтобы ее лицо было видно хорошо.        Глава организации присаживает на корточки, хватает девчонку за волосы, заставляя посмотреть ему в глаза. У Юка взгляд такой пустой, что мужчина даже на мгновение теряется, решает было, что с ней успели поработать, только тут же дергается, когда смачный плевок прилетает ему прямо в лицо.        — Сука, — откидывает девушку от себя, тут же яростно вытирает остатки слюны, оборачивается на подчинённых, которые готовят оборудование для съёмки и другие инструменты. — Ты слышал меня, Кёске, можете не жалеть ее.        Юка осматривает присутствующих, жмется к стене, даже не решаясь думать о плане побега. Трое рослых мужиков, явно превосходящих ее по силе, зорко следили за каждым ее движением и вздохом. Быть может, если бы она могла использовать чакру, то применила технику Безвременье, только она абсолютно бессильна. Приходится молча принять свою судьбу, закрыть глаза и рухнуть в бесконечную бездну, черную и смертельную. Такегава невесело усмехается, когда один из амбалов грубо дергает ее за руки, чтобы выволочь в круг света.        — Можете меня убить, отец никогда не выполнит ваши требования, — бегает взглядом от одного лица к другому, пытается убедить себя, что пережить можно всё что угодно, но даже самой себе лгать вечно не получится.        Бьякко смеряет Юка долгим, неприятным взглядом, а потом один из его приспешников дает отмашку, и глава становится перед камерой. Такегава думает о том, чтобы заорать во все горло, сорвать все их планы, но воздух застревает в горле, а конечности сводит судорогой от ледяной воды, оставшейся на ней, одежда тут же липнет к телу. А перед глазами только нечеловеческая, больная ухмылка ее мучеников. Сквозь писк в ушах, Юка слышит зловещий голос Бьякко, старается проморгаться и избавиться от капель воды на ресницах.        — … господин Такегава, у вас есть ровно сутки, чтобы отказаться от должности правой руки даймё страны Огня и прилюдно объявить себя преступником с последующим наказанием — сеппуку, — Бьякко слегка отходит в сторону, давая обзор на Юка, которая храбрится, вздёргивает подбородок и пытается всем своим видом показать, что им не сломить ее. А потом мир гаснет, остается только боль, Кёске отпускает шнур с оголенными концами в лужу воды под девчонкой. Такегава выгибается, открывает рот в немом крике, потому что даже на это сил нет, весь мир сжимает до одной бесконечной точки боли. — Иначе, господин Такегава, мы пришлем вашу дочь в нескольких коробках из разных уголков мира.        Юка хватает ртом воздух, откатывается в сторону и жмурится, не то желая отогнать дурноту, не то провалиться в небытие, чтобы сорвать чужие планы. В тело будто сотни игл вонзили, она скулит и скручивается калачиком, прячется, но глава дает сигнал, коротко кивнув, и со скрежетом отодвигает стул, седлая его сверху, и с нездоровым блеском зорко наблюдает за происходящим.        Кёске подхватывает Юка под руки, толкает к металлическому столу, заставляя упасть на него грудью, тут же щелкают кандалы на тонких запястьях, отрезая последнюю возможность на побег. Девчонка пытается отдышаться, упирается лбом в металл, а сердце обрывается, когда грубые руки дергают ткань штанов, разрывают сразу с бельем, оставляют ее обнаженной, беззащитной. Такегава забилась раненой птицей, начала выдергивать свои хрупкие запястья из ржавых наручников, что цепью тянулись к кольцу в стене, но с чувством мучительного безумия ощутила, как чужие потные пальцы сжимают ее бедра. Кёске облизывается, упиваясь ее беззащитностью, этим до смерти напуганным взглядом, неспособностью хоть как-то защититься и дать отпор. Ее светлая, молочная кожа была ни в какое сравнение с теми проститутками, к которым, время от времени, удавалось захаживать.        Из груди Юка вырвался такой душераздирающий, нещадный звук, что тут же хотелось упасть на колени и молить Богов смиловаться над ней. Но в этой камере только сырые стены могли испытать к ней жалость, а люди смотрели, сгорали от нетерпения, когда же она перестанет вырываться и сломанной куклой повиснет на этом столе.        — Не дергайся, больнее будет, — Кёске ложится на нее сверху, сально усмехается, шепча ей что-то на ухо, наблюдает за дорожками слез на ее щеках. — Будь хорошей девочкой, покажи своему папаше, какие мы гостеприимные, — мужик грубо хватает Юка за подбородок, дергает ее голову, заставляя посмотреть прямиком в камеру, сам проводит пальцами по девичьим искусанным губам, слегка надавливает на нижнюю, проникает указательным и средним в рот. — Улыбнись, золотко.        Такегава судорожно втягивает воздух, сжимает челюсти и с такой силой кусает чужие пальцы, что даже слышится хруст, а рот тут же наполняется соленой влагой, которую она тут же сплевывает. Кёске рычит, наотмашь бьет по лицу, и с таким остервенением расправляется со своими штанами, что у Юка тисками сжимается горло. Та дергается, извивается раненным зверем, попавшим в капкан браконьеров. Только губы беззвучно шепчут просьбы оставить ее в покое, пока остатки рациональных мыслей смеются ей в лицо, напоминая, что никто ее не услышит.        — Хватит прелюдий, действуй, — Бьякко кривит губы, в какой-то мере восхищаясь упертостью девчонки, будучи в таком незавидном положении она еще умудряется огрызаться. Чертовски похожа этим на своего ублюдка отца. Глава скалится, наблюдая за тем, как Кёске пристраивается сзади Такегава, а у самого дыхание сбивается и в голове крутится: «смотри, Кеиго, это по твоей вине сейчас твою малышку-дочурку трахнут его подчиненные, люди самых низших классов.».        Юка зарыдала с новой силой, истерично дергаясь, ощущая руки мужика, что подхватывают ее под живот, заставляют встать на носочки. Перед глазами пелена, а в голове так отвратительно пусто, что блевать охота. Такегава пытается лягнуть Кёске, из-за чего тот хватает обеими руками ее ноги и раздвигает их в разные стороны. Она больше не надеялась, не ждала спасения, сердце вздрогнуло в груди и замерло, принимая собственное поражение, разбивая мечты о будущем на сотни осколков.        Кёске сплевывает себе на ладонь, тянется к самому сокровенному месту Юка, проводит пальцами по нежной плоти и слушает, наслаждается ее таким безнадёжным скулежом, что невозможно уже терпеть. Входит одним размашистым движением, выбивает весь воздух из девичьей груди, лишает ее сердца и души. Такегава цепляется пальцами в кандалы, которые давно в мясо стерли ее тонкие запястья, отворачивается в другую стороны, прячется от камеры, в голове вяло вспыхивает мысль, что это может увидеть и Какаши. Она больше не бьется в истерике, бездумно смотрит в стену, считает трещины, пока Кёске размашисто входит в ее тело. Боль есть, она где-то далеко, смешивается с ломотой от удара током, превращаясь в одну бесконечную агонию. Только это где-то далеко, Юка выстраивает стену между сознанием и телом, запирается в стеклянном куполе и больше не желает дышать.        — Ну же, золотко, дай своему папаше полюбоваться на тебя, — мужик дергает лицо Такегава, разворачивает к камере, держит ее, с силой сжимая челюсть.        У девчонки все плывет перед глазами, она надеется, что это от того, что вот-вот провалится в безмятежную темноту, но на деле это просто слезы. Боль, оказывается, может быть не только физической, сердце разрывается в клочья куда ощутимей. С каждым новым толчком, она чувствует член Кёске в себе, и хочется вспороть собственное горло. Юка проникалась таким омерзением к миру, людям, собственному телу. Она бы и хотела до конца держать подбородок высоко и смотреть в алые глаза Бьякко с презрительным вызовом, но мир ломается, разваливается, выпуская наружу тьму.        Вселенная хочет, чтобы нам было больно, чтобы просто напомнить, что мы все еще живы. Она посылает тьму в жизни самых светлых людей, давая им возможность почувствовать, как их собственная кровь разъедает вены, доказывая, что они все еще дышат. Юка жила на границе, в сумерках — между темным и светлым. И чтобы наконец выбраться из этого вечного сумрака ее нужно было подтолкнуть в бездну.        Кёске с силой вгоняет член в девичье лоно, крышу сносит от этого вида, и с силой сжимает тонкую талию, резко выходя и изливаясь на бледную кожу спины девчонки. Как только Такегава касается ногами холодного пола, тут же обессиленно повисает на закованных руках. Она прячет лицо за волосами, не моргая смотрит в запотевшую поверхность стола, ей хочется разодрать себе грудную клетку и вывернуть все наизнанку.        Бьякко стискивает зубы, чувствуя, как тесно в собственных штанах. Стул неприятно скребёт по полу, когда он резко поднимается с него, жестом показывая, чтобы подчиненный закруглялся со съемкой.        — Отправь это в Коноху с тем письмом, что я отдал тебе утром, — глава зачесывает темные волосы от лица и опускает взгляд на дочь Кеиго. Этого мало, так чертовски мало, что руки чешутся выдернуть ей все ногти один за другим, медленно, и при этом смотреть на ее искаженное гримасой боли лицо. — Развлекайтесь.        Кёске с присущей ему неряшливостью натягивает штаны и обходит комнату кругом, все еще ощущая это тягучее чувство внизу живота. Со звоном снимает с Юка кандалы, и та окончательно падает на голый пол. Мужчина присаживается над ней и ухмыляется, вглядываясь в подернутые мутной пеленой зеленые глаза. В сознании, хорошо.        — Повторим, золотко? — Кёске усмехается, обводит бледное лицо девушки пальцами и оставляет звонкую пощечину на щеке. — Знаешь, мне понравилось тебя трахать, ты так скулила, — омерзительно ведет пальцами вниз по девичьей шее, стягивает края бюстгальтера и с силой сжимает грудь. — Я же говорил тебе вести себя хорошо, а ты мне чуть пальцы не откусила, — щёлкает языком и качает головой, слишком наигранно, слишком отвратительно. Юка отворачивается, натыкаясь взглядом на нескольких мужчин в дверях ее камеры. — Поэтому развлекаться с тобой сегодня будут мои знакомые, — Кёске наклоняется к уху Такегава, обдавая ту горячим, дурно пахнущим дыханием. — Не советую тебе вести себя с ними плохо, золотко, они не такие добрые, как я.        Юка медленно закрывает глаза и слушает собственный сбитый сердечный ритм, сил на подсчет, сколько раз она успела умереть, не осталось. Это полет в ничто, такой долгий и мучительный, что приходится считать трещины на потолке, они длинные и сплетаются друг с другом. Она насчитала восемьдесят три… Такегава никогда не могла подумать, что возможно уйти настолько в себя, что мир покажется настолько сюрреалистичным кошмаром, который она будет наблюдать со стороны. Юка знала, что когда придёт время, она будет вынуждена вернуться обратно, и боль будет безграничным огненным океаном. Даже сквозь призму собственного подсознания она чувствовала инородные прикосновения, липкие мозолистые руки; слышала улюлюканье и хриплое подбадривание, когда одни ублюдки сменяли других; видела их лица, как те закатывали глаза, входя в ее тело.        И так по кругу, в какой-то момент девять кругов Ада показались чем-то невероятно желанным. Хотелось потерять сознание, но каждый раз дурнота отходила, не давая ухватиться за нее обеими руками. И только когда они все выдохлись, когда ее тело больше не использовали для собственного удовлетворения, пришло избавление. Юка слышала, как голоса стихают, отдаляются, а потом будто по щелчку пальцев исчезло все…

***

       — Давайте просто пошлем им ее палец, — Кёске жмет плечами, заваливаясь на диван, предназначенный для гостей, в стакане приятно постукивает лед. — Бьякко-сама, почему бы нам просто не устранить самого Кеиго?        Глава организации переводит недовольный взгляд на Кёске, поджигает сигарету и подносит зажигалку к ответному письму с отказом Такегава Кеиго совершить прилюдное покаяние. Даже смешно становится от того, насколько этот человек прогнил изнутри, когда даже зверские издевательства над собственной дочерью не трогают его сердце.        — Это будет убийство, Кёске, быстро и бесполезное, — Бьякко откидывается на спинку своего кресла, вглядывается в потрескивающие угли в камине. Он с самого начала подозревал, что Такегава не пойдет у них на поводу, даже когда на кону жизнь его последнего ребенка.        Кёске отпивает янтарную жидкость, с блаженством прикрывает глаза, вспоминая тонкие девичьи запястья, обездвиженные цепями, и его член входящий в нее до самого основания. Может оно и к лучшему, что Кеиго оказался законченным отбросом, Юка останется в их подвале подольше, к ней то он будет захаживать охотно.        — Какие будут распоряжения? — мужчина переводит взгляд на Бьякко, тот крепко затянулся сигаретой, играясь с зажигалкой.        Исполнить свою угрозу в полной мере, ясно, что с девчонки они ничего не поимеют, так какой смысл держать ее? Другое дело, как повлиять на Кеиго, главе клана отнюдь не хотелось, чтобы все их труды были напрасны.        — Найди Дока, мы можем поиметь с девчонки еще прок, — Бьякко стряхивает пепел и слегка хмурится, жесткие тени от света камина делают его похожим на дьявола. — Разузнаем побольше о техниках клана Такегава.        Кёске морщится, потому что от этого «Дока» не то что мурашки по спине бегут, а даже ему, аморальной мрази, становится некомфортно. Он одним движением допивает оставшийся алкоголь и глотает кусочек льда, чувствуя, как тот слегка притупляет пожар внутри.        — Будет сделано, — Кёске скрывается в темноте коридоре, шаги приглушаются ковром, которыми устланы все комнаты поместья. Вообще, это место скорее напоминало крепость со всеми этими бесконечными лабиринтами и подземельем, не ясно было для чего могли понадобиться камеры и пыточные в обычном поместье даймё.        Мужчина прикрывает за собой дверь и пробегается взглядом по хрупкому девичьему телу: обширные гематомы чернеют на бедрах, лицо и торс тоже усыпаны сотнями синяков. Юка лежит на полу, в самом центре собственной камеры, абсолютно обнаженная, униженная и сломленная. Кёске проблеваться от такой картины охота, мерзко становится, даже ему не охота трогать попользованное тело. Топчется на месте, но все-таки подхватывает ведро и лениво бредет в дальний конец подвала.        — Как закончишь с этой, зайди к новенькой, — Кёске держится на расстоянии от небольшой комнатушки, яркий свет неприятно слепит глаза, а человек в белом халате с грязно-рыжими разводами в области живота и рукавов, склоняется над кем-то, распятым на медицинском столе. — Босс сказал узнать что-нибудь полезное о ее способностях.        Док разгибается, тут же устремляя свой взгляд на Кёске, пока губы растягиваются в предвкушающе безумной улыбке. О да, ему не терпелось добраться до нового экземпляра, пересчитать ей все косточки, вскрыть черепную коробку и узнать все секреты такой очаровательной неизвестной техники клана Такегава.        — Я могу ее разобрать? — мужчина в белом халате впивается взглядом, в котором нет абсолютно ничего адекватного. Кёйске невольно чувствует, как холодок бежит по спине.        Он не раз видел, что значит это его «разобрать», приходилось заставлять разнорабочих выносить части тел, и это в лучшем случае, иногда избавлялись от чего-то, что мало чем напоминало человека или хотя бы его останки. У Кёске сердце не сжимается, когда он понимает, какая участь ждем Юка, просто от всего этого «не по себе».        — Только боссу нужен результат, — мужчина пинает ведро под небольшой краник в стене, резко откручивает вентиль, и поток воды стремительно заполняет металлическую полость.        — Конечно-конечно, — Док хмыкает и возвращается к своему делу, снова коршуном нависнув над распятым телом. Кёске передергивает плечами, признавая в подопытной дочку даймё страны Травы, тот до сих пор надеется, что получит благосклонность Бьякко и вернет ее домой. Наивный.        Это становится каким-то привычным видом пробуждения, Юка вздрагивает, пока чувство холода притупляет ноющую боль. Мужчина со шрамом на губах сидит на корточках и оглядывает ее хмурым взглядом, морщится, и бросает в нее какие-то лохмотья. Она больше не чистая юная девица, а облеванная и запятнанная девка, коих в публичных домах пруд пруди.        — Знаешь, золотко, — Кёске присаживается на край стола, наблюдая за тем, как отстранённо и неестественно спокойно одевается девчонка, будто действительно кукла. — Мне тебя даже жаль, — мужчина морщится, потому что это действительно совершенно его не касается. — Отец у тебя конченный человек, может, даже хуже нас.        Юка не слышит его слов и сжимает холщовую ткань, не в силах вздохнуть, боль оказывается настолько реальной и ощутимой, что перехватывает дыхание. Душа даже не пытается трепыхаться, бабочкой с оторванными крыльями падает куда-то на догорающие угли. И оглушающий звук крови в ушах от того, как сильно и отчаянно сердце качает кровь, кажется ей погребальным реквиемом собственной жизни. Такегава не двигалась, задыхаясь в этом накатившем спазме боли, каждое движение отдавалось такой агонией, что казалось будто все кости в ее теле раздроблены в порошок. С искусанных в мясо губ срывается осипший всхлип, и девчонка сгибается, обхватывая себя руками. Реальность кажется каким-то иллюзорным миром, ложью, где все состояло из острых, раскаленных игл, что ежесекундно впивались ей под кожу.        Кёске наблюдает со стороны за маленьким телом девушки, устало трет переносицу и поднимает взгляд к потолку. Другие хотя бы пытались пойти на компромисс, просили босса смилостивиться над ни в чем неповинными детьми, а тут беспрекословный отказ. Жалость ему совершенно не присуща, скорее вся его сущность — это противоположность жалости. Кёске даже грешным делом успевает подумать, что из-за одного единственного секса проникся симпатией к девчонке, но почти сразу отгоняет эти безумные мысли и, отталкиваясь от стола, в два шага приближается к девчонке.        — Прости, золотко, мне ведь насрать, если тебя отпустят или позволят парням делать с тобой все, что им захочется, — мужчина вглядывается в ее заплаканное лицо, вздыхает и направляется к выходу, хватит с него сегодня, иначе точно разжалобится. — Согласись твой папаша на наши условия, мы бы тебя с радостью вернули домой.        Юка дрожащими руками зажимает уши, заходится в вое, сгибаясь от этого разрывающего на части чувства безысходности. Ей уже все равно, но эвтаназия кажется лучшим из вариантов. Истерика, которая до этого подавлялась этим стеклянным куполом, теперь взорвалась подобно бомбе замедленного действия. Такегава впивается пальцами в волосы, невозможно избавиться от невыносимого желания начать их вырывать. Она кричит не своим, таким низким охрипшим голосом, захлебываясь в рыданиях. Она так боялась хоть на мгновение ухватиться за мысли в своей голове, осознать всю неминуемость произошедшего, что это в буквальном смысле сводило с ума. Юка прижалась торсом к коленям, обхватывая себя за плечи и раскачиваясь из стороны в сторону, как умалишенная. А взгляд каждый раз цепляется за кровавые капли на голом полу ее камеры, не давая хоть на секунду забыться в самообмане. Девчонка бесповоротно тонет в собственных рыданиях, чувствуя, как внутренности превращаются в пепел, а истерзанное тело желает только одного: избавления.        Сумерки, в которых она всегда жила, имея возможность время от времени дотронуться до светлого, за несколько часов превратились в неприглядную ночь, полную нескончаемых кошмаров, где ее каждый раз настигали монстры. Отчаянно хотелось подставить горло их острым когтям.