Я хочу сказать, что...

Мы так стремимся разобраться в отношениях с другими людьми, но слишком редко задаемся вопросом: что происходит в наших отношениях с самими собой?

~~~       Распахнувшиеся двери лифта выпускают меня на этаж. Я поднимаю руку, словно пытаясь, отодвинуть их быстрее и выношусь во вне. Запястья касается капля растаявшего снега: все пальто усыпано ими, словно конфети, и я перебарываю желание встряхнуться, бродячим псом. Я, наконец, нашла тебя. И я готова обсудить с тобой нашу проблему.       Я не искала тебя. Но случайно нашла.       Мое сердце колотится где-то в горле. Ты незримо сопровождал меня, кажется, всю мою жизнь, но теперь я могу идентифицировать тебя. Я знаю, где ты.       Заполошно оглядываюсь. Под ботинками мягкий, алый ковёр, а с потолка ко мне тянутся хрустальные люстры. Богатство и роскошь. Статусность. В этом весь ты — теперь я знаю, что это ты. Далеко впереди меня ждёт приоткрытая дверь. В череде множества запертых, она выделяется и кричит мне, чтобы я подошла. Вбивая пятки в пол, я несусь к ней на всех парах. Я тороплюсь. Мое сердце заполошный бьется где-то внутри моего горла.       Полы пальто мечутся, взлетают — мое рвение и моя скорость привносит в них тревогу. Это моя тревога? Или твоя?       Это наша тревога. Одна на двоих.       Толстая, широкая дверь, что звала меня, приоткрытая, похоже, пуленепробиваемая, но я распахиваю ее с такой легкостью, словно она бумажная. За ней полумрак твоей прихожей и лишь одна вещь: на кованном, искусном крючке висит дорогое кашемировое пальто. Роскошь и богатство — это все твоё, но оно живет во мне, перешептывается со мной. Я захожу в прихожую и закрываю за собой дверь. Во мне нет страха остаться тут на века, ведь я знаю, что ты не причинишь мне вред.       Но у нас есть проблема. Для нас пришло время поговорить.       Стряхиваю расстегнутое, потяжелевшее от влаги пальто и вешаю его на соседний крючок. Здесь их всего два — две львиные, яростные головы с высунутым языком. Я касаюсь холодного металла пальцами, веду по львиным глазам, загипнотизированная ими.       Твои глаза такие же. Я не видела их, но точно знаю — холодные и жестокие, вот какие у тебя глаза.       Поворачиваю голову, чувствуя, как остывает мое рвение. Этот бесстрашный порыв, познакомиться и поговорить, быстро сходит на нет. Густой сумрак твоей пустой, громадной гостиной навевает на меня страх. А попытка разглядеть источники света не приносит ни единого результата. Гостиную освещают огни лишь ночного города. Они пронзают широкие панорамные окна, разрубая слепой сумрак на части. Здесь могло бы быть уютно, но пустота царапает мне сердце. Я делаю шаг вперёд, и он гулко отдаётся под сводами высоких потолков.       Каждый новый шаг, сколь аккуратным бы ни был, не меняет общей картины — я не хочу оповещать тебя о своём приходе, но весь твой мир уже оповестил тебя о нем. Я прохожу сквозь сумрак гостиной, не различая цвета стен и паркета, и замираю на миг на пороге. Впереди темный-темный коридор и череда запертых дверей. Они заколочены досками накрест, и лишь одна живая, дышащая. Под ней полоска тёплого, желтоголово света и со страхом я тяну к ней руку. Только после, наконец, продолжаю идти. Шаги все также гремят и взвывают, а ручка двери ледяная до болезненных ожогов. Я обнимаю ещё шар ладонью и поджимаю губы уперто.       Быть жесткой — я научилась этому у тебя. Но научиться быть жестокой так и не смогла.       Медленно-медленно поворачиваю ее. Мой слух улавливает шорох медленно прокручивающегося механизма. Дверь не заперта. Я открываю ее, забывая до этого сделать вдох. Я забываю, как дышать. Я напугана.       Ты возвышаешься, словно король, за широким, дубовым столом. За твоей спиной в бесконечных окнах раскрывается красота города, но ты смотришь лишь на меня, в упор. А после скалишься.       Ты ждал меня.       Чувствуя, что мои ноги становятся ватными, я делаю невозможно твёрдый шаг внутрь. После второй. Меня обнимает тёплый свет, источаемый твоей настольной лампы — ее ножка из цельного изумруда. Но ее тёплый свет притворство, потому что я чувствую холодок его дыхания.       Комната пуста. Нет ни шкафов, ни зеркал, ни ящиков. Только стол, лампа, твоё кресло и ты. Напротив широкое, мягкое кресло неизвестного цвета на железных ножках, а под ним ковёр. Я знаю этот ковёр: он из моего детства.       Этот ковёр — твоя сентиментальная придурь. Он становится для меня неожиданностью, и я с жадностью разглядываю его, но не замечаю главного. Не замечаю, как прохожу внутрь и как дверь закрывается за мной. Алые, узорные обои, кажется, ядовито смеются мне в лицо, и их смех отражает в твоём ледяном взгляде.       Зачем я пришла сюда?       Вдыхаю, обрывая движение вдоха на середине. В горле ком, но я распрямляю плечи и прохожу глубже. Кресло в центре для меня. Оно ждало меня столь же долго, сколь долго ждал меня ты. Ты знал, что я приду. Ты всегда знал меня лучше других.       Запахнув длинный светлый кардиган и пряча от тебя мое чёрное в цветочек платье, я усаживаюсь в кресло. Медлю, но разрешаю себе откинуться на спинку. Закидываю ногу на ногу. Мне страшно смотреть на тебя, но я уперто поднимаю глаза.       Это твоя упёртость. Я научилась ей у тебя.       На тебе чёрный костюм тройка и идеальная белая рубашка: накрахмаленная и без единой складки. Широкий оскал на губах, а в глазах жесткая, бескомпромиссная тьма. Твои глаза темно-синие и слишком яркие, чтобы быть настоящими.       Но ты настоящий. Ты — это я. И я пришла сюда, чтобы обсудить…       Я не могу раскрыть рта. Ком в горле мешает дышать, но я не могу откашляться, боясь издать хотя бы один звук. Ты выглядишь величественно и статусно, пока я чувствую себя не в своей тарелке. Кресло удобное, но я не чувствую, что дотягиваю до твоего уровня.       Ты не причинишь мне вреда, я знаю. Но.       — Сегодня в чёрном. Что-то празднуешь?       Твой голос — мелкие ледяные осколки, швыряемые бурей мне в лицо. Я поджимаю губы и принимаю этот акт агрессии не закрывая глаз. Поднимаю голову выше, пока отгораживаюсь, скрещиваю руки на груди, крепко сжимая свое плечо.       Перед тобой я беззащитна. Но ведь ты не причинишь мне вреда!       — Наше расставание, милый.       Я иду с козырей. А твой яд льётся у меня изо рта. Вглядываюсь в твоё лицо: сильная нижняя челюсть, прямой нос и идеальные брови. Ты выглядишь, как модель глянцевых мужских журналов. В тебе нет чего-то неидеального или спорного. Ты успешен, богат, умён, красив — трагичная мечта миллионов людей.       А я сижу в давненько купленном, но любимом платье и кардигане, поросшем маленькими, бежевыми катышками. На моих ногах чёрные ботинки со следами соли после ходьбы по снегу, на твоих — дорогие, лакированные туфли. Не придраться, не докопаться, не атаковать. Я не могу сделать ничего из того, что ты можешь сделать в мою сторону.       Ты научил меня смотреть в глубь, но насиловать я у тебя учиться так и не стала.       Моя фраза вызывает у тебя удивление, но уже миг спустя ты запрокидываешь голову и смеёшься. Твой смех злобный, но маняще красивый. Мой любимый антагонист. Ты ведь не должен причинить мне вреда… Каждая мимическая складка, каждая эмоция на твоём лице заостряется после этого мимолетного выброса зловещего веселья. Ты упираешься локтями в стол и складываешь ладони под подбородком, но ты не собираешься молиться. Молиться тебе не кому. Все твои боги мертвы или не существуют. Ты уповаешь только на себя и ты силён.       Правда, силён.       И ты ненавидишь меня. Я вижу твою ненависть ко мне в твоих глазах. Я вижу твою злобу ко мне и твою ко мне агрессию. Закусываю губу нервозно, обкусываю шелушащуюся кожу. Твои губы идеальные, мягкие и по-злобному живые. Ты скалишь их и впиваешься своим взглядом в мои глаза.       — Какое дурное животное навело тебя на эту бредовую мысль, милая? Ты не избавишься от меня. Не будь ещё большей идиоткой, чем уже есть.       Я впиваюсь пальцами в свое плечо крепче. Под ним мягкое, нежное тело полноватой двадцатитрёхлетней девушки. Я смотрю на тебя, опускаю глаза к твоему костюму: уверена, если ты встанешь в полный рост, ты будешь выглядеть идеально. Слепленный из мерзлого льда греческий бог с идеальной фигурой — ты здесь, чтобы тащить нас обоих на себе, потому что я беспомощно и бесправна.       Но я тоже здесь. Потому что у меня появились сомнения.       — Ты слишком заигралась в свою психологию, милая. Я отправил тебя туда, чтобы ты стала сильной, а ты даже не постаралась… Нет-нет, ты даже не подумала о том, чтобы что-то менять и вносить коррективы. Заканчивай с этим и не дури. Ничего путного из тебя не выйдет, это уже понятно.       По моей спине бежит холодок повиновения, и я ёжусь от холода. В комнате тепло, но твой холод пронимает меня до костей. Сжимаю губы крепче и не могу прекратить обкусывать. Меня до невозможности нервирует эта шелушащаяся кожица.       — Я так больше не могу. Нам нужно что-то менять.       Я отвечаю тебе тихо, почти неслышно. Мне страшно говорить тебе это настолько прямо. Я напугана, зашугана, загнанна в угол. Это первая моя встреча с тобой, но я знаю тебя всю свою жизнь. Теперь я знаю тебя в лицо. Ты неожиданно улыбаешься шире, почти нежно, если бы не эти ледяные осколки вместо твоих глаз. Раскинув руки в стороны и словно предлагая мне весь мир, что вокруг, ты откидываешься на спинку кресла. Твой голос звучит надменно и ядовито, когда ты говоришь:       — Нам?! Ох, надо же! Поглядите на неё только?! Столько лет тебе и дела не было, а теперь ты пришла и что-то требуешь? А-ха-ха-ха-ха! Надменная, уродливая сучка. Я тяну тебя за собой годы, только бы ты добилась хоть чего-то. А теперь ты хочешь устанавливать правила? В-а-у. Сколько в тебе наглости, невероятно.       Мне хочется разрыдаться прямо на месте, но я не могу себе такого позволить в твоём присутствии. Я чувствую, что ты добьёшь меня, если увидишь мои слёзы. У меня затекают ноги, и я меняю их местами, вновь закидывая друг на друга. Я вижу, как бросив взгляд на мои бёдра, ты кривишься в отвращении к моему телу. Ты презираешь и ненавидишь меня.       Я так сильно тебя люблю…       — Я хочу выйти в близость. Я хочу… Я больше не могу быть отгороженной от тебя. Я больше не могу быть отгороженной от других людей.       Мы — единое целое. Такими мы должны были быть изначально, но что-то пошло не так. Ты стал моим надменным ядовитым наставником, одно прикосновение к которому с каждым разом делало меня все более жесткой и грубой. Ты был частью меня всю мою жизнь: безнравственный, бесчеловечный и надменный.       Ты смотришь на меня. Прямо в мои глаза. И я вижу, как медленно тебя затапливает ужас, но ты — ловкач и фокусник. За мгновение натянув на лицо очередную маску из многих, ты рывком подаёшься вперёд. Если бы у тебя только были когти, ты вспорол бы ими поверхность стола с удовольствием. Ты был бы рад кинуться на меня и изорвать меня в клочья. Потекла бы кровь… Так было однажды. Дважды, а может быть трижды. Порезы, увечья, боль. Ты избивал меня, я помню это.       Но иногда ты бил себя и это было…       — Ты — идиотка.       Твоя констатация факта звучит с ненавистью. Ярость растекается на твоём языке, но я вижу ужас мелькающий в твоих глазах. Я сдираю зубами ещё клочек собственной кожи с губы и случайно ее прокусываю. Кровавая, густая капля набегает быстро, но в твоих глазах нет сочувствия. Я замечаю на столе салфетки, которых миг назад там не было. Я вижу, что ты не протягиваешь мне ни одной.       Я не беру ни одной тоже, чувствуя, как капля стекает по подбородку. Слизываю ее.       — Зачем все это? Ты просто хочешь, чтобы они увидели, что ты — посредственность? Ты никому не нужна, милая, ты заурядная и бесполезная. Не знаю, где ты понабралась этой дурости, но люди… Ты не интересна им. В тебе нет ничего, что могло бы им понравиться или зацепить их. В тебе нет уникальности. Ты не умна, не красива. У тебя убогие шутки и громадные щёки. Ты думаешь, они скажут тебе что-то другое? Да их воротит, как только ты оказываешься в комнате. Это абсурдно. Дура.       Я жмурюсь и сглатываю. Я не задаюсь и не стану задаваться вопросом, что я здесь делаю. Я люблю тебя, потому что ты — это я сама. Я научилась у тебя многому. Благодаря тебе я достигла всего, что есть у меня сейчас. В глазах копится влага, потому что я чувствую, что ты прав. Я знаю, что ты прав, и я знала это всегда.       И я знаю, что я здесь делаю. Я сомневаюсь в твоих словах.       — Я сделаю это. Но я не хочу терять тебя. Я так сильно тебя…       — Отбрось эту блядскую сентиментальность, милая! Меня начинает тошнить. И мне бесполезно лгать. Ты на любовь не способна, уж поверь мне. Но ты со мной не расстанешься, потому что я все еще тащу тебя, я содержу тебя и я тебя воспитываю! Ты слишком слабая и прогнившая, чтобы отказаться от такого подарка, как я.       Глаза открывать не хочется. Я мягко посасываю прокушенную губу, в деталях изучая вкус собственной крови. Я так сильно не хочу расставаться с тобой. Ты — часть меня. Ты — мой защитник и мой оберег. Ты —мой охранник. Качнув стопой, я поджимаю губы, морщусь, словно от реальной боли. В правом боку неожиданно чувствуется резь. И страх столь сильный, что изнутри тела начинает подниматься дрожь. Я без тебя не смогу.       Но даже если бы и смогла. Я не хочу двигаться дальше без тебя.       — Мне придётся сделать это… Я больше не могу так. Тебе подходит это состояние, но я устала от одиночества. Эта скованность мне больше не по размеру.       Медленно глубоко вдохнув, я распахиваю слезящиеся глаза и смотрю на тебя так храбро, как только могу. Твоё лицо, идеальное и красивое, искажается уродливо в бешенстве. Ты подскакиваешь на месте, заставляя меня вздрогнуть. Я боюсь подниматься, но и оставаться на месте мне не менее страшно. Я жду твоего ответа, впитывая каждую детальку, каждую каплю твоей ярости. Она волнами, радиоактивная, начинает исходить из тебя. Воздух вокруг натягивается, словно тугая тетива.       — Да как ты смеешь. Выставлять. Мне. Условия. Ты…!       Мне требуется секунда, чтобы подорваться с места. Сердце, замеревшее на эти часы и века, вновь чувствуется где-то в горле. Я стискиваю руки в кулаки, только бы не опуститься на пол и не сжаться в комок под твоим яростным взглядом. Я хочу зарыдать.       — Либо ты делаешь это вместе со мной, либо мы прощаемся на век и я делаю это сама. Третьего не дано. Прости…       Я отступаю в сторону. Последнее слово шепчу окровавленными губами. И разворачиваюсь. Запнувшись о кресло, чуть не падаю на подогнувшихся ногах, и все же срываюсь на суматошный, полный ужаса бег. Я больше не могу оставаться здесь. Сердце колотится, как ненормальное. По щекам срываются слёзы.       Вылетев из твоего кабинета, я несусь по темному коридору. Но следом ты не бежишь. Лишь твой голос бьет меня в спину, подталкивая скорее выметаться отсюда, схватить пальто и случайно сорвать петельку у воротника. Ни в коем случае не оборачиваться. Ни в коем случае не останавливаться. Ни в коем случае не рыдать на твоей территории.       — Ты от меня не избавишься, идиотка!