Я хочу сказать, что...

      Бессонная ночь тяжелит голову. Прохаживаюсь по спальне из угла в угол, словно запертый тигр. Мне тесно здесь и страшно. В голове сумбур и помесь мыслей. Они слиплись друг с другом, и я не имею ни малейшего понятия, как их разлепить. Все дела отходят на задний план. Я не могу перестать думать о тебе, о твоих словах и действиях.       Я не могу перестать любить тебя. Я не хочу переставать.       Рассвет занимается далеко у туманного горизонта. Из своего окна я вижу весь город — наш с тобой город. Каждый парк и каждую улочку я могу различить, только взглянув в окно. Обнимаю себя руками. У меня нет никакой возможности остановиться. Нервозность отвоевала мое тело и теперь господствует в нем, не желая спускаться с трона.       За всю ночь у меня так и не получилось заснуть. Я, кажется, читала, а может даже писала что-то — не помню. Запах никотина — где-то там, далеко, ты не мог перестать курить — сопровождал каждое мгновение моей ночи, но я в завязке. Я же в завязке!       Держаться сил больше нет. Я в тревоге и ужасе. Я вижу твою несправедливость ко мне и твою ко мне ненависть теперь. И я не согласна с ними.       Тяну поверх пижамы какую-то старую потрепанную толстовку и выискиваю мятую пачку в ящике комода. Я знала, что когда-нибудь мне понадобится эта заначка. Я научилась у тебя смотреть наперёд. Но смотреть на себя с ненавистью научиться так и не смогла.       Меня переполняет непонимание. Всю нашу жизнь ты был мотиватором. Ты был тем, кто вёл меня за собой, используя рабочие методы, но по всей строгости наказывая за самые мелкие ошибки. Если бы тебя не существовало, меня не было бы тоже. Я училась у тебя. Ты был для меня самым жестким критиком и примером бесконечной борьбы.       Твоя война никогда не заканчивалась, и я с восхищением, снизу вверх взирала на тебя. Ты был моим главным героем. А теперь твоё время прошло.       Тебе больше не с кем воевать.       Пальцы стискивает пачку столь сильно, что она мнётся. Я распахиваю балконную дверь, и снежинки мерным радостным танцем встречают меня. Быстро прячу влажные после душа волосы в капюшон и убираю передние пряди за уши. Руки немного дрожат. Мне не хочется ни спать, ни есть, потому что это нервное возбуждение не оставляет меня.       Я не представляю, как я заставлю тебя изменится.       Но если ты не изменишься, мне придётся уйти.       И мой уход станет предзнаменованием смерти для нас обоих.       Эта печальная картинка в моей голове тяготит мне сердце. Ты — это я, и остаться без собственной части добровольно: непозволительная роскошь для такой слабачки, как я. Быстрыми движениями по колесику зажигалки истираю себе большой палец до боли, а после затягиваюсь. Передний карман толстовки тяготят сигареты и приручённый огонь зажигалки.       Не помню, когда последний раз курила с таким удовольствием. Никотиновый аромат сопровождает меня всегда, и мне он не принадлежит. Это твой аромат, и страшно даже подумать, сколь много ты выкуриваешь за день. Две пачки? Три?       Ты напряжен, и это меня удивляет. Еще ты сентиментален, надо же — перед глазами все еще узорный алый ковёр, что укрывает пол твоего кабинета. Я ворвалась туда вчера, чтобы разобраться, но ни черта не вышло. А вместе с тем твой идеальный образ начал сыпаться перед моими глазами.       Неужели ты тоже всего лишь человек?       Это не укладывается в моей голове. Мы росли в тандеме, где именно я была замухрышкой и дурочкой. Глупая, влюбчивая, смешливо-слезливая. Все это и немного больше ты всегда ненавидел во мне, возвышаясь над всем человеческим и мирским. Ты был идеален во всем. Всегда аккуратен, сдержан, самоуверен. Тебе не нужно было полагаться ни на кого — ледяной осколок моей души.       Ох, как бы мне хотелось сообщить тебе прискорбную весть: глобальное потепление растапливает ледники до основания, и скоро наступит твоя очередь. Если ты не растаешь сам, это солнце уничтожит тебя и покажет, что на самом деле у тебя внутри. Есть ли там что-то вообще.       Только, боюсь, у тебя внутри ничего не найдётся. Ты бесчувственный и пустой. Зато, блять, идеальный. Ну, конечно.       — Опять не спала.       Невольно вздрагиваю от твоего голоса. Он звучит назидательно и обвинительно, но негромко. Скосив взгляд в сторону, вижу твои предплечья и кисти: шерстяная ткань классического костюма впитывает растаявший снег с перил балкона. Мне хочется ядовито усмехнуться и ткнуть тебя носом в твою промашку, но я только затягиваюсь поглубже и шумно выдыхаю дым. Никогда не умела курить тихо, и ты всегда стыдил меня за это. Еще стыдил за выход на балкон в пижаме — а что скажут люди в окнах напротив, если увидят, — и за влажные волосы на морозе.       По правде, легче найти то, за что ты не стыдил бы меня, но таких вещей, кажется, просто не существует.       Я слышу твой вздох. Пытаюсь игнорировать тебя и верю, что, если закрою тебя на балконе, ты исчезнешь так же, как и появился. Но ведь ты не исчезнешь. Не после нашего знакомства. Теперь у меня замечательная перспектива: быть убиваемой не только твоими мыслями в моей голове, но и твоим присутствием рядом. Мне хочется застонать от негодования. И на что только я подписалась?!       — Насколько серьезно твоё намерение…?       Я не сдерживаю грубого «Ха», и тушу бычок о влажные перила. Вышвыриваю его прочь, в пространство, под аккомпанемент твоего искривляющегося лица и предвкушаю речь о неряшливых, мусорящих везде, где попало, свиньях. Не желая поворачиваться к тебе лицом, я достаю ещё одну сигарету и чуть встряхиваю мятую пачку: внутри ещё двенадцать. Слава богу.       Уже чувствую, что так просто ты не уйдёшь. Только вот разговаривать с тобой неожиданно не хочется. Меня протаскивает силком по всем моим к тебе чувствам и терзаниям: положительные нежны и мягки, а отрицательные вспарывают плоть до кости. Мало приятное зрелище. И по ощущениям тоже так себе, если честно.       Я бы хотела высказать тебе все это, но страх грубо берет меня за горло и придушивает. Прекрасно.       На второй сигарете остервенело кручу колесико вновь и в этот раз режу большой палец. Шиплю от боли, еле удержав кончик сигареты зубами. Ты снова вздыхаешь. Порывшись в кармане, неожиданно протягиваешь мне ZIPPO. Я не благодарю, но прекрасно помню эту зажигалку. Если бы не моя скупость и жадность, если бы не твоя ненависть к сентиментальности, на ней сейчас была бы чудная гравировка.       Как в одной из моих работ…       — Да господи, хватит молчать и так громко думать, трусливая идиотка! Я просто пытаюсь тебя защитить! Ты думаешь, оно будет того стоить, а? Вся эта толкотня с людьми, друзья, любовь… Так вот спойлер: не будет. В итоге все закончится, как и всегда. Тебе разобьют сердце и ты, зареванная и болезная, скатишься на самое дно жалости к себе. Так уже было, и ты помнишь, о-о-о, я уверен, ты помнишь это!       Ты взрываешься, вскидываешь руки и несколько невпитавшихся капель влаги с твоего локтя срываются на мою кисть. Я смотрю на них, прищуриваюсь, гипнотизирую — холодные. Сама не замечаю, как горбятся мои плечи и голова чуть опускается.       Я знаю, что ты прав.       Но я знаю кое-что ещё: с Ней у меня получается.       Ты, кажется, ловишь настроение моих мыслей в свое голове, и я втягиваю запах твоего неожиданного отступления. Я чувствую отголоски тебя полно и ярко: оттенки мыслей и чувств, которые раньше были тобой от меня спрятаны, теперь в моей голове и теле. Я медленно широко скалюсь и поднимаю к тебе голову. Быстро скольжу глазами по нахмуренным бровям, поджатым губам и темному взгляду. Ты смотришь куда-то в сторону, пока тебе на нос опускается снежинка.       — С Ней все получается.       Я произношу вслух то, что делает тебя ещё более напряженным. Ты стискиваешь зубы, кривишься, но не сплевываешь вниз с балкона — твоя вышколенная идеальность и манеры не позволят тебе такой вольности. А ты — это я, но я ведь бесполезная и глупая. Я дурная идиотка, и я могу позволить себе бездумно набрать слюны и сплюнуть вниз. Город подернут туманом, и утро слишком раннее. Внизу ни единого прохожего. Густая капля моей слюны ударяется об асфальт слишком громко. А я все равно слышу, как ты почти зубами скрипишь, шепча в ярости:       — Отвратительно.       — Возможно. Но я могу себе это позволить.       Жму плечами и язвительно, горделиво улыбаюсь. Я все равно пойду туда, я все равно разберусь с близостью и людьми, и ты это знаешь. Ты чувствуешь во мне это намерение.       — Это случайность. Ты и Она — случайность.       — Ох, правда? Дважды. Или трижды… Ты был там все то время. Признай, это что-то далекое от удачи. Это…       — Она лжёт тебе. Вот увидишь, Она предаст тебя. Она просто не знает тебя и того, какая ты убогая и бесполезная, Она просто ещё не поняла, какая ты посредственная и скучная, но, когда Она узнаёт…       — Она знает. Уже знает. Она знает, что я слабачка.       Я затягиваюсь поглубже, и с удовольствием смотрю, как тебя коробит. Мы разговариваем о Ней все реже, потому что я научилась отражать все твои нападки и вовремя затыкать тебе рот. Я научилась быть защитницей для других у тебя. Но быть палачом я у тебя учиться так и не стала.       Ты бесишься, пинаешь железные прутья перил своим дорогим ботинком. Капли испугано сыпятся вниз, не готовые к твоей агрессии, но я не сбегаю. Неожиданно чувствую, что могу ее выдержать. Впившись аккуратными, длинными пальцами в прутья, ты опускаешь голову и жмуришься. Мои аргументы о Ней бьют тебя изнутри с нечеловеческой силой. Ты не желаешь мириться с тем, что такие отношения с другими могут быть возможны для нас. Почему?       — Почему?       Я не знаю ответа на вопрос и задаю его вслух. Ты сдавленно, по-животному рычишь, и шерстяная ткань твоего костюма исходит складками на плечах и спине. Я рассматриваю твой затылок, неожиданно ловя себя на мысли: а вдруг у тебя тоже есть уязвимые места?       Проверять слишком страшно, и я на всякий случай делаю небольшой шаг назад. Затягиваюсь, обнимаю себя свободной рукой поперёк живота. Шоколадная прядка моих волос выбивается из-под капюшона. Мне неожиданно становится смешно с нашей парочки: солнце только всходит, а ты — роскошь и богатство — уже бесишься на моем балконе, пока я в пижаме с белыми медведями и в чёрной толстовке курю и хочу засмеяться. Не знаю, как же так вышло, что мы с тобой одно целое.       Ты резко поворачиваешь голову и смотришь на меня с ненавистью. Рычишь мне, диким зверем.       — Она тебя презирает! Она тебя использует и лжёт тебе, а ты, идиотка…       — Не-а. У нас с Ней все хорошо. Так бывает, знаешь. Дружба, все дела. Ну. Ты знаешь…       Ты не знаешь.       Если бы ты мог говорить адекватно, ты бы назвал это безрассудной, глупой храбростью — то, как я неожиданно решилась тебя высмеять. Противопоставить тебе мне нечего, потому что ты знаешь, что я не лгу. Ты видел все моими глазами и все моими ушами слышал. Но принять это ты не в силах.       Рванув ко мне коршуном, ты оказываешься впритык и смотришь снизу вверх. Вытягиваешься исполином. Ты, кажется, готов меня сейчас убить — вижу это по твоему лицу. Мне страшно, но лишь страшно тебя потерять. Я никогда не боялась боли, которую ты можешь мне причинить, и никогда не боялась твоей ненависти, но потерять тебя мне страшно поистине. Я замираю. Отвожу в сторону руку с сигаретой и осторожно стряхиваю пепел прочь. Пока ты злобно, быстро дышишь и смотришь на меня с ненавистью.       Почти.       На миг в твоих глазах мелькает нечто, и меня прошивает до основания удивительная мысль. Мои губы приоткрываются удивленно, а ты уже заметил, зафиксировал, ухватился за мои ощущения и краска сбегает с твоего лица.       — Ты напуган…       Я шепчу на границе тишины, поражено моргаю несколько раз. Ты поднимаешь руку и почти что берёшь меня за горло, но мне нисколько не страшно. Это открытие выворачивает для меня всю твою душу наизнанку.       Оказывается, у тебя есть душа.       — Пошла к черту, идиотка!       Так и не причинив мне вреда, ты разворачиваешься рывком и вылетаешь прочь с балкона. Оглушительно хлопаешь за собой дверью. Я что-то поражённой шепчу, а после зажимаю ладонью рот, будто боясь, что ты услышишь. Весь твой идеальный образ разлетается на осколки перед моим внутренним взором. Ты чувствуешь страх. Теперь я знаю, что ты чувствуешь.